ανάγκη

      Эсмеральда не знала, сколько времени уже просидела в своей подсобке. Несколько раз звонили колокола, их голоса, хоть и не ласкали слух, но больше не впивались в виски. Глаза так и не привыкли к непроглядной темноте. Только в тот короткий отрезок времени, когда солнце было в зените и освещало весь собор достаточно ярко, в её кладовку пробивались лучи света ещё бледнее, чем от той свечи.       Но снаружи смеркалось. И когда погасло кровавое зарево на западе, на город стали опускаться сумерки. Сначала Париж окутало малиновой дымкой, затем заволокло сиреневой прохладой. И наконец после того, как последнее облако окрасилось в тёмный, почти чёрный, цвет, на столицу опустилась ночь. Раньше девушка считала бы звёзды на небе, но здесь не было ни окошечка, ни малейшей возможности позвать на помощь. И вот она сидела в углу, положив голову на стену, и предавалась мечтам о Фебе.       Когда цыганка уже задремала, послышался звук приближающихся шагов. Она так устала. Устала бояться. Устала от ломоты в теле. Устала спать на твёрдых холодных кирпичах, что сон не покидал её. Ей чудилось, что это капитан идёт за ней. Эти грёзы, такие сладкие, такие невозможные, не покидали её вплоть до того, как сквозь сон она услышала лязг ключа в замке а затем и скрип старых проржавевших петель, объявляющий о пришествии гостя в её темницу. — Феб! — воскликнула девушка, едва проснувшись, и подорвалась к двери.       Но вошёл вовсе не Феб, а всё тот же священник, что и в прошлый раз. Он, заслышав это мерзкое имя, помрачнел ещё больше. И без того угрюмый, хмурый и суровый, сейчас он больше похож был не на человека, а на страдальческий образ церковной скульптуры. Но даже сейчас он не был и близко таким пугающим, как в ночь, когда занёс кинжал над её любимым. Это жуткое, безумное, обезображенное ненавистью и завистью лицо будет ещё долго смотреть на неё из каждого тёмного угла.       Эсмеральда зло посмотрела на мужчину. Тот в ответ подошёл к ней и положил ладонь ей на плечо. Стало невыносимо мерзко — лишь прикосновения Феба были ей приятны, а этот человек разлучил их и только одному Творцу ведомо, что сделал с ним. Девушка отдёрнула плечо, но священник лишь крепче вцепился в неё хищнической хваткой. Но не смотрел на неё как на жертву, в его взгляде было то, что напугало её ещё сильнее, чем непроглядная темнота, в которой она просыпалась уже второй раз, что-то, что казалось ей знакомым и чуждым одновременно. Это были похоть и любовь.       Да, с желанием на неё смотрело пол Парижа, но с любовью… Она убеждала себя, что так на неё смотрел Феб, но и сама видела, что это не так. Что же теперь будет? Она одна, беззащитна и, как бы ни храбрилась, бессильна против него. Словно вокруг беззащитной мошки, этот паук сплёл вокруг неё липкие сети своих интриг. И мошка старалась не шевелиться, не раскачивать паутину, но это не помогало. Священник очертил пальцем её скулу и плавно провёл по губам. Эсмеральда почувствовала солоноватый вкус его кожи. — Зачем же ты это сделала, девушка? — он вдруг прервал тишину. — Что? — резко ответила цыганка, убирая его руку от своего лица. — Зачем убила того военного? — он даже упоминать его имени не хотел и лишь брезгливо поморщился. — Зачем и меня околдовала?       На лице Эсмеральды с искривлёнными губами и пульсирующей венкой на виске отразилось отвращение. Да как смеет этот маньяк в чём-то её винить! Как его совесть позволяет говорить ей такие мерзкие слова! Он убийца! Он! Но его дрянной язык поворачивается такое говорить… Мысли девушки путались. Только она внушила себе, что Феб жив, как священник говорит, что он убит. Какой-то животный страх за свою жизнь овладел ей, и она с бешеным визгом бросилась на мужчину с кулаками и принялась колотить его по рёбрам.       Но архидьякон оставался на удивление спокойным. Не проронив ни единого слова, он схватил её за запястья и завёл их за её спину. Эсмеральда продолжала брыкаться в его объятиях. Каждый её рывок, каждое движение обжигало плоть, пробуждало чувства, которые доселе архидьякон не испытывал ни к одной женщине. Сейчас, когда они прикасались кожа к коже, он глубоко вдохнул и оттолкнул её к стене. Мысли о грешности человеческой натуры не отпускали его, но с каждой секундой, проведённой в этом полумраке, разбавляемом лишь робким танцем огонька свечи, Клод всё приближался к точке невозврата.       