i was only temporary — my head is emty
Банка пива стояла прямо перед ним, и несмотря на свое несовершеннолетие, он совсем не чувствовал торжества или вседозволенности. Гараж не был местом для тусовки или отдельным личным пространством, как раньше. Сейчас это была просто тёмная комната. И мысли, ох… Его мысли были такими тёмными, что в них легко можно утонуть. Не то чтобы он сопротивлялся. Потому что иногда легче перестать. Легче все взять и отпустить, словно это никогда его не связывало, натирая верёвкой кожу в кровь. И трение этой верёвки, этот тихий шуршащий сухой звук, бесил до зубодробительного скрежета. Майки смотрел, как капля конденсата лениво ползет по банке вниз. Цвет банки был приглушенно-желтым, с отсылкой на пшеницу в составе пива, и если Майки достаточно расфокусирует взгляд, то банка расплывется в золотое пятно, так напоминающее родные сожженые волосы. Послышался чужой, немного надрывный, вздох. Майки отвлёкся и перевел взгляд на сестру.
— Я не понимаю, — прошептала Эма. — Я совсем тебя не понимаю.
Девушка сидела на диване, подтянув к себе колени и обхватив руками свои плечи. Она выглядела бледной и похудевшей, нездоровой. Её глаза были красными и опухшими, а губы сухими и потрескавшимися. Она слизала кровавую каплю.
— Сначала ты такой весь из себя герой, в одиночку с кем-то дерешься, продумываешь планы, откладываешь деньги. А потом запираешься в гараже и целыми днями бухаешь. Не жалко меня, хоть дедушку пожалей. Одного внука ему достаточно. Или что, уже все, сдулся?
Ох, Эма, маленькая милая сестрёнка. Специально нападает и провоцирует, чтобы вытянуть из него хоть какую-то реакцию. Заботливая и дотошная, а ещё чересчур любящая. Прилипчивая и тяжёлая. Удушающая.
Как. Мертвый. Груз.
И все-таки любящая.
Удушающая.
Болезненная, как гнойная
рана.
Майки сковырнул заусенец на большом пальце, а затем потянул кожицу. Кровь медленно заполняла щели в ямке из слоев кожи, набухала, а потом вышла за край, словно река размыла свои берега. Побежала тонкой струёй ниже и ниже.
— Хотела, чтобы я и дальше зарабатывал деньги мордобоем?
— Нет же! Господи, конечно нет. Я просто имею ввиду, что ты ведёшь себя, как будто…
— Что-то случилось? А ничего и не случилось на самом деле? — Майки смотрел на сестру и видел в ней себя. Та же форма лица, тот же нос, те же волосы. Но сегодня она была незнакомкой, которая пришла его добить.
— Я не это хотела сказать, ты же знаешь. Просто твой девиз по жизни: «Вижу цель, не вижу препятствий». А сейчас ты как будто зациклился на одном решении проблемы и не можешь заметить другие. Ты устал, выдохся. Тебе нужно отвлечься, переключиться на что-то позитивное, — она взъерошила свои и без того лохматые волосы. Виновато поджала губы.
— Думаешь? — хмыкнул Майки. Он не стал дожидаться ответа и сразу продолжил. — Я уже потратил большую часть денег. Втюхал мелкой сошке, работающей на Кисаки. Он рассказал мне все, абсолютно все. Я охуел, — Манджиро устало растёр свое лицо рукой. Эма молчала. — Это совсем не тот формат, что я представлял. Трудно даже вообразить, среди каких шишек крутится эта сука. Для таких людей, я не больше салфетки, которой они подотрут свою жопу и выкинут. Томан на фоне этих реально преступных группировок — всего лишь группа детсадовцев. Даже если просто допустить мысль, что я смогу вызволить Такемичи, я понял, что не смогу его сохранить. Эта мразь найдёт его, где бы он ни был. Так что я думаю, это все, — закончил Майки, отрешенно расковыривая ранку на пальце.
— Как — все? — неверяще прошептала Эма.
— Вот так. Все.
Майки слышал, как дыхание Эмы превратилось сначала в тихие хрипы, а потом во всхлипы.
— Нет, — простонала она. — Нет, это не может быть концом. Почему- — она прервалась, чтобы судорожно набрать воздух в лёгкие. — Блять. Почему из всех людей.? Почему из всех чёртовых людей об этом говоришь именно ты? — Эма обхватила рукой свой живот, словно пытаясь задавить в себе всю боль. Манджиро тяжело прикрыл глаза, стараясь абстрагироваться.
— Ты никогда не была глупой, Эма, не начинай сейчас. Даже если бы мне удалось волшебным образом забрать его оттуда, Кисаки знал бы, чьих это рук дело. Ты и дедушка были бы первыми, а после он вырезал бы целый Томан. Это не стоило бы ему ровным счётом ничего. Жизнь дедушки и твоя или жизнь Такемичи. Жизнь нескольких десятков человек или жизнь Такемичи. Он сделал бы выбор не в свою пользу, а я не смогу сделать выбор совсем.
