КВЕСТ: Второй мир или Путь контроля

Тьма. Не та, сочная и живая, в которой можно укрыться. А пустая. Выжженная. Бесконечно глухая. Первым вернулось ощущение холода. Ледяного, костяного, будто всё его существо промёрзло насквозь и теперь крошилось, как иней. Потом — тишина. Но не мирная. Звенящая, давящая, после того хаоса ярости и боли, что разорвал предыдущий сон. Дима не открыл глаза. Их попросту не было. Он был сознанием, витающим в нигде, сжатым в точку невыразимой усталости. " Что…? Где…? " Мысли плыли густой, чёрной смолой. Он пытался вспомнить последнее: багровый взрыв, рёв, хруст ломающейся реальности сна. Кушина. Её крик. Её хвосты, рвущие пространство. Он бросил все силы, чтобы удержать контроль, подавить её панику, не дать лисице вырваться на свободу в её же сознании. И тогда… пустота. Словно предохранитель в нём самом перегорел. " Истощение. Полное истощение эмоционального топлива. Я выжал себя досуха, пытаясь… успокоить её. " Это был холодный, аналитический вывод, похожий на диагноз, который ставит сам себе врач. Но под ним, глубже, пульсировало что-то другое. Не пустота от расхода энергии. Боль. Острая, ноющая, разлитая где-то в призрачном подобии грудной клетки. И тогда, сквозь ледяную пелену истощения, прорвались осколки. Не картинки. Ощущения. Тёплый смех, от которого щемило внутри. Так знакомо. Так недостижимо.   Запах ванили и старой бумаги. Мгновенно он почувствовал себя таким старым измождённым, словно он прожил гораздо больше. Это были ощущения Вектора. Пустота в груди разрослась сильнее въедаясь в его душу, причиняя боль сравнимую с той которую ощущало его прошлое воплощение. Голос, мягкий и печальный, зовущий его… по имени. С каким-то тёплым и домашним уютом.   И чувство — всепоглощающее, парализующее чувство вины. Чёрной, липкой, как дёготь. Вины за что-то непоправимое. За потерянный смех. За погасший свет в чьих-то глазах. Дыхание участилось, сердце разрывалось, а из глаз сами собой потекли слёзы. Имя. Оно вырвалось из самой глубины этого чувства, как стон. " Куми… ко…? " Почему оно причиняет такую боль? Почему мысль о нём — как нож, поворачивающийся в незажившей ране? Он не помнил лица. Не помнил обстоятельств. Только эту пустоту после потери, которая оказалась страшнее любой тьмы. Его душу рвали на куски, оставляя не заживающие раны. Эта боль была сильнее, чем от света в «храме», от полумесяцев в пространстве тьмы. Система стёрла его прошлое. Очистила «кеш». Но она не смогла стереть боль. Она зацементировала её в самом фундаменте его нового «я». Боль стала его сутью, его топливом, его вечным, немым спутником. И теперь, в моменты предельной слабости, она вырывалась наружу, напоминая, что даже кошмар когда-то был чем-то иным. Кем-то иным. Он попытался сжаться, отгородиться, но это только усилило ощущение. По его несуществующему лицу потекли слёзы — фантомные, горькие, порождённые памятью тела, которого у него не было. Его лицо не выражало горя или признаков боли, только шок. " Я не могу… Я не должен… Это мешает. Надо отбросить. Сосредоточиться на миссии. На расчёте. " Он заставил себя дышать — ровно, механически, хотя дыхание было лишь иллюзией, якорем для сознания. Постепенно ледяная пустота истощения начала отступать, замещаемая тупой, выматывающей слабостью. Он чувствовал, как понемногу подпитывается. Откуда? Смутный, далёкий фонтанчик ярости и ненависти. Лис. Он, на автопилоте, тянул крохи из того неиссякаемого колодца злобы, даже будучи без сознания. Инстинкт выживания. Мысли стали чётче. " Я в её тени или под кроватью. Всё ещё в доме. Сколько времени прошло? " Он рискнул «приоткрыть» восприятие, протянув тончайшую нить внимания вовне. Тишина. Глухая, предрассветная тишина дома. Но не полная. Где-то выше, за пределами его укрытия, доносилось ровное, тяжёлое дыхание. Минато. И другое — прерывистое, сдавленное, с лёгкой дрожью на выдохе. Кушина. Она не спала. Или спала беспокойно. И сквозь это — едва уловимое, но абсолютно чужеродное присутствие. Тот самый «четвёртый очаг». Не спал. Бодрствовал. Наблюдал. Изнутри. Ледяная ясность, острая как бритва, окончательно прогнала остатки сна и боли. Личная трагедия, чьи обломки терзали его изнутри, была убрана в дальний, глухой угол. На её место встал холодный оперативный расчёт. Память Вектора, как раскалённое клеймо, выжигалась на его душе. Воспоминания жгли всё его естество. Перед ним была девушка, черты лица которой он различить не мог, но он от её красных длинных волос, спадающих до бёдер. Её синие глаза, как море глаза, белый свитер, который был ей не по размеру, и самые обычные джинсы с кроссовками. Этот образ бил в само его естество.

