Другая любовь. Дедушка и внучка

      Тихий стук в дверь.       Люциус до сих пор не привык к этому тихому робкому стуку. Ему кажется, что это как будто лишнее, ненужное, но понимает, что в воспитании внучки важный организационный момент — его нельзя просто выбросить из жизни. И он официально произнёс:       — Войдите.       Дверь тихонько приоткрылась, и первым, кто вбежал в кабинет, был белоснежный юркий хорёк. Люциус закатил глаза и вздохнул.       Но следом, осторожно неся в маленьких руках серебряный поднос, вошла Грейнджи. Она замерла у входа, а хорёк моментально взлетел на своё излюбленное место в этом кабинете — правое плечо Люциуса — и там собирался свернуться калачиком, но хозяин помещения взмахнул палочкой и бережно перенёс зверька в стоящую под столом корзинку с войлочной подстилкой, где Мико и пристроилась.       — Вы не заняты, дедушка? — почти манерно спросила семилетняя внучка, и Люциус с трудом не расплылся в улыбке.       До чего умилительно выглядят её попытки изобразить настоящую леди. Будто он не знает, какие вензеля вытворяет эта девчушка в окружении брата и дядюшек.       — Рад прерваться ради вашего общества, милая леди, — благосклонно кивнул Люциус, и Грейнджи, чуть ускорив шаг, в нетерпении устремилась к его рабочему столу. Но, тут же опомнившись, сдержала расплывающуюся улыбку и замедлилась, продолжая соблюдать этикет.       — Я приготовила для вас имбирное печенье и горячий шоколад, — спокойно произнесла малышка, осторожно поставив поднос с лакомствами на стол, но тут же её прорвало: — Дедушка! У меня получилось! — Она подпрыгнула, хлопнула в ладошки и стала быстро выставлять на стол большую чашку какао и вазочку с разными ароматными фигурками, украшенными белоснежной глазурью. — Я знаю, — быстро говорила она, — вы бы хотели провести время в гостиной со всеми, но я не могла больше ждать, и мама мне разрешила. Пожалуйста, попробуй!                         Её карие глазки горели нетерпением и волнением. Люциусу казалось, что с каждым годом Грейнджи становилась всё более эмоциональной и по-настоящему переживающей девочкой. Прежде все её поступки были детскими и простыми. Грейнджи любила похвалу, но только последние пару лет она стала по-настоящему в этом нуждаться: в одобрении, поддержке и внимании. Для неё особенно важным было мнение взрослых, тогда как дядюшки и брат с их «недалёким» мнением были попросту безразличны.       — О, они выглядят весьма впечатляюще! — искренне довольно улыбнулся Люциус, ощущая, насколько ему самому необходимо подарить внучке своё благорасположение и восхищение. Её улыбка дороже всех сокровищ. — Помнится, в прошлом году вас не допускали к кухне.       — Бабушка Нарцисса волновалась, что я поранюсь, обожгусь, и вообще это не моё дело, — с лёгкой обидой вспомнила Грейнджи. — Бабушка Джин всегда мне разрешает помогать на кухне. Правда, у неё кухня в три раза меньше и там нет эльфов. Но мы с мамой всё-таки уговорили эльфов дать нам похозяйничать, — засмеялась Грейнджи, и Люциус тихо засмеялся, покачав головой.       — Вы с вашей мамой такие самостоятельные леди, — с усмешкой говорил он. — Надеюсь, этих чудных сладостей хватит на всех.       — Конечно! — радостно отвечала она. — Мы напекли очень много, ведь ещё придут крёстные, друзья, родные, — с восторгом отгибала она пальчики по одному. — Но я не могла дождаться! Попробуй! Они очень вкусные.       — Я ни секунды в этом не сомневаюсь, моя дорогая.       — Они все мои! Я делала для тебя и для папы, но папа ещё не вернулся из министерства.       Грейнджи в то же мгновение схватила одно печенье и откусила кусочек.       — Дедушка, вы попробуете? — уже с беспокойством спросила она.       — Непременно, моя дорогая, они весьма аппетитно выглядят, — улыбнулся он и потянулся к хрустальной вазочке.       Грейнджи в ожидании проводила красивое печенье в форме рукавички до самого рта дедушки.       Он эстетично откусил кусочек, задумчиво, очень медленно, прожевал и после с наслаждением прикрыл веки.       — Ммм... — еле слышно протянул Люциус. — Это самое вкусное рождественское угощение, что я когда-либо вкушал, моя дорогая.       Грейнджи будто снова начала дышать, и её сияющая улыбка озарила белоснежное личико, обрамлённое светлыми завитками.       — Правда вкусное? — почти взвизгнула она.       — Восхитительно! Просто тает во рту. Я вспоминаю те дни, когда мы с вами пили игрушечный чай с игрушечными сладостями...       — Когда?! — очень удивилась Грейнджи.       — О, вы тогда были совсем крошкой, сердце моё. — Грейнджи в ту же секунду плюхнулась в кресло, стоящее наискосок и, как это было всегда, приготовилась слушать. Люциус тем временем отпил горячего шоколада из красивой фарфоровой чашки. — Кажется, вам ещё не было и двух лет. Уже тогда вы были самой настоящей леди, угощавшей дедушку игрушечным печеньем.       