Семицветик

Бечено!

***

      Мужчина стремительно несся по пересеченной местности.       Толстые ветки могучих деревьев гибко гнулись под весом человека. Кора изредка покрывалась мелкими трещинками от сильного удара стопы. Едва заметная сажа ожога от чакры оставалась на испещренной поверхности ветви, принимая очертания протектора подошвы сапога шиноби. Редкие листья и хвойные иглы цеплялись за кончики длинных волос, блеск которых поугас от тонкого слоя дорожной пыли и пыльцы. Руки, отставленные за спину, не препятствовали движениям тела в пространстве и были готовы выхватить из поясных и набедренных сумок оружие. Алая кровь, уже высохшая темными пятнами на ткани чужого костюма, привлекала внимание некоторых насекомых, которые едва почуяв запах пищи уже не поспевали за стремительным шагом человека.       — Стоило ли это таких жертв? — спрашивает старик, возраст которого поражает умы на военном поприще. Быть боеспособным шиноби в пятьдесят девять, да и не просто «боеспособным», а владеющим всеми аспектами ремесла ниндзя на уровне каге — фантастический факт. Сарутоби думал, что с таким многолетнем опытом работы в специфической сфере, его умений будет достаточно для догадки о тайных деяниях своего ученика. Но, видимо, возраст и сложное положение в правительстве все же не позволяют должным образом участвовать в личной жизни своих протеже. К тому же, его внимание пресекалось должным образом, успешно уводя его поиски в противоположную область деятельности. Слишком многих людей, пропавших за последние десятилетия, легко списывали в нукенины или жертвы войны, прошедшей пару лет назад. Стоило обратить внимание на обстоятельства и причины исчезновения шиноби и гражданских. Сарутоби догадывается с чьей подачи и помощью скрылся нелицеприятный факт из обширной биографии Змеиного Саннина.       — Стоило! — утвердительно кивает Орочимару, уже в живую, а не в своих воспоминаниях и фантазиях давая ответ бывшему сенсею.       Все его действия действительно стоили немалой цены. Вопрос будоражащий человечество долгие годы наконец-то маячил на периферии его деятельности.       Еще будучи ребенком, он осознал то, насколько хрупким является человек и их внутренний мир. Стоило руку протянуть, и вот оно — чужая жизнь, все ее существо без остатка, теплиться в холодных ладонях, еще не осознавая всю глубину свой зависимости от чужого решения. Она горит, искриться, дрожит, как пламя спички при сквозняке, и может либо разгореться пожаром, обжигая цепкие руки, либо потухнуть и обласкать неровным жаром нежную кожу.       Власть на чужой судьбой пьянит не хуже вина. Осознание собственного господства подавляет любые другие мысли и чувства, заставляя захлебнуться пенной слюной своего исключительного нарциссизма.       — «Я — шиноби, я — сильный, я — Бог!» — Все кричит о чужой, возвышенной силе, которую не возможно сломить ни волей, ни делом.       Добиться такого результата в свои годы — тяжкий труд, с извилистой дорогой из крови, смертей и идей.       Змеиный Саннин уже и не вспомнит лиц своих родителей.              Они наверняка были. И отец с матерью не погибли по отдельности, уходя из периферии его жизни по одному. Умерли, кажется, оба в один день и час, но на разных заданиях. Отца зарубили ятаганом какие-то грабители, сумевшие высвободиться из веревок и сразу же ударить в спину боевую тройку конвоя. Мать умерла почти мгновенно. Знакомые, — или, быть может, сами друзья-сокомандники? — говорили, что она не мучилась, не осознавая своего конца, умерев от какого-то яда на иглах марионетки мастера-кукловода из Суны.       Лица обоих старших родственников размыты в памяти, словно бы они были частью картины и художник решил исправить работу, мастерком сняв до основания чужие лики, зато отчетливо выжжены в памяти чужие иссиня-черные локоны и стойкий запах трав от рук.       Теперь в его образе существуют эти, наверняка живые, отголоски прошлых воспоминаний.       — «Говорят, что дети похожи на своих родителей, тогда я должен быть так же создан по их образу и подобию». — говорил себе сам маленький шиноби, разглядывая в тусклом зеркале круглое, по девичьи сложенное, лицо с острыми, такими же благородными как у Хьюга и Учиха, чертами и огромными желтыми змеиными глазами, цепляющим взглядом в отражении черные пряди и тонкие кисти рук.       Тогда он мечтал, чтобы от них пахло также резко и сладко. Сейчас же от всего его тела разит разными препаратами и антисептиками, запах которых уже никогда, как он полагал, — местами даже мечтал, — не выветрится.       Друзья тоже остались далеко позади.       Крикливый Джирайя не был таким уж плохим человеком, но он изначально не имел каких-либо благ или богатств, поэтому отчаянно стремился получить к себе пользование обыденные, казалось бы, вещи, маячившие ему перед глазами настоящими сокровищами. Цеплялся за любую возможность проявиться себя и получить похвалу.       Орочимару понимал его лишь отчасти, так же желая получить признание и любовь со стороны, но его собственные неутешительные переживания по поводу родных притупили его стремления искать отношения с другими людьми.       Из-за необдуманных поступков, беловолосый генин часто получал по шапке как в прямом, так и в переносном смысле, заимев не только обширный послужной список негативных отзывов заказчиков, но и кучу шишек, — были даже предположения, что и вмятину, — на свою голову.       Веселый, местами действительно интересный и забавный, он имел необычное свойство находить приключение или создавать оное из ничего, ставшее его неотъемлемым атрибутом в образе.       Второй его напарник, Тсунаде, являлась наследной принцессой клана Сенджу и имела не только симпатичную внешность и огромное состояние, но и неплохую родословную и тяжелую руку, которую применяла от случая к случаю, не замечая своего порою откровенного хамства.       Не имея совести, она от души била по голове Джирайю, иной раз усиливая прием чакрой, или же хватала цепкими пальцами чужие руки, когда Орочимару не успевал ускользнуть из дверного проема внутрь собственного дома, где он мог от чистого желания скрыться от всего мира на долгие недели.       Она была куда тяжелее на характер и не терпела отказов, имея наглость пользоваться не только милым внешним видом, но и высоким происхождением: запрещала сенсею заниматься долгими тренировками в дождь; могла выхватить интересные задания из кипы свитков на столе хокаге; хвасталась новыми вещами перед ними; иной раз напоминала, специально или нет, о своей большой семье, требующую ее внимания.       Стервозная девчонка привлекала внимание к себе.       И не только один Джирайя пытался выловить случайное прикосновение и взгляд красавицы.       — Ты серьезно думаешь, что я полюблю такого, как ты? — не предназначенный ему вопрос, заданный высоким и строгим голосом Тсунаде, все равно оседает где-то на дне истосковавшегося по любви сердца.       Беловолосый дурак снова полез к принцессе, на этот раз насильно возлагая на светлую голову кривой венок и целуя щеку, крадя, как он думал, заслуженную благодарность.       Громкий удар по скуле ладонью заставил Орочимару оторваться от созерцания цветка лекарственного растения, необходимого в огромных количествах для их госпиталя.       Тонкая и маленькая фигура девочки была напряжена, светлые локоны вылезли из тугого хвостика. В волосах застряли цветочки, некоторые пряди начали стремительно темнеть из-за едкого сока растений.       — А что не так, Тсуна-чан? Венок тебе очень идет! И зря ты его сняла! — сразу же насупился мальчик, потирая круглую щеку с ярко—красным отпечатком тонкой ладошки.       — А то, Джирайя-бакка, что я не хочу получать от тебя подарки! Не от тебя, не от кого бы то ни было еще! — длинный палец с острым ногтем уткнулся в нежную кожу, видную в вырезе кимоно напарника, — Мне не нравятся такие мальчишки!       — Какие «такие»? — сразу же спросил блондин, щуря глаза.        Не то, что бы он не имел способности меняться. Все же приходилось играть разные роли на заданиях, причем успешно. Даже Сарутоби-сенсей хвалил его мастерство, оценивая гибкую и выразительную мимику лица и отличную фантазию. Возможно Джирайе было бы под силу сыграть необходимые качества для их химе, возможно ему бы хватило терпения продержаться несколько недель, а то и месяцев, но реальность была такова, что желания самого мальчишки не совпадали с желаниями девчонки.       — Мне нравятся голубоглазые блондины, с добрым взглядом и сердцем! — мечтательно заявила принцесса, даже складывая руки в молящем жесте у сердца, — И ты не подходишь под это описание!       — Отчего же? Волосы? Так я блондин! Глаза? Ну, у меня красивые графитовые. Зато знаешь, как они блестят на солнце?! — мальчик даже поддался ближе, рискуя получить еще одну затрещину, — И я добрый! Сколько раз нес продукты бабушкам? А сколько раз спасал кошек с дерева? Да я и есть доброта в чистом виде!       — А вот и нет!       Скандал набирал новые обороты, но уже уходил в русло предпочтений и внешности.       Сам же Орочимару тоскливо смотрел на цветок. Лекарственная ромашка смотрела в ответ, демонстрируя ярко-желтую сердцевину и белоснежные лепестки, которые казались еще светлее на фоне его темных локонов.       — «Да…» — как-то обреченно вздыхал брюнет, отрывая веточку цветка.       Он даже не блондин. Не такой же беловолосый, как Джи-кун или Дан, который так нравится химе. И глаза у него до ужаса желтые и хищные, не такие наивные, как у все тех же друзей, и фигура у него не мужественная, а такая же тонкая и изящная, как у милейших куноичи его выпуска.       Юной Орочимару тогда еще не догадывался, что его тихая влюбленность станет помешательством, попытки удовлетворить которую будут иметь определенного рода негативные последствия.       Мужчина по своему знал, что в итоге останется совсем один.       Даже попытки его учителя сделать их команду семьей в конечном счете имели другие исходы.       Желание Джираи иметь свою собственную семью стало гиперболизированным стремлением затащить любую женщину, обласкавшим его вниманием, к себе в постель и лицемерным чувством долга перед другими сиротами, попавших в сложные жизненную ситуацию в районе поля его зрения, от того тот и ходил за каждой юбкой, прекрасно осознавая факт своей мужской красоты, и стремился быть эдаким дружком-учителем, своим в доску человеком и доверенным лицом, к которому могли обратиться другие беспризорники. Минато, Какаши, дети из Дождя — были теми детьми, которые поддались настойчивому желанию Джи-куна в патронаже, но стоило им добиться мало мальского успеха, как тот спокойно уходил в сторону и не желал более принимать в жизни учеников непосредственного участия, потому что чужие проблемы пугали, просьбы о помощи раздражали, а ответственность за чужие жизни ощущалась неподъемным грузом на плечах. В итоге Жабий Отшельник так и остался один, лелея мечту о семье с красавицей Тсунаде, которая на протяжении всех тех лет знакомства так и не поддалась на его ухаживания, и с затравленной душой перед учениками, которых он всех не сберег, приводя судьбы каждого к неутешительному исходу.       Тсунаде, не знавшая слова «нет», до последнего оставалась упрямой женщиной, которая, как баран, могла идти только прямой дорогой, разрушая все свои преграды на пути физической силой. Поэтапные потери на войне сделали, и без того слабую перед своими желаниями, принцессу рабыней своих слабостей. Алкоголь смывал слезы, притуплял сосущее чувство потери близких. Она и сама жаловалась, как стремительно ухудшалось ее настроение и здоровье без капли саке, как после долгих попоек она не могла вспомнить ни свое имя, ни род, напрочь пропуская то, что за ее спиной стояли могучие предки, наверняка имевшие куда более горькие и тяжелые судьбы, чем у нее. Сенджу ошибочно