***

Сознание вернулось не резко, а медленно, как всплытие со дна тёмного океана. Сначала Дима почувствовал не холод или теплоту мира теней, в доме Намикадзе, а уют. Мягкое, нежное, знакомое до слёз тепло домашнего пледа. Потом запахи: сладковатая пыль на книгах, едва уловимый аромат лавандового освежителя воздуха, который так любила… любила… ■■■■■■ Имя всплыло из ниоткуда, но оно было пустым. Как отпечаток в его голове. Он тянулся к нему как за последнюю соломинку. С этим знанием — острая, режущая боль где-то в области призрачного сердца. Не физическая. Та, что хуже — боль потери, вмёрзшая в саму душу. Но на месте как обычно была пустота, абсолютное ничто. Он открыл глаза — или то, что служило глазами в этом пространстве. Он лежал на своём старом диване. В своей гостиной. Той самой, из дома в форме «Г», затерянной в снежной русской деревне. Всё было точь-в-точь: потёртый ковёр, книжные полки, до отказа забитые фолиантами и коллекционными изданиями манги, гигантский плазменный телевизор на стене. Даже пятно от пролитого когда-то чая на журнальном столике. Но за окном — не заснеженные ели и соседские дома. Там была белая, безликая пустота, залитая ровным, бестеневым светом, словно дом висел в безвоздушном пространстве. " Сон. Это сон. Но чей? " Дима медленно поднялся. Его проекция отозвалась привычной для этого места лёгкостью, но в глубине, на уровне подсознания, пульсировала та же чудовищная усталость, что свалила его после фиаско с Кушиной. Он выгорел, пытаясь удержать её кошмар, и отключился. " Значит, прошло время. Сколько? Часы? Дни? " Он подошёл к окну, тронул ладонью холодное стекло. Пустота за ним не отреагировала. " Моё подсознание. Оно вытащило этот образ, как самое безопасное, самое знакомое убежище. Крепость памяти. " Он обернулся, его взгляд упал на полку. Среди книг по психологии, истории и сборников кодексов стояли потрёпанные тома «Наруто» — те самые, что когда-то собирала она. Рядом — её фотография в простой деревянной рамке. ■■■■■■. Жена? Женщина, смерть которой Вектор так и не смог принять, а память о которой превратилась в незаживающую рану, которую Система стёрла оставив только намёк. Догадаться, о её роли в его прошлой жизни, в его первом мире. Именно в этот момент из белой пустоты за окном, материализовалась фигура. Она возникла не из тени, а из самого света, словно пространство согнулось и выплюнуло её. Кушина Узумаки. Она стояла, слегка пошатываясь, оглядываясь с выражением глубочайшего изумления и настороженности на лице. На ней была простая домашняя одежда, а в руках она сжимала… поварёшку. — Где… — Она начала, но голос её сорвался. Её сине-фиолетовые глаза метнулись к Диме, к обстановке, к окну в никуда. В этот раз её голос донёсся за его спиной. — Это мой сон. И ты снова здесь. Я долго искала это место. " Точно. У каждого сна есть владелец. Если есть сон, значит есть и владелец. " Он замер, анализируя её слова. Они были ключом. — Ты искала это место? — спросил он, делая шаг навстречу, но сохраняя дистанцию. — Значит, ты не просто оказалась здесь случайно. Твой сон… он потянулся к моему. Или твоё сознание научилось наводить мосты. Я пока не особо могу понять что сейчас происходит. Она медленно опустила поварёшку, пальцы слегка постукивали по её рукояти — нервный, быстрый ритм, выдававший внутреннее напряжение. Сделав ещё один нервный стук инструмент из её рук пропал в искрах света. — После того кошмара… после того, что ты показал… сны стали другими. — Она говорила отрывисто, будто выталкивая слова. — Я не просто