Грейнджи засмеялась, прикрыв рот ладошкой, и в тот же момент хорёк, выпрыгнувший из-под стола, вмиг вскарабкался к ней на колени и улёгся в мягких складках шерстяного платья.       Улыбка девочки растворилась, и Люциус, скрывшись за широкой чашкой, заметил её грусть. Грейнджи ласково гладила зверька, а тот с удовольствием закрыл глазки.       — Вас что-то беспокоит, моя дорогая? Ваше угощение вышло замечательным...       — Мне кажется, папа не любит Мико, — тихо проговорила девочка и печально вздохнула, с нежностью глядя на зверька.       — О, ну что вы... — с сомнением протянул Люциус. — Ваш папа любит всё, что касается его принцессы. Ваши увлечения, игрушки, рисунки, даже Малыша, хоть он его к себе никогда не подпустит. А уж Мико...       — Папа будто обижается на неё, — чуть повысила голос Грейнджи. — Она такая хорошая, добрая и красивая. Мико никогда никого не кусала! Но папа так на неё смотрит, будто... обижается.       Люциус редко сожалеет о своих решениях... в последнее время. Прежде таких моментов было намного больше. Однако это, как и прежде, для него самого кажется неоднозначным.       Он помнит, как сильно злился на сына, когда в его гениальной голове возникла фантазия, подарить внучке белого хорька. О-о! Люциус знал, на что шёл! Знал, что Драко оскорбит и больно заденет его поступок, но соблазн поставить упрямого старшего сына на место, был намного больше. Да и что скрывать, Люциус безмерно хотел порадовать внучку. Грейнджи так давно хотела белого хорька, но лишь детская обида Драко сдерживала от этого шага. Досада Люциуса взяла верх, и теперь ему приходилось жить с этим двойственным решением.       — Почему папа не любит Мико? — с надеждой спросила Грейнджи, будто ожидала, что дедушка обязательно её успокоит и убедит, что это не так. Люциус не хотел лгать любимой внучке, но и причинить ей боль считал невозможным.       — Видите ли, дорогая, — вздохнул он и сделал ещё глоток горячего шоколада, будто рассчитывал почерпнуть в нём хоть немного мудрости для верного ответа, — только ваш отец в состоянии разрешить этот вопрос. Возможно, вы ошибаетесь...       — Нет, я знаю, — упрямо продолжала Грейнджи, и этим до боли напомнила свою своенравную маму — Гермиону. — Папа каждый раз морщится, будто от неё плохо пахнет, но это не так. Она чистюля. И она послушная. Папе не нравилось, что она пыталась на него залезть, и я её отучила. Но он всё равно морщится.       Люциус вздохнул, покачал головой, а Грейнджи продолжала, неожиданно перейдя на шёпот:       — Я случайно слышала, как мама говорила папе, что хорёк — это не самое страшное, что с ним случалось в детстве. Дедушка... Что случилось с папой в детстве? Почему он не любит хорьков?       — А почему вы сами не спросили у папы, моя дорогая? — также понизив голос до шёпота, уточнил Люциус. — Ведь, если ваш отец об этом не говорит, значит, так надо.       — Я не могу спросить, я же подслушала... — Грейнджи заволновалась, вздохнула.       Люциус видел, как терзают малышку сомнения и противоречия. Такая маленькая, растерянная и беспомощная в своём любопытстве. Почему-то дедушка был уверен, что родители будут скрывать эту историю до тех пор, пока она не всплывёт где-нибудь в Хогвартсе. А поведает её какой-нибудь болтливый студент, который услышал байку от своих родителей — бывших сокурсников Драко и Гермионы. Какое будет унижение...       Да, он знал, что дети подобного не одобрят, но решил взять ответственность на себя.       — Я расскажу вам, сердце моё, одну маленькую историю, — вкрадчиво начал Люциус, — но пообещайте, что никогда не станете смеяться и никому об этом не расскажете.       Глазки Грейнджи засияли азартом.       — Я никому не скажу и не засмеюсь! — уверенно заявила она.       — Что ж, — набираясь мужества, заговорил Люциус, тщательно подбирая слова. — Вы знаете, что прежде — в далёком детстве — ваш папа не ладил с Гарри Поттером и его друзьями?       — Папа даже с мамой ссорился и с дядей Роном! — заговорщически подтвердила Грейнджи.       — Хорошо, что вы в курсе, моя дорогая. Так вот. Однажды ваш папа и Гарри Поттер сильно повздорили. Неожиданно появился злой волшебник, — Люциус тут же перешёл на шёпот, — и заколдовал вашего отца. Превратил... в белого хорька.       — Ах! — Грейнджи зажала рот обеими ручками и глаза её стали огромными, как никогда. А потом она резко опустила руки, личико её стало очень сердитым, и девочка возмутилась: — Как он посмел?! Разве так можно?!       — Конечно, нельзя, — со скорбью вздохнул Люциус. — Но ведь это был злой волшебник, и он очень обидел вашего папу.       