думала, что является центром бедствий в этой вселенной, имела незаслуженные потери, в виде двух дедушек и бабушки, родителей, брата и возлюбленного, и ее собственных сил хватило лишь на принятие решения об уходе, буквально оставляя в начале ТМВ остатки клана, в сумме собравших в себя едва ли двадцать человек. Не знавшая слова «нет», блондинка просто собрала всю казну клана, выгребая остатки монет по всем закромам, и ушла со своей названной ученицей, по факту «зверюшкой», оставшуюся тешить ее глубокую боль и любовь своим лицом и фамилией, наплевав на товарищей, на учителя, на свой клан и страну, вычеркивая из своей жизни большую часть прошлого и все шансы на более или менее спокойное будущее.       Учитель был особенно вертлявым человеком, который таки сумел загнать нож поглубже в его сердце.       Сделал его своим учеником, добавив в команду к Джирайе и Тсунаде, он подарил иллюзию семьи и дружбы, постепенно раз за разом вовлекая его на стезю науки, подкрепляя желание узнать как можно больше техник. Поощряя его эксперименты, поиски правды и знания, Хирузен словно бы проверял, какой порок морали готов пройти его ученик, ради достижения большей силы. Хирузен не мог не знать, что в голове у его приближенных подчиненных, не мог не ведать, что твориться в совете, и не мог не замечать того лживого притворства и мнимой доброжелательности в глазах Данзо.       Лаборатория — это не просто одинокая комната с реагентами, вытяжкой и складом. Лаборатория, нормальных масштабов с обширными стеллажами препаратов и лучшим оборудованием, коих по всему миру можно сосчитать по пальцам рук, не могла принадлежать ему просто так, за его отличную службу и склоненную голову перед Волей Огня. Опаснейшие техники преподносились на блюдечке, все его эксперименты строго фиксировались, а нужные результаты изымались, и людей ему приводили на разный вкус, лишь бы не отвлекать гения от своей деятельности. Шимура не мог делать столь масштабные ухищрения в одиночку, ему помогали, и Орочимару прекрасно знал, с чьей доброй руки и воли ему позволяли заниматься мракобесием.       Списать смерть Наваки на случай не получалось, даже перед собой. Хирузен, — черт с ним! — сама Тсунаде доверила ему своего брата, который просто подорвался на ловушке. Не предотвратил, не остановил, не напомнил, и в его силах было окликнуть мальчишку или изловить неугомонного ребенка, напомнив о войне и противниках по близости. Но он этого не сделал, наблюдая со стороны, как генин, опьяненный свободой и серьезным заданием, стремительно несется в чащу и первым же шагом, едва доходя до кустов, наступает на леску, после разрываясь в стороны на горелые куски.       Это не был случай.       Это не была вина врагов.       Орочимару перенимал чужое счастье, как свое собственное, тихо радуясь, что любимая женщина доверила ему своего кровного родича, который подавал не меньшие надежды, чем его старшая сестра или он сам. Орочимару оказался повинен в смерти последнего живого родственника в семье Тсунаде, и поэтому стоически переносил ее слезы, — над трупом, точнее над тем, что от него осталось, над могилой, последующие месяцы после кончины и редкие моменты в часы единения, — и думал, что теперь точно и наверняка должен найти то оружие, которое сможет победить смерть.       Смерть Дана не было делом его рук, но и тут он позволил себе закрыть глаза на умирающего, хотя в его силах была возможность спасти человека от кровопотери. Соответствующие печати, ирьенин-техники и даже кровяные пилюли были в его арсенале, но жгучее удовлетворение от потери еще одного кандидата на сердце химе было сильнее его совести.       Ради любимой можно было постараться и спасти парня.       Можно было.       