сплю. Я будто просыпаюсь внутри сна. И вижу… пути. Тропинки из света. Одна из них вела сюда. К этому дому в нигде. К тебе. Это место очень похоже на внутренний мир. Она посмотрела прямо на него, и в её взгляде была не только настороженность, но и жгучее любопытство, смешанное с усталостью. — Что это за место, призрак? Почему оно выглядит так… обитаемо? И почему оно пахнет одиночеством? Оно выглядит совершенно иначе, никогда не видела таких приборов и вещей. Узумаки казалась совершенно другой, что-то в ней изменилось и это его пугало. Дима позволил себе слабую, почти невидимую улыбку. Она была права. Этот дом был законсервированным одиночеством. — Это моя память. Вернее, её скорлупа. Того, что было до… всего этого. — Он провёл рукой по спинке дивана. — В моём мире не было чакры, но были истории. Мифы. Вымыслы. Моя… — он запнулся, на миг столкнувшись с пустотой, где должно было быть имя, — …человек, который был мне дорог, собирала эти истории. В книгах, в свитках, в движущихся картинках. Она любила ваш мир. Мечтала о таком же… неукротимом духе. Он подошёл к полке и взял в руки один из томов «Наруто». Обложка была потрёпана от частого перелистывания. — Именно отсюда я знаю то, что знаю. Не из пророчеств. Не из видений. Из истории, которая для вас ещё не написана. Но здесь, в этом сне, — он постучал пальцем по виску, — она так же реальна, как для тебя твой рыночный день. Кушина приблизилась, её взгляд прилип к обложке, где был изображён улыбающийся белокурый мальчик с метками на щеках. — Это… он? — её голос стал тише, в нём дрогнула стена гнева, обнажив материнский трепет. — Это версия. — Оторожно сказал Дима. — Версия будущего, где всё пошло по худшему сценарию. Где ты и Минато погибли, спасая деревню. Где он рос, не зная своей семьи, ненавидимый за демона внутри. — Он отложил книгу, видя, как бледнеет Кушина. — Но это не предопределённость. Это — предупреждение. И ключ к его изменению лежит не только в будущем. Он — в настоящем. В том, что происходит прямо сейчас. Он сделал паузу, давая ей переварить информацию. Воздух в комнате сгустился, будто заряжаясь её вниманием. — Ты сказала, что искала это место. Хорошо. Значит, ты готова слушать не только о грядущих бурях, но и о тихой трещине в собственном фундаменте. О том, что я почувствовал, впервые оказавшись в вашем доме. Кушина медленно опустилась в кресло, как будто ноги её больше не держали. — Говори, — Выдохнула она. В этом слове не было капитуляции. Была решимость солдата, готового получить разведданные, какими бы горькими они ни были. Дима сел напротив, его поза стала собранной, деловой. — Когда я скрываюсь в тени, я чувствую эмоции. Как… цветные вибрации. В ту первую ночь в вашем доме я чувствовал четыре источника. Твой — яркий, огненный, но с дрожью тревоги. Холодную, древнюю ярость Девятихвостого. И два — от Минато. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Один — это он сам. Усталый, сосредоточенный, бесконечно тёплый по отношению к тебе. Второй… был другим. Тихим. Наблюдающим. Абсолютно сфокусированным, но пустым. Как чистая, лишённая эмоций программа. По крайней мере мне так кажется. Он проявлялся на мгновения. Когда его взгляд на миг становится отстранённым, будто он считывает что-то. Это не была его усталость. Это было что-то иное, живущее в нём. Или с ним. Кушина не дышала. Её пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Ты говоришь… как о болезни? О вмешательстве? — В её голосе зазвучал ледяной, опасный оттенок. — Техника? После её вопроса, Дима задержал