Поздно скучать. Люблю.

Нежные, мы падаем

Беззвучные и одинокие.

Уставшие и потерянные,

Совершенно онемевшие

Я устал, я не хочу всего этого.

The Acid — Basic Instinct

Как только Ханма и Такемичи выходят в свет зала, Ханагаки расправляет плечи и задумывается о том, как будет выглядеть его будущая могила. Честно говоря, он бы не отказался от кремации. Нет ни единого шанса, что после такой дикой выходки он останется в живых. Это ж надо было додуматься и нахамить такой важной шишке, да и ещё так смачно. Однако можно ли его одного винить в этой ситуации? Верный ответ — нет. Двое парней неспеша идут к одному из столов с закусками. Ну как идут, Ханма тащит его за собой, словно бульдозер. Проходит некоторое время, пока Такемичи пялится невидящим взглядом в пол, как сбоку от него доносится смех. Ещё никогда в своей жизни Ханагаки не находил вид своих ботинок таким увлекательным. Чужой смех в этот раз подозрительно искренний и, наверное, именно это заставляет Ханагаки отвлечься. Такой чистый, какой Такемичи никогда не слышал от Ханмы. Ханагаки одним ухом слушает Шуджи, а другим — обстановку вокруг. Всегда нужно следить за своим окружением и быть начеку, ведь шанс сбежать или попасть в неприятности может предоставиться в любой момент. — Черт возьми, я просто восхищён твоим желанием умереть, — бормочет Ханма, закидывая в рот клубнику в шоколаде. — Думаю, мы не с того начали, — Шуджи протягивает ладонь вперёд и Ханагаки с неохотой её слегка пожимает. Как будто у него есть выбор. — О чем ты? А, точно, ты о том, как хорошенько меня отпиздил из-за своей якобы ревности, вспомнил, — Такемичи раздражённо вырвал свою руку из чужой и показательно брезгливо обтер пальцы об свои брюки. — Да ладно тебе, Ханагаки, ты должен понять меня. Кисаки слишком хорош, его легко ревновать, — с ухмылкой ответил парень, но было в его интонации что-то ещё, что заставило Такемичи ещё внимательнее присмотреться к нему. Ханагаки имел сильное желание уколоть Ханму и спросить его, а имеет ли он вообще право на ревность в отношении Кисаки, но решает не разжигать огонь сильнее, чем он горит сейчас. Новая драка ещё никогда не шла ему на пользу. — Мы точно говорим об одном и том же человеке? — уточнил Ханагаки, разглядывая Ханму. Шуджи отпил немного шампанского, которое успел перехватить у проходящего мимо них официанта и томно облизал губы. На какое-то время его глаза затмила лёгкая дымка воспоминаний и он принял задумчивый вид. Его изящные длинные пальцы медленно покрутили ножку фужера, заставляя жидкость внутри плескаться. — Тетта является самым гениальным человеком, которого я когда либо встречал. И не забывай о том, что ему только шестнадцать. То, что он смог изменить в моей жизни, привело меня к нему в служение, назовём это так. Он заставляет меня чувствовать вкус к жизни. А ещё он умен, чертовски умен. И Кисаки всегда добивается того, чего хочет. Неважно как дорого это будет ему обходиться, не имеет значения сколько голов полетит с плеч. Важна только цель, в приоритете лишь выгодный ему итог, — Шуджи отпивает ещё немного алкоголя и переводит свой взгляд на Такемичи. — А ещё он действительно красив, по моему скромному мнению. Неужели ты не испытываешь к нему никаких чувств? — Ну почему не испытываю? Очень даже, — Такемичи начал театрально загибать пальцы. — В их числе ненависть, презрение, враждебность, отвращение, временами даже жалость. Выбери то, какое нравится больше, — Такемичи закатывает глаза, когда Ханма снова над ним смеётся. Однако весь весёлый вид стекает с Шуджи, как капли дождя с кожаного плаща. — Однако ты ему нравишься. Очень нравишься, я бы сказал. И это выводит меня из себя, — Ханагаки на это морщится, как от зубной боли. — Не моя проблема. — А станет твоей, когда он закончит с Уайтом. Близится кульминация вечера, смекаешь? — Ханма со скукой проходится вдоль стола с едой, но, видимо, не находит для себя ничего интересного. Такемичи плетется за ним, словно хвостик и пытается