Орочимару бросил скупые слова утешения блондинке, выпил для галочки вместе с Джирайей и скромно улыбнулся, наблюдая, когда могильщики закапывали гроб. Желтые глаза наблюдали, как упертая женщина запивала горе крепким алкоголем, как она отмахивалась от помощи команды и своих соклановцев, как хватала за тонкие руки Шизуне, в равной степени напуганную одиночеством, и забрала ее к себе, как заведенная в тишине повторяя, как ее лицо похоже на лицо Дана.       Блондинка медленно сходила с ума, отказываясь от признаний и просьб Джи-куна и позволяя себе толкать его, Орочимару, пока тот нес ее безвольное тело на служебную квартиру.       Изъять ее кровь для образцов в лабораторию не составляло особого труда. Как не составило труда бросить всех тех, что когда-то стояли позади него самого. Джирайя, в конечном счете, был опьянен идеей тройки из Дождя, Тсунаде насильно увела племянницу Като с собой, а Хирузен определил своим приемником Минато.       Об последнем не говорят вслух, но жизнерадостный Намикадзе выглядит внушающим доверие, даже большее, чем загадочный мастер ниндзюцу и ведущий медицинский специалист. И это бесит еще сильнее, потому что его, как будто бы он был списанной вещью, простым оружием, «подобрал» Данзо, который, вопреки созданному стереотипу, пришел с честным предложением.       А после — маленькая слабость на грани несбыточного желания.       Сотни клонов, его точных копий, постоянно подвергались разного рода мутациям и улучшениям, в попытках найти тот, менее затратный путь к достижению долголетия и получения максимально выгодных новообразований. Женские особи редко выживали, но они могли продублировать его копии естественным путем через рождение. Такого своего рода инбридинг ухудшал общие показатели здоровья плодов, но частота необычных мутаций сильно возрастала. Мужские особи были на порядок крепче и выносливые, иной раз они могли пережить долгое коматозное состояние и недолговременное отсутствие органов. Они же и подвергались прямым хирургическим вмешательствам. Например плоть Восьмихвостого повысила регенерацию и плотность мышц, но сильно обожгла сформированный очаг чакры и нити чакро-системы. Клоны так же комбинировались с редкими образцами кеккей генкая, создавая воистину интересные результаты.       Выявить из смешанной крови Тсунаде с его собственной здорового эмбриона было делом нескольких суток. Живучую особь подселили в утробу женского клона Орочимару. Сложность процесса состояла в долгом было отслеживании ускоренного процесса беременности и здоровья плода. Да и плод появился на свет специфическим: девочка с бледной кожей, как у него, и блондинистыми волосами в мать. Устойчивая «ян» Сенджу, к тому же усиленную генами Узумаки, позволила образцу существовать не только за счет внутренних физических ресурсов и искусственного питания, но еще и за счет высоких показателей духовной силы в чакре. Эти же мутации повысили плотность мышечной ткани, а его генетические усиления привели к тому, что все суставы плода стали очень гибкими.       Отличной образец. Жаль только, что формирование чакро-системы, точнее ядра, было не завершенным, от того спиралевидный и круглый очаг, типичный для любого шиноби, стал выглядеть как две ленты, концы которых были соединены с чакро-линиями конечностей, а в туловище, аккурат у сердца в груди и у солнечного сплетения в брюшине, расположилось три сплетения. При такой циркуляции чакра поступала неравномерно в голову, что исключало пересадку додзюцу, и расщепляла основные чакро-каналы у «врат» четыре, пять, шесть и восемь. Функционирование органов ставилось под большим вопросом. Человек бы запросто умер мучительной смертью, буквально перегорев от постоянного тока чакры к тенкецу.       Можно было бы попробовать снова создать другой плод. Попытаться создать другого человека, имеющего наследие его и Тсунаде.       Ками смеялись над четными попытками человека создать собственное счастье.       Орочимару запечатал все редкие образцы, рассчитывая сохранить тайну о своей маленькой слабости до лучших времен. В конечном счете, он ничего не терял, потому что препарата для консервации и энергии для установки хватало на поддержания жизнедеятельности до десяти лет.       