ромашка

Дурманящее и летнее. В зените. Оно дышит настойчиво и тяжело, опаляя жаром мои хрупкие белые лепестки. Говорят, мы, ромашки полевые, солнце устойчивы и неприхотливы. Говорят, но, кажется, ошибаются. От бессилия клоню стебельки в сторону, стараясь укрыться за соседними лопухами. Но они непреклонно отвернули листья, почуяв, что я по-ромашечьи беззащитно прячусь от раскалённого светила в их широких лапах. ‎ В этот жаркий июльский день, я впервые встретил тебя. Смешного маленького мальчишку, который бежал по полю и тихо хныкал. Ты упал рядом со мной и чуть придавил несколько стеблей. — Ой, прости, ромашка! — говоришь со мной как с человеком и, тут же забыв про слёзы, стараешься закрепить травмированные веточки. Но ты не переживай, мне не больно. Вернее, не было больно ровно до того, как ты уставился на мои неприметные жёлтые сердцевинки своими огромными и бездонно чёрными глазищами. Вдруг капнула солёная слеза прямо на лепесток. Я машинально впитал её. — Я теперь буду защищать тебя, ромашка, — и откуда в детском голосе столько уверенности. А я теперь буду ждать тебя, плакса. Мягко поглаживаешь напитанные нежным и раненые грубым солнцем листья, и я чувствую дрожь, передающуюся от тебя по моим жилкам. Она сигнализирует: «я боюсь ранить тебя‎». Потом долго-долго и забавно рассматриваешь каждую сердцевинку и каждый стебелёк и вдруг вскакиваешь и убегаешь, смешно перепрыгивая через лопухи. Через дюжину жарких порывов ветра снова слышится узнаваемый шум, и вот ты сидишь на земле, прямо у моих корней, с маленькой лейкой. — Тебе жарко, я чувствую, — и поливаешь уже изуродованную сухими трещинами землю. Не знаю, способны ли вы, люди, ощутить как ледяная вода впитывается в корни и поднимается вверх по стеблям, холодными мурашками оживляет тяжёлые головки цветов и наполняет листья. Порой кажется, что с дождём или случайным поливом, открывается второе дыхание. И ты улыбаешься, наблюдая как я раскрываюсь, встаю во весь рост и к солнцу жаркому, но уже не опасному, сердца цветов поворачиваю.

***

Когда ты сказал, что теперь будешь защищать меня, ты не соврал. Почти каждое утро около меня завтракал оладьями или варёным яйцом маленький человечек. Потом гладил мои листья и с неизменно набитым ртом говорил: — Какая же ты красивая, — убегал и возвращался к обеду, а потом к позднему вечеру, пожелать хороших снов. Ты рассказывал мне о том, что происходит в твоей жизни так искренне и увлечённо, словно знал — я слышу. — И потом ка-а-ак бахнет! И слетела половина деревяшек прямо мне на спину и руки! Смотри, — и задираешь футболку, демонстрируя рубцы и ссадины почти на всю спину. Забавный ты, не плачешь, а наоборот будто радуешься такому недоразумению. Потом поворачиваешься и смотришь с широченной улыбкой — правда, радуешься. И вдруг потухаешь как уголёк. — Если бы ты могла отвечать. Вдруг тебе мои глупости не интересны. Я бы послушал, что у тебя в ромашковой жизни там происходит, — недолго молчишь и жалобно просишь. — Расскажи, пожалуйста, — ложишься рядом так робко и подставляешь ухо к листьям так наивно уверенно, что я сдаюсь и рассказываю. Про кусачих муравьёв и про друзей пчёл. Про засуху и ливни. Про жаркое солнце и такой же жаркий ветер. Про вредный лопух, жизнью обиженный так, что не даёт в своих огромных листьях хоть ненадолго укрыться. Я говорю и говорю, а ты молчишь и слушаешь. Думаешь, что слышишь. Веришь, что говорю. — Теперь я буду чаще спрашивать как у тебя дела, ромашка. Спасибо, что рассказала, — целуешь в сердце и убегаешь.

***

Так мы проводим всё лето, пока я не увядаю. Ты плачешь — не знаешь, что через год увидишь меня снова, на том же месте. Я немного элегично грущу, потому что, кажется, наконец нашёл родственную душу и уже скучаю по тебе.