понять, о чем вообще говорит эта дылда. — Не совсем понимаю, — бормочет парень, испытывая некую неловкость. Ханма в ответ тяжело вздыхает и подходит вплотную к Такемичи. Он слегка наклоняется и смотрит прямо в глаза. Ханагаки старается не отвести взгляд первым. — Неужели тебе здесь ничего не показалось странным? — Такемичи прокручивает в голове этот вопрос несколько раз и пытается выцепить из своей памяти хоть что-то необычное. Ярче всего воспоминания о молодых людях, которые откровенно одеты. Но это, наверное, норма для богачей? Или нет? Господи, он ничегошеньки не знает об этом мире. Сейчас любая информация для него дороже золота. — Люди в открытой одежде, если только, — предполагает Такемичи, чувствуя себя идиотом. Однако попытка не пытка. Уголки губ Шуджи поднимаются совсем чуть-чуть, приобретая хитрый окрас, словно у лисы из старых японских сказок. Ну вылитый кицунэ — обаятельный и опасный демон. — Умница, — одобрительно шепчет он, наклоняясь ближе к Такемичи. — Но почему они так одеты? — Потому что это считается красивым и сексуальным? — Ну же, Ханагаки, смотри на вещи шире, глобальнее, — Ханма провел рукой, указывая на заполненный людьми зал. А затем придвинулся к уху Такемичи и томно прошептал: — В конце этого вечера будет интересное празднование, только для элиты. Каждый дорогой гость приведёт свой эскорт в дальний зал, где все люди останутся без одежды и моральных принципов. Ублюдки заставят своих игрушек выполнять разные команды. Это может быть чем-то весёлым и интересным поначалу, но они всего лишь извращенные люди, которые в конце концов все сведут к жестокой групповушке. За закрытыми дверями скрывается цитадель оргий, разврата и вакханалии. И там не будет места согласию или отказу. А теперь ответь, где же на этой сцене твоё место? Как ты думаешь, Ханагаки, в роли кого тебя привёл Кисаки? Такемичи смог лишь беспомощно открыть рот в немом шоке. Сама концепция не была такой страшной для молодого парня, а идея такого мероприятия могла бы быть довольно горячей, если бы не одно важное но. Там могли насиловать людей, не принимать их отказ, а также совращать ещё совсем зелёную молодежь. И вот то, что на самом деле ужасно. То, что не даёт Такемичи покоя с самого прихода в это место, что скребет его мозги, не давая покоя. — Я не хочу сейчас ни с кем заниматься сексом, — в ужасе бормочет Такемичи. — Особенно с Кисаки, — считает важным добавить Ханагаки, пытаясь придумать выход из этой ситуации. Ханма жёстко ухмыляется. — Просто поверь мне на слово, что секс будет тем, о чем ты будешь умолять. Есть вещи и пострашнее, — его рука ложится на шею Ханагаки и слегка сжимает, чтобы почувствовать нервно бьющуюся жилку пульса. Такемичи напуган до усрачки и Ханма не может перестать злорадствовать. Есть что-то приятное в том, как ощущается тепло чужой кожи. Ладонь на тонкой шее сжимается сильнее и Ханагаки напрягается всем телом, готовясь дать отпор, но Шуджи не заходит дальше. Он лишь продолжает говорить с этой своей сумасшедшей ухмылкой. — Тебя будут душить, бить, жечь воском и огнём, связывать. Это только лёгкие практики. Некоторые люди там настолько пресыщенны, что не знают, куда им деваться. Они постоянно придумывают что-то новое, повышают градус остроты. Некоторые натуралы могут принять виагру и другие вещества, только чтобы не ебать вагины и женские анусы. Они хотят попробовать что-то новенькое: девушки, парни, дети, кто-угодно, что-угодно. Пока они экспериментируют и наслаждаются, их игрушки страдают. И страдают так сильно, что предпочитают также забыться в веществах. Потом они скатывается в наркоманию, их тела и дырки изнашиваются, а затем их списывают со счетов, как ненужный мусор. Для одних рай, а для других ад на земле. Такемичи дрожит. Дрожит так сильно, что очертания его тела кажутся размытыми по краям. Он выглядит так, как будто стоит в одной пижаме на сильном морозе. Ханма разжимает ладонь и убирает руку от чужого тела. Ханагаки выглядит как