ромашка

— … И заодно сходи с ними в библиотеку, забрать учебники. В сообразительности наших новых студентов я не сомневаюсь, но чтобы обошлось без казусов, Чонгук, проконтролируй, пожалуйста. Ректор всегда говорит размеренно и спокойно. Успевает обдумать каждое слово и никогда не льёт воду. Я это давно заметил и, честно говоря, восхищаюсь. И время от времени пытаюсь приучить себя делать также: следить за мыслью, не пытаться выложить всю информацию за 10 секунд. — Хорошо, господин Ли. Я напишу вам, когда мы закончим экскурсию, — дожидаюсь короткого кивка и выныриваю из мягкого кресла, а затем и из кабинета. Студенты по обмену. Их я встречаю каждый семестр. Каждый семестр ректор Ли даёт мне одну и ту же установку. Уже 4 раз я провожу отточенную до секунды экскурсию. Мне это нравится. Прибавляет чувства собственной значимости и банально плюсиков к карме. Сегодня идёт ливень, поэтому кампус — поле лопухов: фирменный цвет нашего вуза — тёмно-зелёный и студенты усеяли поляну зонтами глубокого, почти изумрудного цвета. Мои подопечные ждут у ворот. Забавная группка потерянных лопухов. Делаю глубокий вдох. — Привет, меня зовут Чонгук. Я председатель центра по сопровождению новых студентов, и с этого дня вы в моих цепких лапках, — улыбаюсь. Вижу ответные улыбки: слабые и тихие; с зубами и громким «‎привет!»‎ или просто молчаливые кивки и … несколько голов, оставивших мою реплику без ответа. Пара тёмно-зелёных пятен стоит чуть в стороне, разглядывая облетающую сакуру. — Эй, потеряшки! Один зонт, две головы. Одна — хитрый лопух с наглой ухмылкой, не привлекает внимания, а левее — снежная макушка в горчичном берете. Будто ромашка под крышей зелёного полевого соседа. Колит в груди. Не понимаю. Второй под зонтом смотрит внимательно, как если бы пытается посчитать логарифмическое уравнение в моих глазах. Тоже не понимает. — Чонгук, может, пойдём? Дождь идёт… — жалобливо доносится из толпы. — Да! — получается хрипло. — Да, конечно. Начнём с корпуса А…

***

В груди уже не колит. Просто шкребёт. В мозгу — тоже. Будто нейроны пытаются восстановить какую-то потерянную или забытую цепочку. Шумят, раздражают активной работой, ищут крючок. Я его точно нигде не видел. Кручу в памяти всю жизнь, кадр за кадром. Такого персонажа нет, но нейроны в бешенстве. Лежу так с 10 вечера, перелопатил все старые фотографии, семейный альбом, память телефона. Почему он так странно посмотрел на меня? Потом, во время экскурсии, я старался осторожно, как бы обращаясь ко всей группе, урвать ещё секунду взгляда, запечатать черты, запомнить цвета. Он — тоже. … Бегу куда-то. Ноги знают куда, голове — не нужно. Она считывает пейзажи: старый сарай с дыркой в крыше, овраг с выжженной травой, знакомый запах сена с приторной духотой. Картинка меняется. Поле. В зоне видимого — стога, непаханная земля и куст полевой ромашки. Наблюдаю со стороны за собой маленьким, падающим на колени, тянущимся смешным детским лицом прямо к жёлтым макушкам. Говорящим что-то ромашке, улыбающимся. В ответ растение чуть заметно покачивает стеблями, будто ластится. Потом мягко обвивает руку новыми побегами и слушает. Потом говорит. Голос кажется знакомым: низкий, бархатный, но слегка зажатый. Словно лень напрягать связки. Утром голова ватная, слышу отголоски своего «‎‎если бы ты могла говорить»‎. Я помню этот куст ромашки. У меня всё детство была необъяснимая помешанность на пустом поле на окраине бабушкиной деревни, а точнее, на кусте полевой ромашки, что потерянным сусликом торчала среди голой земли и парочки лопухов. Я тогда думал, что слышу, чувствую растение, а оно — меня. Даже в зрелом возрасте тяжело признавать, что в детстве у тебя не было никого ближе чахлого куста травы.