Комната с образцом была замурована и скрыта фуин. Ни Хьюга, ни Инузука, ни Учиха не смогли бы отыскать ее, ибо фуин создавала помехи в работе по отслеживанию следов чакры в пространстве, на что и полагались все эти кланы. Анко была слишком молода и не опытна, чтобы смочь открыть ее, да и ее разум он постарался зачистить на период последних месяцев, чтобы сведения о всех «испытуемых» и проклятой печати на плече не просочились в массы.       Поэтому, покидая Коноху, он мог спокойно следовать в направлении своей Деревни в Стране Рисовых Полей, даже с учетом погони нескольких отрядов АНБУ и Джирайи.       Но Змеиный Саннин точно не мог ожидать того, что аккурат к часу его побега, в запечатанной комнате созданный им человек разобьет стекло сосуда, высвобождаясь из заточении.       Тонкие строки фуин, тянущиеся по всем плоским поверхностям квадратного сооружения, блестели в свете газовых ламп. Ни один кадзи не размок от влаги, распавшись на чернила и реагенты. Жидкость медленно стекала по шлюзам вдоль стен, ведущих к канализационным сливам.       Ребенок, слабый и изможденный, ползал на коленях, пытаясь собрать остатки сил, стараясь выпрямиться и оглядеться по сторонам.       Препарат мерзко стягивал кожу, лип к волосам, делая их длинными «сосульками», и оставлял в эфире мерзкий запах из комбинации каких-то химических солей. Сзади за ним толстыми трубами-змеями тянулись провода и трубки от аппарата капсулы. Тонкие кисти, едва касаясь катетеров, пытались вырвать пластик и железо из-под кожи. В стрессовой ситуации мозг, почти в состоянии аффекта, пытался избавить тело от вероятной опасности и раздражителей.       Только подавив через силу и боль невероятной волей истерику, светловолосая девочка стала куда аккуратнее вынимать иглы из кожи. Пережимала на запястьях вены, под ее пальцами медленно собиралась струилась кровь. Она тянулась к белым халатам, висевшими ровным рядом у стены, где, предположительно, могла находиться дверь.       Шаги все еще давались со страшной болью в суставах, но медленным ползком девочка все же сумела добраться до нужных вещей, срывая с крючков тряпье, чтобы после распустить белые полотна на бинты.       Жесткая и плотная ткань больно терла кожу, заставляя нежную плоть покрываться мелкими красными кружками. Но могло быть еще хуже, если бы она не смогла своими силами остановить кровотечение, которое бы началось мгновенно после извлечения всех катетеров из вен. Кислородная трубка была выплюнута еще в начале побега, но жесткий пластик, проходящий через трахею, сильно повредил ее.       Вообще, веди она себя куда более спокойно и адекватно, рассуждая над ситуацией по мере поступления проблем, то избавление, насколько это возможно в узкой колбе, от многих зондов происходило бы куда аккуратнее.       В итоге: горло ссадило и любой вздох, как и глотание, отзывались тяжелыми хрипами и кровавым привкусом во рту; все вены что на руках, что ногах ныли, перетянутые длинными лоскутами ткани; желудок громко урчал, сосущее чувство голода не позволяло долго акцентировать внимание на окружение.       — А можно было появиться на лугу с бабочками, а не в сраной лаборатории? — чужой ослабший язык еле двигался в нужном направлении для создания русских слов. Из-за острой боли в легких, которые до сих пор не могли развернуться в полную силу, она заходилась кашлем, — А?! А?!       Но потолок, к которому она обращалась взглядом, оставался все прежним — серым и холодным, и молчаливым. Ками, если они и были в этом мире, то находились так далеко в небесном царстве, что не могли или не хотели обращать свое внимание на несчастную душу, занесенную в этот мир силой извне.       И надпись, словно в издевательство, продолжала висеть где-то перед глазами.

≾_____________⋨⋋⋌≺◊≻⋋⋌⋩______________≿

Добро пожаловать, [Игрок 2920.10.436]

≾_____________⋨⋋⋌≺◊≻⋋⋌⋩______________≿