беспомощный котенок, которого выкинули на проезжую часть. Ещё совсем немного и можно будет увидеть чужие внутренности, размазанные по дороге. Ханма отпивает ещё шампанского и мечтает о стакане чего покрепче. Ему чертовски скучно. Будь здесь Кисаки, он бы заставил встряхнуться эту серую массу. Он бы сказал что-то едкое, в своём стиле, и Ханма задыхался бы от смеха. Но его здесь нет. На его месте его же потаскуха. Шуджи сжимает хрустальный фужер в руке и краем сознания отмечает, как скрипит материал. Тихий хруст и одинокая трещинка дают понять, что бокал испорчен. Мужчина ставит его на стол и опирается свободной рукой об край. Его задумчивый взгляд скользит по Ханагаки. Он действительно горячий, но Ханма не из тех, кто готов делиться. Ни душой, ни сердцем — это точно. Что если бы они устроили тройничок? Мозги Кисаки встали бы на место, его одержимость улеглась бы? Ханма вздыхает. Он мог бы, действительно мог бы, быть хорошим человеком и помочь ему. Но с чего бы, черт возьми, ему это делать? Этот гаденыш отнимает у него то единственное, что ему дорого, не прилагая никаких усилий. Все носятся с этим парнем, как будто он самый необыкновенный на всей земле. Ну бред же, честное слово. Этот Ханагаки просто запудрил всем мозги своей милой задницей и хорошей мордашкой, однако Ханма не позволит обработать и себя. Если он единственный, кто остался в трезвом уме, то он единственный, кто может решить проблему. План созрел буквально на глазах. Шуджи выуживает из своего большого арсенала самую добрую улыбку, какую только имеет. Его интонация становится сладкой и мягкой, как будто он на самом деле хочет помочь этому идиоту. И хотя Такемичи не так наивен, у него сейчас нет выбора, кроме как довериться Ханме. — А знаешь, та клубника мне так понравилась. Пойду съем ещё немного, и не буду обращать на окружающих совершенно никакого внимания. И уж тем более я не буду смотреть в сторону бокового коридора, который ведёт к балконам и открытой террасе, — Шуджи последний раз смотрит в эти удивительные глаза. И если раньше они имели красивый синий оттенок летнего неба, то сейчас они скорее напоминают замерзшее море. Ледяная голубизна. Совсем повзрослевшие и печальные. Они так прекрасны, что почти заставляют его почувствовать вину. Почти. Эти удивительные глаза наполняются чем-то смутно похожим на благодарность, а ещё неуверенной надеждой. Как будто Такемичи действительно не может поверить в свою удачу. Его губы немного онемевшие, когда он тихо произносит: — Спасибо, — и это так искренне, что Ханме хочется снова его ударить, лишь бы не испытывать этот укол сожаления. Вот же блядство. «Меня не за что благодарить!» — хочет закричать Ханма, но благоразумно молчит. Шуджи равнодушно кивает и проходит мимо Такемичи к подносу с клубникой. Он перехватывает ещё один бокал с шампанским и совершенно точно не оборачивается, чтобы посмотреть, как Ханагаки направляется к своему мнимому спасению. Такемичи не знает, можно ли доверять Ханме или нет, но у него буквально нет другого выбора. Он старается идти так быстро, как только можно, не привлекая чужое внимание. Его рука аккуратно скользит под блузку и он дёргает ключ, разрывая дорогущую цепочку. Пусть он совсем маленький, но может нанести хоть какой-то урон. Это придаёт чуть больше уверенности. Такемичи не обращает внимания, как часть украшения теряется под ногами толпы. Когда он заворачивает в коридор, он лишь чудом избегает взглядов Хайтани, ускользая в последний момент. Братья тихо переговаривались между собой, все также охраняя дверь в холле напротив, который находился в центре. Они не заметили, как Такемичи подошёл почти вплотную к ним и тут же резко свернул направо, в другой коридор, который прятался под лестницей. Сердце Ханагаки билось загнанной птицей в груди, когда он перешёл на бег, так как люди в данной части здания, казалось, отсутствовали. Его ладонь нервно потела и сжимала ключ со всей силы, цепляясь за него, как за последнюю надежду. Он