***

Когда прихожу в себя после ночи, понимаю, что опоздал на первую пару и несусь со всех ног, забыв про завтрак. На кампусе глухая тишина, слышно только громкую какофонию дождя. А у главного входа мнётся белёсая макушка в своём несчастном горчичном берете. Без зонта. — Привет, ты почему без зонта? — подскакиваю сзади и укрываю под своим. — Привет, где-то потерял его в первый же день, — тихий глубокий голос, лёгкая виноватая улыбка. Меня тут же в пот, в висках пульсирует, в голове нейроны чуть не верещат: «‎‎мы знаем его! вспоминай, дурак!»‎. А я, правда, дурак. Стою и смотрю, пытаюсь за что-то зацепиться. Как спросить? «‎Я тебя откуда-то знаю, не напомнишь откуда?‎»‎ Глупо. — Зонтики похожи на лопухи. — Что? — я, кажется, очень глупо выгляжу: бесцеремонно уставился и переспрашиваю, хотя очевидно расслышал. — Зонтики университета, говорю, похожи на лопухи. А у меня с лопухами с самого детства не вяжется. Может, поэтому и потерял, — он говорит тихо и чётко, но к концу фразы будто бы смущается, опускает глаза. Мне нечего ответить. Оба молчим. к дождю добавился ветер и теперь по ногам бьют косые промозглые капли. «‎Мы знакомы, да? Напомни, где мы встречались…‎» — нет, не то. Замечаю, что он переминается с ноги на ногу, — ветер обрызгал штанину. — Ты как ромашка под лопухом, ещё и шатается на ве… Обрываю фразу потому что напротив глаза полные понимания. Смотрит и также пытается нейроны соединить, цепочку восстановить. И не может. Не может ни сам вспомнить, ни сказать. — … на ветру… — замолкаю. — Как тебя зовут? — Техён, — в такт дождю. Если разложить на слоги, можно отбивать это имя под звук капель. — Приятно познакомиться лично, без толпы студентов. Меня Ч… — Чонгук, я помню, — и улыбается. А у меня сердце сжимается, и тут же до размеров солнца взрывается. — Слушай, это какой-то бред, но мне кажется, что … вернее я уверен, что мы с тобой … то есть, я точно не помню, где и когда именно … — тараторю так быстро и отрывисто, что проглатываю половину слов, — … но уверен. Думаю, что уверен… — Что мы с тобой давно знакомы? — поднимаю круглые от удивления глаза и врезаюсь в такие же напротив. — Я тоже подумал об этом, ещё вчера, когда ты подошёл к нам. Скорее даже почувствовал. Но я не знаю, где и когда мы познакомились. И я помню факты о тебе отрывками: любишь астрономию и физику, — отводишь взгляд в угол и чешешь затылок. — Э-э-э, и у тебя на спине есть большой шрам…да? Киваю слегка парализовано. — Больше ничего не помню. А ты обо мне? — Кажется, что знаю о тебе многое, но не могу выразить словами. На языке вертится, а вербально — не могу, — вздыхаю. — Это странно, да? — Да… — молчим. Слушаю дождь и мысленно наигрываю «‎Те-хён, Те-хён. Те-те-хён-хён»‎. Красиво. Твоё имя будто создано для дождя. — Я голодный. Не хочешь поесть? — бархатом вливается в уши. Снова киваю, и мы уходим. — На будущее: во время занятия парадная всегда закрыта. Если опоздал, заходи через западное или северное крыло, их не запирают, — пытаюсь увести тему, разрядить обстановку. Ответа нет. Снова обращаю внимание на звуки — это успокаивает: влажно цокают каблуки твоих туфель — лаковых остроносых великанов, падают последние капли дождя на зонт и где-то на востоке гремит небо. — Ты назвал меня ромашкой. Я опять прослушал. Или сделал вид. — Что? — Ты сказал, что я как ромашка под лопухом, — каблук цокает 3 полных раза. — Это мило, — 2 полных. — Смотри не влюбись в ромашку.