ανάγκη

      Последнее, что помнила Эсмеральда — кинжал, занесённый над Фебом, и лицо, изуродованное ужасной гримасой. Сейчас же она не видела ничего. Девушка забыла, как дышать, и глядела, не двигая ни единым мускулом, вперёд в пустоту. Неужели это конец? Неужели они теперь мертвы? Она и её Феб теперь погибли? Тела остались в том кабаке, но души теперь навсегда освобождены от бренностей жизни. Теперь они могут забыть Флёр-де-Лис и того жуткого священника — тени, заслоняющие солнце их любви.       Но ни намёка на солнце не было, как бы ни вглядывалась цыганка, ни единого, даже самого блеклого луча не пробивалось сквозь кромешную темноту. Вот она смерть: ни Рая, ни Ада, ничего, будто пустота, обволакивающая, в которой Эсмеральде предстояло провести целую вечность. И она была согласна на это. На всё, что угодно, если Феб будет рядом. Но сейчас его не было. И это было жутко — в этой пустоте она одна. Её одолела паника. Если Феб не здесь, если он жив, сколько лет ей придётся ждать, сколько страдать от бесконечного одиночества, разливающегося непроглядной мглой вокруг неё. А если он мёртв и так же одинок, как и она? Тогда целую вечность она будет вынуждена провести в разлуке с любимым.       Ждать и не дожидаться. Вспоминать и сходить с ума. Мечтать и верить в эти безумные, невозможные картинки их бесконечного счастья, растворяющиеся в вечном одиночестве. Как долго ей придётся ждать, чтобы узнать, был ли в этом ожидании смысл? Сможет ли она дождаться? Как ждать в мире, в котором нет времени? Чего ей ждать? Старого отставного офицера, которым Феб покинет мир живых, или того же героя, который спас её когда-то, но долго не мог найти в этой тьме?       Когда закружилась голова, Эсмеральда осмелилась на первый вдох. Липкий, густой, оставляющий в горле неприятное ощущение, холод наполнил лёгкие девушки. Воздух был мерзкий, с запахом влаги и плесени. Его хотелось быстрее выдохнуть, откашлять. Именно так и пахло одиночество.       Этот вдох вернул её в реальность, если она ещё существовала после смерти. Девушка словно вынырнула из воды, избежав утопления. Как ветром над рекой её окатило прохладой. Тогда она поняла, её окружает не пустота, а самый настоящий воздух. И каким бы отвратительным он ни был, она теперь жадно глотала его, будто рыба, упавшая на лёд. Но мёртвые не дышат. Им не нужно больше поддерживать в себе жизнь. Задохнуться может только тело, но душе такие потребности неведомы.       Тогда в её голову закралась мысль, которая сначала звучала, как бред сумасшедшего: «А вдруг я жива?». Но этого не могло быть. Она своими глазами видела кинжал, видела лицо убийцы. Она была уверена, что мертва. Но вдоволь надышавшись гадким воздухом, цыганка смогла снова мыслить здраво, ощущать мир вокруг неё. И теперь она была уверена, что чувствовала под собой что-то жёсткое и ещё более холодное, чем воздух. Она не просто находилась в пустоте, не летала. Она лежала. Лежала и чувствовала, как в бок упирается камушек, как неприятно ощущается прикосновение холодного камня к обнажённой коже рук. Чувствовала своё тело. Своё смертное тело.       «Я жива!» — пронеслось у неё в голове. Только она не знала, хорошо это или плохо. Если Феб тоже жив, то он несомненно придёт за ней, отыщет, где бы она ни была. Но если он мёртв, она хотела уйти с ним. Тем более, что мысль о смерти уже не казалось такой страшной, после того, как она проснулась мёртвой здесь. Жизнь вернулась к ней, как бы не старался убийца с кинжалом, но одиночество никуда не делось. Пустота хоть и заполнилась воздухом, но ничто не сможет вытеснить её тоску и страх.       Эсмеральда протянула руку, чтобы проверить, что есть вокруг неё, но кроме голого камня она ничего не нащупала. Она подняла руку над собой и, поняв, что вставать безопасно, постаралась подняться на ноги. И вот снова живое тело дало о себе знать. Её голова закружилась, не успела она распрямить колен, а в ушах противно зазвенело. Как будто стальные пластины сдавливали её виски. Цыганка упёрлась руками в стену и опустила голову, будто пряталась от света, которого здесь нет. Хотелось снова опуститься на пол и лечь, но что-то не давало Эсмеральде сломаться. Это была любовь к Фебу и надежда, что он вот-вот придёт и вызволит её.       Словно выбитые сильным ударом, все мысли вылетели из больной головы девушки, и она осталась стоять так, опираясь на стену, просто потому, что она не понимала ни как унять боль, ни что делать дальше. Она уткнулась лбом в камень. Холод пусть и не убрал боль, но мгновенно отрезвил её.       «Где бы я ни была, надо отсюда выбираться» — подумала девушка, не отстраняясь от стены. Единственное место, которое могло так выглядеть — это темница. Но как? За что? Неужели за танцы на Соборной площади? Это же такая ерунда. Даже горожане были не против них, а городские стражники кидали ей за это монеты. Не нужно гадать, всё равно нет никаких гарантий, что она окажется права, нужно дождаться кого-то из людей и спросить, не оставят же её тут без еды и воды.       Тогда девушка постаралась взять себя в руки. Каждое движение удавалось ей с большим усилием и отзывалось новой волной головной боли. Но Эсмеральда продолжала этот бой. Одной рукой она всё же держалась за стену. Не только чтобы не упасть, но и чтобы знать, куда она идёт. Она не успела сделать и пяти небольших шагов, как упёрлась в угол, где нащупала ногами какую-то большую палку и тряпку. Сделав шаг вдоль другой стены, она споткнулась обо что-то железное, а когда нагнулась поставить это обратно, поняла, что это было ведро или таз. Она не в темнице, а в подсобке для швабр.       