Эсмеральда, приняв своё поражение, села на пол и обхватила руками колени. Её бессильный, поражённый, разбитый взгляд усмирил желание священника и навеял на него тоску. Так и не принятый ею даже после смерти этого солдата, он опустился к ней и сделал жалкую попытку утешить её страдания. Его бледные, холодные ладони легли Эсмеральде на колени. Девушка уже не пыталась сопротивляться, только смиренно отвернулась, чтобы не видеть руки этого монстра там, где совсем недавно лежали руки капитана. — Наивное дитя, — он стал легонько поглаживать её сквозь ткань платья, — ты действительно верила в его любовь? Разве способен на любовь человек, изменяющей своей наречённой? — он взял её за подбородок и развернул лицом к себе. — Разве этот мальчишка знает, что такое любовь? Откуда ведомы этому повесе муки души, когда его тело всегда получает желаемого? — священник схватил её за руку, вскрыв замок, которым она отгородила себя от него. — Вот, коснись! Послушай! — захлёбываясь собственным криком после каждого слова, он приложил её ладонь к своей груди. — Слышишь? Чувствуешь? — он подобрался так близко, что цыганка могла чувствовать его дыхание. — Оно бьётся ради тебя! Одно твоё слово и оно остановится. И оно остановится, если ты не примешь меня, девушка! Твоё проклятье, ведьма, превратило смиренного Божьего раба в твоего верного питомца. Только пожелай, хозяйка моей жизни, и я на коленях буду ползать у твоих ног! — Фролло свободной рукой обхватил её ножку чуть выше стопы.       На столь крохотном расстоянии он мог чувствовать её запах. Ладан. Он объединял их, церковника и цыганку. Праведника и язычницу. Подчинение и веру. Власть и свободу. Этот запах, такой знакомый до сих пор и необычный отныне, дурманил и без того затуманенный разум, расплываясь сладкой дымкой в полутьме. Её одежда, потёртая и заношенная, с такого расстояния уже ничего не прикрывала, и узоры теней, нарисованных её упругой грудью и затвердевшими на холоде сосками плясали в такт танцу пламени свечи. Фролло принялся расстёгивать пуговицы на своей одежде.       Он невесомо коснулся губами её шеи, будто боялся сделать что-то не так. Это не был поцелуй. Клод лишь слепо следовал за таким манящим запахом и приблизился вплотную к Эсмеральде. Она отдёрнулась от него, но бежать было некуда, а по рукам и ногам её сковывали хищные лапы архидьякона. Он жгучим поцелуем припал к коже любимой. Девушка попыталась представить на месте своего мучителя Феба, но такой ненавистный теперь запах ладана, который источал священнослужитель, не давал ей сосредоточиться на военном.       Он отпустил её руки, чтобы коснуться груди, такой мягкой и тёплой, будто в её сердце тоже горел огонь страсти. И Эсмеральда сгорала. Сгорала от стыда, истерзанная похотливыми прикосновениями, жадными, жаждущими поцелуями, оставляющими отметины на её нежной коже. Клод запустил руку под юбку, пробегая кончиками пальцев по её ногам, и, закрыв глаза, пытался вообразить себе, какая она. Раньше он видел её ножки лишь мельком, а сейчас хотел представить прежде, чем узреть. Он обвёл её колено, провёл по жилкам и накрыл её рот своим.       Её губки, мягкие и пухлые, на вкус были слаще любого торта и нежнее даже самого лучшего крема. Хотелось опробовать их, будто они и вправду были десертом, укусить, слизнуть пряную кровь. Но он не хотел навредить ей, только любить, только нежить и ласкать, не давая ни капле её крови пролиться, поэтому просто посасывал её язычок и нижнюю губу.       Та буря эмоций, которая одолевает юношей и которая миновала его два десятка лет назад, настигла его снова с ещё большей, безумной, разрушительной силой. Он мог чувствовать её тепло сквозь ткань сутаны, мог слышать её страдальческие вздохи, которые только больше будоражили разум. Наконец он решился, спустил рукав её платья, обнажая плечо, и, ещё раз вдохнув её манящий запах, впился поцелуем чуть ниже ключицы. Её кожа, солоноватая от пота и горчащая от пыли, сразу вспыхнула румянцем под его губами.       Священник перекинул её юбки через колени, обнажая прелестные ножки. Наконец он мог в деталях рассмотреть их. Эсмеральда закусила губу, пытаясь отвлечься на боль. Фролло спустился к её ногам, как молящий раб к своей госпоже и провёл языком там, где только что были его пальцы. Её запах снова ударил Клоду в голову и он попытался подняться выше, оставляя влажный след на бедре прямо к её лону. Девушка попыталась вернуть ткань на место, но Фролло не позволил, он снова свёл её руки за спиной, нависая над ней так, что теперь она боялась открыть глаза, чтобы не встретиться с его обезумевшим от похоти взглядом. — Полюби меня… — он шептал ей в ухо. — Прими меня в себя, — умолял он, крепче сжимая её дрожащие руки.       Коленом он развёл её ноги и теперь сидел между ними. Беззащитная, загнанная в угол и полуобнажённая Эсмеральда всхлипнула и отвернула лицо к стене, невольно подставляя шею под его пылкие ласки. Клоду раньше не доводилось ни испытывать таких чувств, ни тем более видеть таких картин. Его влажные мечты, пошлые, грешные сны, что преследовали его долгими ночами, вдруг материализовались, и вот она, скрытая от него лишь тонкой тканью и тенью её собственного прекрасного лика, лежит под ним.       