увидел в конце две стеклянные двери, которые были слегка приоткрыты и пускали в помещение лёгкий ветерок с улицы. Глаза Такемичи почему-то наполнились влагой и он поспешил ещё быстрее, он был почти у них, когда справа от него прозвучал вскрик. Он хотел пробежать мимо, честное слово, хотел. Но не смог. Синдром героя, вечного мученника и далее по списку не давали ему покоя. Ханагаки остановился около проёма, затем аккуратно опустил ручку вниз и оттолкнул дверь от себя. Сначала ему показалось, что картина, представшая его взору — это кошмарная галлюцинация, но нет. Реальность ударила, как и всегда, со всей силы. Сначала Такемичи увидел только мужскую широкую спину, и лишь потом заметил детские ножки в милых сандалиях, которые повисли по бокам от взрослого мужика. Ханагаки ничего не смог поделать с тем, как его тело инстинктивно двинулось вперёд и нанесло сильнейший удар прямо в голову этой мрази. — Не трогай его! — успел закричать Такемичи, подразумевая под «его» ребёнка. На деле же это оказалась маленькая девочка, которая выглядела на шесть-девять лет. Она была чудо как хороша на лицо и тем тяжелее было видеть на нем синяки. На её губе была маленькая кровавая ранка, а на щеке имелся фиолетовый отпечаток ладони. Её тёмные волосы были заплетены в две растрепанные косички с милыми бантиками по бокам. Она была одета в одну лишь твидовую юбочку цвета охры, а на ногах болтались чёрные лаковые сандалии. Такемичи тут же отвернулся от ее верхней части тела, которая была голой. Он не видел в этом детском теле совершенно ничего сексуального, но после представшей сцены не мог смотреть на голую кожу. Он как раз успел посмотреть в сторону мужика, как ему в лицо прилетел жёсткий удар, который сильно задел глаз и бровь. Боль пронзила половину лица и на какой-то момент он испугался, что лишился глаза совсем. Тёмные точки замелькали перед взором, словно кучка навязчивых мух. — Какого хера ты творишь, щенок! — прошипел, словно ядовитая гадюка, мужчина, который выглядел лет на пятьдесят. Его вполне можно назвать стариком, если судить по слегка седым, словно соль с перцем, волосам и глубоким морщинам на лице. Он был средней комплекции, однако его руки были достаточно крепкими, чтобы хорошо ранить. Он поспешно заправлял свой член в штаны. — Выметайся от сюда сию же минуту, и я не буду искать твоего сопровождающего, чтобы наказать тебя. Такемичи вновь посмотрел на девочку. Она не выглядела напуганной или заплаканной, влага в глазах не покидала своего места. Скорее она была спокойной, ее чёрные глаза были лишь слегка удивлены, а в остальном она была, словно кукла, прекрасная и неподвижная. Но она была такой маленькой, такой хрупкой и крошечной. Такемичи не может позволить, чтобы к ней вновь прикоснулись грязные лапы этого чудовища. — Ты больше её не тронешь, пёс ебучий, — проскрежетал Ханагаки, вставая в более удобную стойку. — Я заплатил за два часа, у меня ещё есть время! — закричал старик, делая шаг вперёд. Когда Такемичи никак не отреагировал на это, мужик попытался подступиться к девочке. Он хотел дёрнуть её за ногу, но Ханагаки был быстрее. Он накинулся на старика, однако тот проворно успел его схватить за волосы и долбануть лицом об пол. Такемичи извернулся, оставив приличный клочок волос в чужой руке, а затем со всей силы вжал ключ в морду, проводя глубокую линию. Зубцы ключа вошли в глаз, словно нож в масло, рассекая его насквозь, к чертям собачьим. Кровь хлынула прямо на лицо Такемичи, окропляя его собственные глаза и рот. Мужчина издал нечеловеческий вопль, прижимая ладонь к поврежденной поверхности. Его крик перешёл в рыдание, а затем он снова захотел ударить Такемичи, но тот был готов к этому. Он дал всему гневу, который так долго копился в нём, наполнить его, а затем превратил свои руки в механическое оружие, которое месило лицо старика в сырой фарш. Он бил до тех пор, пока его лицо не стало грудой сломанных костей, мяса и волос. Ханагаки вкладывал в эти удары свою