Люциус ощутил укол в груди. Что-то холодное будто вползло в душу. «Кто из злых волшебников злее?» — возник внезапный вопрос.       — А кто его расколдовал? — взволнованно спросила Грейнджи. — Это была мама?       — Ну что вы! Ваша мама тогда сама ещё была ребёнком.       — Тогда кто? Добрый волшебник?       — Да-а... — нехотя протянул Люциус, вспоминая суровую физиономию Минервы Макгонагалл.       — Надеюсь, Добрый волшебник наказал злого, — сердито добавила девочка.       — Не особо. Хотя надо было.       — Вот почему папа не любит Мико, — понурилась Грейнджи. — Папа обижается на того злого волшебника.       Чистое, доброе дитя... Люциус и думать забыл о чувстве, которое уже испытал однажды, обидев сына и его жену.        Грейнджи... Только она способна видеть и показывать Люциусу самого себя — его внутреннее уродство, о котором внучка даже не подозревает.       Тихо глубоко вдохнув, дедушка поднялся из кресла, приблизился к погрустневшей внучке и присел перед ней на корточки. Её маленькие пальчики гладили белоснежную шёрстку зверька, и Люциус бережно накрыл её ладошку.       — Я уверен, когда ваш папа простит злого волшебника, он обязательно полюбит Мико. Люциус сдержанно улыбнулся, когда Грейнджи с сомнением взглянула на дедушку.       — Хотите, я поговорю с вашим папой? — В карих глазах зародилась надежда.       — Спасибо, дедушка! — Грейнджи тут же обхватила его за шею и чмокнула в щёку, чуть не стряхнув хорька со своих колен.        Сильное волнение охватило душу. На что он только что подписался... Лучше бы никогда не дарил внучке этого несчастного хорька. Но ведь она так мечтала, так хотела. Момент для подарка был выбран точно неудачно.       Грейнджи отстранилась, весёлым взглядом снова удручая дедушку, и он, взяв её тёплые ладошки в свои огромные ладони, прошептал:       — Прошу вас, сердце моё, не говорите папе, что знаете о случившемся. Возможно, однажды он или мама сами вам расскажут, но пока это будет нашей тайной, хорошо?       Её личико моментально изменилось.       — Хорошо! — со всей серьёзностью кивнула внучка. — Я никому не скажу.       Люциус улыбнулся, очень слабо рассчитывая на то, что семилетняя девочка по-настоящему сможет хранить их разговор в секрете. Он был почти уверен, что через день-два, об этом будут знать все дети в доме, и отношения со старшим сыном испортятся ещё больше.        На душе было скверно, но он видел то, что было важно: Грейнджи больше не грустила. Как же хотелось избавиться от этой тяжёлой повинности — говорить с сыном. Особенно... просить прощения. Люциус ненавидел извиняться, но понимал, что это именно тот неизбежный случай.        Полгода прошло с того дня, как он подарил внучке хорька, и с тех пор его душа не знала покоя. При каждой встрече с сыном: за столом, в общих комнатах и коридорах, он ощущал исходящий от Драко холод. Это было больно, как тогда, когда сын по его вине был вынужден принять метку Волан-де-Морта. Люциус старался не замечать происходящее, но это было слишком сложно.        Злой волшебник должен исправить ошибку. Ради семьи. Ради маленькой, доброй девочки —чистой души любимой внучки.       В гостиной царила предпраздничная атмосфера. Мальчики, немного увлёкшись, позабыли об этикете и бесцеремонно таскали из большой вазы имбирное печенье, повсюду крошили, смеялись и наряжали огромную ель под руководством Нарциссы и Гермионы. Люциусу нравилась эта суета.       Драко, уютно устроившись в кресле, потягивал горячий шоколад, с улыбкой наблюдая за сыном, братьями и любимой женой.       Лео и Орион то и дело руководили племянником Эриданом, пока не появилась Грейнджи.       Драко на мгновение замер, и Люциус немного занервничал.       — А где же Мико? — удивлённо приподнял брови Драко. — Она всегда приходит раньше хозяйки.       На мгновение Грейнджи будто растерялась, но потом, мельком взглянув на дедушку, с расстановкой произнесла:       — Я подумала, что она будет лазать по дереву и всё испортит. Я... не хотела тебя огорчать.       Малышка смутилась, опустила глаза, а Драко тут же поднялся со своего места и направился к дочке. Грейнджи с обожанием смотрела на отца, когда он присел перед ней на корточки и погладил её плечи.       — Спасибо, моя радость, — тихо сказал он, — я очень ценю твою заботу.       «И мудрость», — хотел бы добавить Люциус, но промолчал.        Перед Рождеством он хотел примириться со старшим сыном, и сейчас, после поступка Грейнджи, его решение будто стало ещё более весомым. Он наблюдал, как она с огромной нежностью обняла папу, положив голову ему на плечо, как улыбались в умилении Нарцисса и Гермиона.        Он в который раз убедился, что внучка принесла в его жизнь то, чего никогда не было прежде.