***

Когда последние майские грозы устроили финальный салют и, распугав в округе всех собак, умолкли, я пробился через влажную от свежих дождей землю. Потом быстро вырос и хотел было поскорее распустить цветы, чтобы порадовать тебя, но не успел. — Ромаш-ш-шка! Ты жива, ты выросла-а-а, — и снова бросаешься целовать мои листья и обнимать тонкие, по-новому зелёные стебельки. Ты тоже вырос за год: стал выше, глазами серьёзнее, телом больше. Сколько тебе уже зим? Прошлым летом ты плакался мне, что на твой юбилей не смог приехать отец, значит, тебе было 10, получается, сейчас уже 11 лет. Как время летит. И всё лето мы снова бок о бок. Ты говорил о своём — я впитывал каждой клеточкой, потом я говорил — ты искренне верил, что слышишь. И если бы такое счастье могло длиться вечно: лето за летом! Ведь ты не знаешь, что иссыхаю я уже не от засухи, а от нехватки твоей белой улыбки с кроличьими зубами. От того, что не слышу твой смех заливистый, с ног тебя самого сбивающий. Не заложено природой, чтобы ромашка полевая в человека влюблялась, но что тут попишешь.

***

Проходит ещё несколько лет, ты становишься взрослее, задумчивее. В первый раз соришься с родителями и плачешь здесь, в поле, где никто кроме меня твоих солёных слёз не видит и не впитывает, перенимая боль. И вот тебе 16. Последние два лета ты приходил уж очень редко. Поливал меня исправно, любовью и поцелуями задаривал, но часто убегал. И наконец, летом твоей шестнадцатой зимы, ты примчался ранним утром: — Я смог, ромашка! Поступил! — запыхавшись, валишься на землю рядом со мной. — Два года готовился к тому, чтобы экстерном сдать экзамены и поступить в один из лучших универов страны. Я смог, ромашка! — чуть отворачиваю соцветия, потому что слепит. Не солнце, нет, оно ещё далеко от зенита. Твои глаза. Это уже на десятилетний забавный мальчонка, что хныкал о потерянной игрушке. Это юноша, что исполнил свою мечту. Я бы хотел сейчас прижать тебя искренне-крепко к себе и порадоваться вместе с тобой, но могу лишь склонить стебельки к твоему лицу. И тебе этого достаточно. Привычно реагируешь и трепетно поглаживаешь. — Так глупо, но я всё время, что готовился, думал лишь о тебе. Вернее, о том, что смогу приехать сюда и с тобой поделиться. Ты меня мотивируешь, получается, — смотришь и молчишь, а потом шёпотом. — Спасибо. Этим летом ты приходишь с книгами, тетрадями. Читаешь мне о звёздах и объясняешь простые истины о времени и пространстве. А потом вдруг в июле пропадаешь. Я ищу знакомую макушку неделю, вторую, но её нет. Не слышу заливистого смеха и узнаваемого звука шагов. Тебя просто нет. До самого августа. Потом ты есть. Только не один. Вечером, когда птицы уже отпели, а солнце отпалило и только освещает рисованным золотом поле, я наконец узнаю твой голос вдалеке. Потом вижу макушку, а с ней ещё одну, неизвестную. Ты с девушкой, и вы бежите через поле, держась за руки. На зло ли, не знаю, но оранжевые лучи нарочно волшебно переливаются на ваших счастливых лицах, пока ты не падаешь на стог сена, увлекая девушку за собой. Кажется, всё как раньше, ведь я слышу шумный звонкий смех и даже изредка вижу улыбку, что заменяет свет солнца, но чувствую, как увядаю. С каждой секундой листья опускаются всё ниже, стыдливо прикрывая стебельки, а жалкие соцветия всё-таки прячутся под соседний лопух, не желая мучить взгляд.

***

Конечно, ты приходишь через день. Снова с девушкой. И снова через день. Так ни разу и не взглянув в мою сторону. А потом меня вдруг выдирают с корнем, чтобы засушить для отвара. Да, вот так просто. Разрывают корешки, так старательно тобой поливаемые. Пока несут по улицам деревни, сжимают грубо хрупкие стебельки, тобой оглаженные. А я доживаю последние минуты, глядя на другие, новые пейзажи. Они, если честно, ни в какое сравнение не идут с твоим лицом, которое вдруг возникает в череде деревьев и сараев. Смотришь сначала безразлично, потом, словно что-то понимаешь. Чёрные глазищи твои наполняются ужасом, мои — слезами несуществующими. Меня несут, ты несёшься. Сначала ко мне, потом, отбегая: — Бабушка, вы где эту ромашку сорвали? — Да на старом пшеничном. Чего-йто она торчит одна без дела. В сём году поле перепахивать собираются, а её просто вышвырнут. Так хоть на отвар засушу. — На отвар… Плачешь. Больше ни слова не говоришь, но на поле срываешься. Закрываю жёлтые сердца в последний раз, обвивая уже слабыми листьями поломанные веточки.