— Ты на самом деле, Господи, ты на самом деле его любишь. И тебя ничего не волнует, когда ты признаешь это вот так?
— Правда думаешь, что я переживаю за то, гей я или нет. Я могу быть сраным педиком и шлюханом, но когда я представляю чужие члены — я ничего не чувствую. Это работает только с Такемичи. Ни с кем другим. Он был первым и будет последним.
— Но я переживаю, пиздец как. Ты говоришь так, словно завтра не наступит. Тебя может отловить другая банда и избить до смерти, если они узнают этот слух. И Казутора, он же?
— Плевать я хотел на него. Больше скажу, если он нашёл бы волшебный способ спасти Такемичи, я бы съебался с его пути. А насчёт остального… Скажем так, я думаю, что скоро мои завтра прекратятся.
Повисла тишина. Майки не спешил её прерывать. Его тело горело, а верёвка продолжала впиваться и натирать открытое мясо.
— В каком смысле? — как-то отрешенно спросила Эма.
— Иногда я представляю, что Такемичи уже умер. Без всяких преободрений. Просто обдумываю эту мысль. И понимаю, что без него ничего не имеет смысла. У тебя есть дедушка и Дракен. Другие ребята имеют более важных людей в своей жизни. А я просто существую, без какой-либо цели, но с постоянной болью. Это так невыносимо. Временами я чувствую, как схожу с ума. Тьма заполняет меня: проникает в вены, смешивается с кровью, питает глаза, душит лёгкие, а покидает через слезы. Я ощущаю в себе такую сильную ярость, что в моей голове только одна мысль: «я могу убить». А потом умоляю самого себя. Пожалуйста, не делай этого, ты причинишь им боль, ты станешь монстром. В голове моей остаётся одно. Такемичи. И, в общем-то, я надумал все прекратить. Моё сердце разрывается, но я смертельно устал что-либо делать. И я действительно не хочу думать о тебе или дедушке, о том, что вы будете чувствовать. Потому что вы это в любом случае переживете, а я так больше не могу, — Майки закончил и почувствовал практически облегчение. Это было похоже на исповедь, в которой он нуждался очень давно. В тишине резкое движение на диване было особенно громким. Эма метнулась к нему рассерженной кошкой, перемахнув через кофейный столик. Первая пощёчина заставила голову Майки удариться об стену.
— Как ты смеешь? — провыла Эма. Это было яростно и очень болезненно. Как звучало бы раненое животное. Она таскала его за волосы, била по лицу. В конце концов, она выдохлась, ее ноги подкосились и она упала на колени. Её руки, маленькие кулаки, продолжили колошматить его по бёдрам. Её рыдания были очень громкими. Тело Майки немело. Он совсем не пытался защититься, потому что ее удары приносили очищение.
— Пожалуйста, — прохрипела Эма. — Умоляю, не поступай так со мной.
В этот момент девушка ощутила себя такой обреченной. Силы покинули её и Эма показалась самой себе старухой. Жизненная энергия покинула её, а тело стало хрупким и тяжёлым. Кости налились свинцом. Сколько бы сил она не прикладывала, она не могла вытянуть Майки из этой ямы?
Манджиро видел, как крупная дрожь била сестру. Но он не мог заставить себя её обнять. Не мог заставить коснуться чего-то тёплого.
— Я не могу обещать то, что не смогу выполнить. Прости.
Эма замерла. Затем она с трудом поднялась, чувствуя как истощение берет свое.
— Почему ты не прекратишь? — прошептала девушка. Она сжала дрожащие пальцы в кулаки и тут же расправила их. Эма в буквальном смысле потащила себя домой, прочь из этого места. Её тело было ватным, а глаза слипались. Истерика высосала её до дна. Казалось, что мозг отупел и все ещё не мог обработать информацию. Ей нужен самый долгий сон. Просто закрыть глаза и все.
Майки смотрел Эме вслед до последнего. Дверь гаража открылась, и свет с улицы озарил силуэт сестры. Эма была похожа на скорбящего ангела в этом ореоле золота. Дверь захлопнулась за ней и снова стало темно. Это было похоже на прощание. Действительно, почему он не мог просто прекратить. Свое дурацкое поведение, свою ужасную агрессию, свое жалкое существование. Он ждёт, что что-то изменится? А сколько ждать этих изменений? Будут ли они вообще? И если их не будет, то что же в итоге делать?
Майки ощущал, как его затапливает одно единственное, переливаясь через края, разрывая его изнутри на лоскутья. И это чувство было, будто… Как же оно называлось то?
Ах, точно.
Горе.