Вдруг раздался звон. Не такой, как в прошлый раз, куда более громкий, и он был вовсе не противный, он напоминал музыку. Она возвещала прихожан о начале службы. Звуки переливались, сплетались в мелодию. Эта мелодия понравилась бы Эсмеральде, если бы каждый звук не отзывался ударом по виску и новой порцией и без того сильной боли. Девушка прильнула спиной к холодной стене и села на пол, закрыв уши руками. Это не помогало. Музыка была настолько громкой, что она могла чувствовать, как ноты отражаются от стен её обители.       Она старалась собраться с силами, но этих самых сил совершенно не было, будто она была тяжело больна или отравлена. Все мышцы болели, как после долгих танцев, а суставы ныли, будто их пытались вывернуть в обратную сторону. Холодный воздух, который отрезвил её несколько минут назад, больше не помогал. Пленница уже привыкла к холоду своей камеры, теперь он был не больше, чем неприятным обстоятельством. Чтобы прийти в чувство в этот раз придётся сделать большое усилие над собой. Главное помнить, для чего она борется, для чего все эти муки.       Она не просто кружит вдоль стен незнакомой кладовки, она идёт навстречу Фебу. Он уже наверняка выяснил где она и спешит на помощь. Может быть, он даже смог обличить её обидчиков и уже заносит меч над их головами. Лишь бы с ним всё было хорошо… Воспоминания о капитане действительно придали Эсмеральде сил. И вот она уже отводит ладони от ушей, становится на колени и, цепляясь кончиками пальцев за ложбинки между камней, поднимается во весь рост. Лучше бы она умерла, мёртвых не терзают боли в теле. Но были бы боли в душе, меркнущая надежда снова увидеть Феба и неизвестность, неопределённость длиною в вечность. Но выбора не было. Боль и душевную, и телесную необходимо было сейчас превозмочь, а вскоре придёт Феб, и всё пройдёт.       И вдруг случилось то, из-за чего она чуть снова не потеряла сознание. Эсмеральде показалось, что в её глаза вонзаются острые ножи, так резко после непроглядной темноты в комнату пробились тонкие полосы света. Они очертили фигуру так, что ясно было, что свет просачивается в щёлки между стеной и дверью, которую девушка до сих пор не нашла.       Вот и он! Он пришёл! Её мучения кончились! Сейчас он войдёт, он разобьёт замок или выбьет деревянные доски и с торжественным грохотом освободит её из этой тюрьмы. Эсмеральда знала, что капитан её любит, не бросит в беде и не бросит доживать эту жизнь в одиночестве, не заставит её ждать себя после смерти. Вот только боль в глазах потихоньку стала проходить, но не слышно было ни лязга ломающегося замка, ни треска дерева, ни единого звука.       Понятно. Он хотел всё сделать тихо, не привлекая внимания, не наводя шума. Очевидно, ведь Феб не глупый и понимает, что не сможет вести Эсмеральду и отбиваться от тех, кто её охраняет, один. Цыганка несколько раз моргнула, потёрла свободной рукой глаза и продолжила идти. Теперь это было намного сложнее: колокола отвлекали, не давали сосредоточиться. Силы девушки уходили на то, чтобы терпеть эту ужасную пульсирующую боль. Осталось каких-то пять шажочков и она будет свободна, и Феб увезёт её далеко отсюда, они будут наконец счастливы вдвоём.       Лучи плясали почти так же резво, как и сама Эсмеральда не так давно на Соборной площади — на свечку дул ветер или спаситель ускорил шаг. Снаружи послышался громкий металлический лязг — перебирали ключами в связке. И вдруг громкий звон. Её уронили. Теперь Феба заметят, его жизнь будет разрушена, а в худшем случае и вовсе отобрана. Сердце девушки пропустило удар, она глубоко шумно вздохнула и сделала несколько уверенных шагов напрямую к двери, потеряв опору-стену. — Феб! — она крикнула со всей силы, так, что её голос отразился от стен и вместе с колокольным звоном впился в виски. — Мой Феб… — почти шептала она.       Но ничего не произошло. Связку просто подняли. Ко всем звукам теперь добавились приглушённые шаги, слишком тихие для офицерских сапог. В душе пленницы всё ещё теплилась надежда, что её капитан разулся специально, чтобы проникнуть в это место, где бы она ни находилась, тихо, но этот крошечные огонёк стремительно угасал и превращался в тлеющий уголёк. — Феб… Молю тебя, Феб… — девушка опустилась на колени и подняла глаза на дверь. Она пыталась убедить себя в том, что увидит там именно его, разутого, без доспехов, раненного, но его. Но верилось в это с трудом. Зачем разуваться, если даже босыми ногами ступаешь уверенно, по-хозяйски, так, что можно услышать через дверь.       Эсмеральда затаила дыхание. По её щеке скатилась слеза страха и безысходности. Крошечная капля оставила блестящий в бледных лучах след на коже и беззвучно упала на пол. Больше слабости девушка себе позволять не хотела. Теперь она одна, никто не придёт ей на помощь, а значит придётся самой себе быть защитой и спасением. Она сжала пальцы в кулаки до побелевших костяшек, чтобы не было видно дрожащих рук, и ровно в тот момент, когда в замке скрипнул ключ, сделала резкий глубокий вдох. — Здравствуй, девушка, — в подсобку зашёл мужчина со свёртком ткани и корзиной еды. — Это твоя постель и еда.       В вошедшем цыганка узнала священника, который следил за ней, в чьих руках она видела кинжал.