потерянную надежду о свободе, свое отчаяние, свою ненависть к таким жестоким людям, и ненависть к Кисаки, который затащил его в эту яму. Клокочущее сердце по-прежнему качало по венам ярость. Такемичи пришёл в себя, когда обзор стал застилать бесконечный красный. Ханагаки не мог поверить, что тьма почти пожрала его. Он был близок, так близок, к краю. Он зажмурился, сделал глубокий вдох, а потом медленно выдохнул весь воздух из своих лёгких. Такемичи медленно открыл глаза и посмотрел на тело перед собой. Оно не дышало. Ханагаки аккуратно поднялся с пола и медленно отшатнулся от трупа, сдерживая отвращение. Затем он аккуратно направился к девочке. На её лице был такой неописуемый ужас, что Такемичи почти решил не подходить к ней. Но ей нужна была помощь, пусть и от такого монстра, как он. Ханагаки внимательно осмотрел комнату и нашёл маленький темно-зелёный свитер, на котором был нарисован бежевый мишка. Он протянул дрожащую руку к этой кофточке, схватил ткань и молча передал девочке, стараясь находиться на расстоянии. Она быстро надела свитер, как будто он был её спасением от всех бед и единственной защитой. Такемичи смотрел только на красные разводы, которые остались на ткани, перекрывая мордашку мультяшного медведя. Кровь в будущем невозможно будет удалить полностью, поэтому вещь безвозвратно испорчена. Все, что Ханагаки мог — это смотреть в вышитые глаза медведя, испачканные алым. Такемичи перевёл взгляд на свои избитые, испачканные руки, а затем посмотрел на остывающее в углу комнаты тело. Он только что убил человека, голыми руками. А самое страшное, он не сожалел. — Мама будет искать меня, — детский шёпот напугал Такемичи до ужаса, до вставших дыбом волос. Он перевёл удивлённый взгляд на девочку, про которую забыл на некоторое время. — Ты здесь со своей мамой? — спросил Ханагаки, оставаясь на месте. Он инстинктивно хотел подойти и обнять девочку, спрятать её от всего мира, оказать ей помощь. Но Такемичи также понимает, что пугает её сейчас. Ему ничего не остаётся, кроме как просто наблюдать за ней. Он смог рассмотреть её внимательнее, поэтому заметил кровавые разводы, которые виднелись на ногах из-под короткой юбки. Тот выродок порвал её. Конечно он травмировал её, а как иначе, это было изнасилование маленького ребёнка. Такемичи не смог никак остановить рвоту и его желудок обильно исторгнул желчь. Девочка сжалась на своём месте ещё сильнее. — Она не родная мама, — ответил ребёнок, сжимая ладошку на своей юбке. — Она за нами просто присматривает, а также устраивает, ну, всякое. Я должна была быть хорошей девочкой с этим дядюшкой, — девочка замолчала, поджав губки. — А теперь она меня накажет, мне надо идти. Девочка совсем малышка, но её глаза выглядят такими взрослыми, такими пустыми и больными. Такемичи чуть было сам не ударил себя по лицу. Ну конечно, откуда бы тут взяться простому ребёнку. Наверняка та женщина ее сутенёрша, раз она «присматривает» за детьми. Девчушка спрыгнула с дивана, а затем торопливо направилась к выходу из комнаты, нервно оглядываясь на Ханагаки. Её ноги дрожали, поэтому она два раза споткнулась, а также по ним текло несколько струек крови. Он сжал свою нижнюю губу между зубами и прикусил её до металлического привкуса. Он ничем не мог помочь этой девочке. Если у неё была сутенёрша, значит были и другие дети, которые страдают в лапах мерзких педофилов. Охрана здесь на высшем уровне, а даже если бы он их и спас, то куда ему их потом девать. Он сам являлся сейчас не более, чем такой же жертвой, которая не имеет никакой свободы. Пустая марионетка без права голоса. А самое ужасное, что даже если бы он смог спасти этих детей, на их месте всегда окажутся новые. Это замкнутый круг, из которого нет выхода. Такемичи смотрит на мёртвого мужчину ещё раз, а затем плюёт на его тело от всей души. Ханагаки осквернил чужое тело так же, как он делал это с другими. — Гори в аду, — прошептал Ханагаки, а затем направился на террасу. Он чувствовал