Ещё влажные и поблёскивающие слюной синяки на её коже и кровавое месиво её губ означали, что теперь она принадлежит этому человеку и никак не может этого изменить. Ей оставалось только плакать, терпеть, что он слизывает слёзы с её лица и упивается её страхом и слабостью. — Не бойся меня, — шептал он, путаясь в полах своей одежды. — Я сделаю тебя счастливой. Только прими меня! — умолял священник, продолжая расстёгивать пуговицы. — Мы с тобой побываем в раю… — он задыхался от страсти. — Умоляю! Умоляю! Не противься моей любви, и я превращу в твой рай этот грешный мир, — расстегнув сутану до середины, продолжал он.       Жар новой волной окатил его тело, в паху приятно заныло, и священник снял сутану и откинул в сторону лишнюю ткань.       Из-под чёрной сутаны показалась бледная плоть, и Эсмеральда ещё крепче зажмурила глаза и сцепила руки на груди, сохраняя иллюзию защиты. Теперь она явственно чувствовала холодную кожу, где только что была шершавая шерстяная материя. Её отсутствие означало крах всех надежд на и без того эфемерное спасение. Теперь, когда его холод окутывает её, сочится сквозь кожу, а её тепло наполняет каждый сантиметр его тела, концентрируясь в низу живота, Клод знал, что непременно получит её сегодня.       Мужчина запустил руки под задранные до середины бёдер юбки и нежными, массирующими движениями, изучая её, упиваясь ею, стараясь слиться с ней в одно, медленно поднимал их, пока его взору не предстали аккуратные складочки половых губ. Та картина, ради которой он жил в истязаниях долгие месяцы, которая являлась ему каждую ночь с тех пор, как он впервые увидел, как высоко задралась её юбка во время танца на соборной площади. Греховное желание, возбуждение тут же дало о себе знать. Первая блестящая капля предсемени выступила на головке его члена, и тяжёлый вздох сорвался с его губ. Ему хотелось как можно дольше растянуть эту сладостную пытку, получить от этого момента всё возможное удовольствие. Клод стащил её на спину, навис сверху и коснулся её губ.       Поцелуй, начавшийся, как нежное, легкое касание, скоро стал требовательным, солоноватый металлический вкус заполнил оба рта. Вопреки всем попыткам Эсмеральды сомкнуть губы, священник продолжал вторгаться в её рот, жадно поглощая все её стоны, все мольбы о пощаде. Словно Бог, не внемлющий обращениям своих рабов, он продолжал терзать цыганку, то сжимая её плоть до побеления костяшек пальцев, причиняя ей страшные муки, то ласково проводя кончиками пальцев по ложбинкам и бугоркам её тела.       Девушка допускала ту же ошибку, что и привела её к этому состоянию. Он пришёл лишь огорчить её, но глупые попытки бороться, движения, трение, которое они создавали между почти обнаженными телами, как бы девушка не пыталась уворачиваться, одёргиваться от ненавистных рук, каждый её рывок лишь больше распалял его, каждое случайное прикосновение, каждый стон, всхлип, яростный вскрик его тело встречало учащающимся пульсом, гуще и гуще алеющими щеками. Властный рык, глубинный хрип и тяжёлое дыхание в перемешку с отчаянными вскриками заполнили крохотное пространство каморки. От каменных стен тут и там отражалось эхо, вторя вожделению и страху.       Клод запустил руку между её ног и нащупал там чувствительную жемчужинку клитора. Безумный протяжный стон вырвался из его горла. Зверь поймал свою добычу и готовится наконец приступить к трапезе. Каждое новое движение его пальцев, призванное пробудить в цыганке то же желание, что и в нём, получало в ответ лишь беспомощный рёв, бессильные удары по плечам и груди в попытках загнанной антилопы отогнать от себя голодного льва.       Но становилось только хуже. Каждое прикосновение её кулачков, хрупких, тонких пальчиков лишь лили масло в огонь его страсти. Ссадины от её ногтей священник воспринимал как награду, как её ответную страсть, как настойчивый приказ продолжать, желание быть ближе, подлезть по кожу, как он сам сейчас делал с несчастной девушкой. Больше Фролло терпеть не мог, он знал, таких ночей будет ещё много, и он насытится ею сполна, а сегодня он хочет закончить. Клод провёл рукой между мягких, тёплых складок, чтобы беспрепятственно наконец войти в неё. Глаза Эсмеральды наполнились слезами. Последней искрой в ней вспыхнула и тут же погасла надежда. — Феб… — беззвучно прошептала она перед тем, как потерять сознание. Её губы лишь слабо шелохнулись, так, что даже находившийся в сантиметрах от её рта священник не услышал ничего, кроме очередного шумного выдоха.