себя так, как будто сильно напился. Его тошнило и шатало из стороны в сторону. Пока он шёл по коридору, ему пришлось придерживаться рукой за стену. За стеклянными дверьми скрывался широкий порог с мраморными ступенями и белыми перилами. Терраса вела прямо в небольшой зелёный сад, вдалеке которого виднелся фонтан. Такемичи снял обувь и стянул носки, а затем бессильно сел на нижнюю ступень, вытянул ноги на траве и облокотился бочком на перила. Он почувствовал, как последние остатки адреналина покинули его. Всё его тело стало тяжёлым и вялым. Ханагаки знал, что должен подняться и продолжить свой путь, но у него не было ни сил, ни желания. Какая-то его внутренняя часть умоляла его бежать, спасать свою жизнь, но он был так слаб, что она замолчала. Тем более его избитое лицо и окровавленные ладони привлекут среди людей ненужное внимание. Такемичи не сможет незаметно передвигаться по городу, как планировал, слиться с толпой и исчезнуть в никуда. Он также не сможет кого-то грабануть, чтобы достать немного денег. Конечно возможно заложить остатки цепочки, но его внешний вид все ещё оставляет желать лучшего. Видимо побег будет точно не сегодня. Хорошо, что он не узнал имя девочки. В его сердце больше нет места новым привязанностям. Так почему же ему так паршиво? Такемичи прикрыл веки и представил, что Майки сидит рядом с ним, прямо на этой террасе. Манджиро точно спас бы его от этого бесконечного кошмара под названием жизнь. Наверняка он будет в своих колхозных смешных шлепках и чёрном хаори, с неизменным пакетом тайяки в руках. И не смотря на то, что это самое любимое блюдо, Майки с радостью угостит Такемичи. Угостит, а потом обнимет и прижмет к себе так крепко, словно Ханагаки самое ценное, что у него есть. И его грубые от бесконечных драк и мозолей руки будут самыми мягкими на земле. Такемичи на самом деле в какой-то момент отключился от реальности совсем и погрузился в мечты, которым не суждено осуществиться. Он изо всех старался не смотреть на свои руки, которые замарал в грязи. Ханагаки пытался забыть сочный хруст костей и шелковую влажную мякоть чужой плоти. За спиной послышался небольшой шум в виде стремительно приближающихся шагов. Ханагаки лениво обернулся и увидел старшего Хайтани, который разительно отличался от более ранней версии сегодняшнего вечера. Его выражение лица было настолько бешеным, что даже в равнодушном ко всему Такемичи зашевелились крохотные отголоски сомнения и страха. На мгновение его лицо пересёк безумный оскал, но Ран вцепился в свой рот и словно стёр его без остатка. Волосы мужчины растрепались, как у сумасшедшей ведьмы прямиком из старых веков, оставляя пряди хаотично болтаться. Прежде чем Такемичи успел подняться со ступеней к нему на встречу, Хайтани подлетел к нему со скоростью охотящегося гепарда. Ран вцепился в предплечье Ханагаки и дёрнул его на себя с такой силой, что мог бы вырвать локтевой сустав с корнем. — Поднимайся, живо! — рявкнул мужчина, а затем потащил Такемичи через сад к заброшенным воротам на заднем дворе прямо босиком. Модные туфли остались одиноко лежать в траве. — Ну и устроил ты нам пиздец вселенского масштаба, мудоблядский ты выродок! Ты сдохнешь сегодня, ставлю руку на отсечение! Забор был немногим меньше, чем тот, который был около центрального входа. Металл покрылся лёгким налётом ржавчины и, казалось, был застывшим намертво. Рана это, казалось, не смутило ни капли. Он сделал какую-то мудреную вертушку и шарахнул по воротам со всей зверской силой, что у него была. Хайтани ударил своей достаточно изящной ногой в дорогой туфле, что было довольно забавно и возвращало ему ауру уличного хулигана, несмотря на элитные шмотки. Металл жалобно заскрипел, и двери широко распахнулись, открывая вид на мрачный густой лес. В отдалении стоял чёрный джип, к которому уверенно направился Хайтани, таща за собой Такемичи, словно игрушечный брелок. Ран открыл заднюю дверь и швырнул Ханагаки на сиденье с силой, которая заставила все тело вспыхнуть болью. Такемичи повалился боком и приложился головой о чужие бедра. Как только дверь с его стороны захлопнулась, а старший Хайтани сел на переднее пассажирское место, машина тронулась с оглушительным визгом шин. Скорость увеличивалась с каждой секундой и водитель, Риндо, гнал так, как будто за ними гнались черти из самой преисподней. Такемичи неловко принял сидячее положение и посмотрел на обладателя не самых мягких бёдер на свете. Конечно это оказался Кисаки-ебанный-Тетта, кто бы ещё это мог быть. Его вид был настолько холодным и отрешенным, что Такемичи почти почувствовал панику. Почти. А потом он вспомнил о том, что привело их в эту ситуацию и взял себя в руки. Он знал, что если бы время повернулось вспять, он поступил бы точно так же, поэтому он посмотрел прямо в глаза Кисаки и чётко сказал: — Я не собираюсь оправдываться, — пауза. — И я не сожалею, — И будь что будет, в самом то деле. Кисаки не взорвался, как, честно говоря, предполагал Такемичи. Он просто пожал плечами, хотя Ран громко выругался, а Риндо сжал руль до побелевших костяшек. — Я этого и не ожидаю. В особенности от тебя. Тебя в люди, видимо, без блядского намордника выпускать нельзя. — Ты хорошо знаешь меня. И зная мой характер, ты не можешь всерьёз ожидать, что я не помогу ребёнку, когда он будет нуждаться в помощи, — ответил Такемичи. От него не укрылось, как брови Тетты слегка приподнялись вверх в молчаливом удивлении. — Ребёнку, — произнёс скорее, как утверждение, чем вопрос Кисаки. Но смысл был понятен. Ханагаки почувствовал некоторую уверенность, когда у него появился крохотный шанс оправдать себя. Оправдать убийство. — Та мразь была сраным педофилом. Он насиловал девочку прямо на моих глазах. Я не мог поступить иначе, — пояснил Такемичи. Ран повернулся на своём сиденье к нему лицом с широко распахнутыми глазами. Однако Кисаки не выглядел хоть сколько то шокированным. Он просто негромко издал: — О, — И что же значило это блядское «о». «О» и больше никаких комментариев? Такемичи так и спросил. — Больше ничего не скажешь? — А что ещё я могу сказать? — равнодушно уточнил Тетта. — Ты же не мог всерьёз ожидать, что бандиты — это нежные невинные цветочки? У всех свои вкусы и предпочтения, если ты понимаешь о чем я, — он пожал плечами, как будто вся эта тема вообще его не касалась и вообще ужасно утомляла, и отвернулся к окну. Такемичи почувствовал, как погасшие огоньки гнева снова разгорелись, будто в них залили целую цистерну бензина. Он не мог, блять, поверить, что Кисаки, что, оправдывал педофила? На этот раз ненависть была настолько мощной и концентрированной, направленной на один конкретный объект, что Ханагаки не смог удержать себя в руках чисто физически. Казалось, что им завладела потусторонняя сила, которая призывала убивать всех неугодных ему людей. Такемичи буквально подбросило на месте от ярости и он кинулся на Кисаки, сгорая от желания убить его. Прикончить, уничтожить, разорвать, избавить мир. Тетта тоненько, словно девчонка, вскрикнул и приложился головой об окно, когда Такемичи вцепился в его горло. Он сжимал его со всей силой, которая у него имелась на данный момент. Кожа сминалась словно бумага. Кисаки беспомощно отбивался руками и ногтями, пытался разодрать лицо. Но Ханагаки знал, что не отпустит чужое горло ни за что на свете. Он лишь фоном почувствовал, как машина резко затормозила, его по инерции ударило об спинку сидения спереди, но он не обращал внимания. Не обращал внимания и на то, как горит его лицо, как судорожно под ним бьётся тело, как молчаливо умоляет оставить его в живых, как отчаянно лягаются ноги. Дверь за его спиной открылась, как услышал Такемичи, а потом на затылок обрушился чудовищный удар. Силы оставляли Ханагаки и все, о чем он мог думать, это: «пожалуйста, я должен закончить, я не могу его отпустить». Исчезни. Исчезни. Исчезни. Его онемевшие пальцы разжались только спустя некоторое время после того, как он потерял сознание.