взгляд на её лице, читая бурю подозрений. Затем он медленно поднялся. — Хороший вопрос. И честный ответ — я не знаю. Но разговор о таких вещах… — Он жестом пригласил её следовать за собой. Если она ведёт себя странно, то пришла пора и ему вести себя также. — …требует подкрепления. Мой мир, среди прочего, верил, что сложные разговоры лучше вести за едой. Хотя я не поддерживаю это решении, но а вдруг? Пойдём. Я покажу тебе ещё один кусочек того, чего нет в Конохе. Дима повёл её не через привычную дверь, а через арочный проём в стене, который до этого момента казался просто частью книжного шкафа. За ним открылась кухня. Не Конохи, с низким столом и татами, а та самая, просторная и светлая, из его прошлой жизни. Глянцевые фасады, стальная вытяжка, электрическая плита с неизменным чайником на ней, некоторые приборы для молекулярной кухни. Всё сияло неестественной чистотой сна, но было наполнено деталями: зацепка для прихватки в виде лисы, маленький кактус на подоконнике, который он вечно забывал поливать, пятно от варенья на столешнице. Хоть татами и не было в доме Намикадзе, Дима сравнил их с другими квартирами в которых он успел побывать когда тренировался. Кушина замерла на пороге, её глаза снова стали большими от изумления. — Это… совсем другой мир, — прошептала она, касаясь кончиками пальцев холодного металла холодильника. — Без печей. Без дыма. Всё блестит. И пахнет… ничем. Слишком чисто. — Это память о порядке, который я пытался поддерживать. — Сказал Дима, направляясь к шкафам. Он открыл один из них, и внутри, как по волшебству, оказались знакомые ему продукты: лук, морковь, картофель, банка с томатной пастой. Сон подчинялся его ожиданиям, достраивая детали. — Садись. Если мы говорим о трещинах в фундаменте, лучше делать это на сытый желудок. Даже если желудок — иллюзия. Он принялся за работу. Движения его рук были уверенными, автоматическими — мышечная память, пережившая смерть и перерождение. Нож ровно стучал по разделочной доске, шинкуя лук ровными кубиками. Он делал это почти медитативно, давая себе время собраться с мыслями. — Ты спросила, болезнь ли это, или техника, — начал он, не отрываясь от работы. Голос его звучал ровно, но в нём слышалось напряжение. — Я тебе солгал бы, если бы сказал, что знаю ответ. В тех историях, что я помню, такого… не было. Ни намёка. Зачастую Минато Намикадзе там был гением, героем, идеальным Хокаге. Сложным, уставшим, но… цельным. Он бросил лук на разогретую сковороду. Шипение масла заполнило тишину.   — Это первый раз, когда мои знания оказались не просто неточными, а слепыми в отношении такой важной детали. Он лукавил, но это действительно было так. Это был первый мир, в который он прибыл и проверял свои знания канона. Анжела поступает, выглядит в его восприятии точно так же, как и оригинальная версия. — Это пугает. Потому что если я ошибся в этом, где гарантия, что я прав в остальном? Что рождение Гаары и Шино — не просто чудовищное совпадение? — Он повернулся к ней, держа в руке морковь. В его глазах горел не страх, а холодная, разъедающая досада аналитика, столкнувшегося с неизвестной переменной. — Моя уверенность была моим козырем. Теперь это азартная игра. Кушина молча наблюдала за ним, подперев щеку рукой. Её взгляд скользил то по его лицу, то по уверенным движениям рук. — Но ты всё ещё веришь в свои «даты». — Заметила она. — Потому что они сошлись, — Отрезал Дима, принимаясь за картошку. — А это статистика. И потому что в любой версии будущего, которую я помню, есть ядро — ключевые события, личности, повороты. Они могут смещаться во времени, обрастать новыми деталями, но… они есть. Как скелет истории. Игнорировать их — всё равно что игнорировать то, что солнце встаёт на востоке. Другое дело… — Он тяжело вздохнул. — …Что за плоть нарастёт на этом скелете в твоём мире, если мы начнём его ломать и склеивать — не знает никто. Даже я. Он закончил нарезку и принялся перемешивать зажарку. Аромат лука и моркови начал наполнять кухню — тёплый, земной, невероятно реальный в этой бутафории сна.   — Поэтому мой план прост, — продолжил он, уже тише. — Проверить догадку. Узнать, что скрывается за этой… пустотой в твоём муже. Потому что если это угроза — она рядом с тобой. Если это часть его защиты — мы должны это понять, чтобы не сломать её, пытаясь всё изменить. И для проверки… — Он на секунду замолчал, как бы обдумывая, стоит ли говорить. Потом покачал головой, решив пока оставить при себе. План, роящийся у него в голове, был слишком рискованным и сырым, чтобы делиться им сейчас. Он сводился к провокации, к попытке выманить «другого» Минато наружу в контролируемых условиях. Но для этого нужен был доступ, нужна была возможность создать ситуацию, где холодный, пустой «страж» счёл бы необходимым проявиться. И нужна была гарантия, что Кушина не сожжёт мосты раньше времени. — Для проверки мне нужно время и твоё… невмешательство. Хотя... Даже если ты будешь против я сделаю это. Так что можешь делать с этой информацией всё что угодно, как в прочем и со всем остальным. А пока. — Он снял сковороду с огня и жестом пригласил её к столу, где уже стояли две простые тарелки. — давай есть. И скажи мне, Кушина: почему? Почему ты, увидев тот кошмар, не стала искать способ разорвать эту связь навсегда, а пошла искать меня? Что двигало тобой — гнев, страх или что-то ещё? Он смотрел на неё, впервые за этот разговор задавая вопрос, который действительно волновал его. Её возвращение, её поиски — это был поступок, выходящий за рамки простого любопытства или ярости. В этом было решение. Шаг навстречу. И ему нужно было понять, на чём этот шаг основан. Они сели за стол. Между ними дымился простой, но пахнущий домом и памятью картофель с овощами. Граница между кошмаром и реальностью, между призраком и джинчурики, на мгновение стёрлась, оставив только двух людей за столом, объединённых тяжестью знаний, которые они несли. Кушина не ответила сразу. Она взяла ложку, покрутила её в пальцах, глядя на парящий над тарелкой пар, который казался таким же нереальным, как и всё здесь. — Почему я вернулась? — Она произнесла это тихо, словно спрашивая саму себя. Потом её взгляд поднялся и впился в Диму. В нём не было былой ярости. Была усталая, выжженная докрасна решимость. — Потому что ты стал переменной. Она отложила ложку, сложив руки перед собой на столе. Её поза была прямой, как на военном совете. — Угрозы бывают двух видов: те, что в тени, и те, что перед тобой. Первых боятся. Со вторыми — работают. Ты перешёл из первой категории во вторую. Ты показал мне мой сон. Мою смерть. Смерть Минато. — Голос её дрогнул лишь на миг, но она взяла себя в руки. — После этого… игнорировать тебя — всё равно что игнорировать меч, уже приставленный к горлу моего ребёнка. Глупо и самоубийственно. Мне до сих пор тяжело в это поверить и осознать, даже на протяжении нескольких дней. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Ты спросил: гнев, страх или что-то ещё? Всё сразу. Гнев — на тебя, на судьбу, на эту несправедливость. Страх — за них. Но больше всего… необходимость. В Конохе я Узумаки Кушина, джинчурики, жена Хокаге. Я — часть системы. А ты… ты вне её. Вне чакры, вне печатей, вне наших законов. Ты — аномалия. А аномалию можно изучать. Ей можно… пользоваться. В её глазах вспыхнул тот самый холодный, аналитический огонёк, который Дима видел у Минато.   — Ты сказал, что твои знания оказались слепы. Это интересно. Это значит, ты не всезнающий демон. Ты — источник данных с погрешностью. С таким можно работать. Нужно лишь найти коэффициент поправки. — Она слегка наклонилась вперёд. — И да, твои «даты» сошлись. Это статистика. А статистика — это уже математика. Математику можно просчитать. Понять закономерность. И если в этой закономерности есть дыра, как с Минато… её нужно изучить в первую очередь. Потому что неизвестная переменная рядом с моей семьёй — это хуже, чем враг у ворот. Дима слушал, и его внутреннее напряжение понемногу спадало. Она мыслила не как жертва или истеричная женщина. Она мыслила как командир. Как стратег, оценивающий нового, странного союзника на поле боя. Это было… обнадёживающе. И в тысячу раз опаснее. — Значит, ты видишь во мне инструмент, — констатировал он.   — Инструмент и угрозу в одном флаконе, — без обиняков согласилась она. — Как отравленые сенбоны. Берешь в руки — рискуешь уколоться. Но иногда другого выбора нет. Особенно если им можно метнуть в того, кто хочет твоей смерти. — Она снова взяла ложку и наконец зачерпнула еду. Попробовала. Её брови едва заметно поползли вверх. — …Съедобно. Даже хорошо. В Конохе так не готовят. Это была не похвала. Это была констатация ещё одного факта о нём. Она собирала данные. — И что теперь? — Спросил Дима, следуя её примеру и начиная есть. Вкус был идеальным — точь-в-точь как в воспоминаниях. Горьковато-сладкая иллюзия. — Мы заключаем хрупкое перемирие на почве взаимного интереса и недоверия? Ты позволяешь мне оставаться в тени и собирать информацию, а я делюсь с тобой тем, что узнаю, особенно о… «пустоте»? Кушина кивнула, не прерывая еды. Её движения были быстрыми, экономичными — привычка ниндья, даже во сне.   — Условия просты. Первое: никаких скрытых вторжений в мои сны без моего ведома. Если хочешь поговорить — являйся вот так. В этом… доме. Второе: всё, что касается моего сына, моего мужа или безопасности Конохи, ты сообщаешь мне немедленно. Без игр. Без намёков. Третье… — Она отложила ложку и посмотрела на него так пристально, что ему стало не по себе. — Если я попрошу, ты прекратишь выкачивать эмоции из Девятихвостого. Я чувствовала это. Его ярость… на миг стала чуть тоньше. Я не знаю, как это влияет на печать, и не хочу проверять. Чакра лиса — не твоя закуска. Дима медленно кивнул. Она была невероятно наблюдательна.   — Принято. Но имей в виду: для поддержания связи, для того чтобы оставаться здесь и быть чем-то большим, чем просто тень, мне нужна энергия. Если не лис, то… другие источники. Безопасные.   — Разбирайся с этим сам — Парировала она. — Ты же гений с всезнающими историями. Но если твоё «питание» навредит хоть одному жителю Конохи, даже самому последнему пьянице, перемирие закончится. И я найду способ добраться до тебя, даже если для этого придётся разорвать собственный сон вдребезги. Договорились? В её тоне не было угрозы. Была простая, неоспоримая констатация факта. Она бы сделала это. И, возможно, даже смогла бы. — Договорились, — Сказал Дима. И впервые между ними, поверх пропасти недоверия, страха и взаимных манипуляций, протянулся хрупкий, прозрачный, но прочный мост делового соглашения. Самый надёжный вид союза в мире, где нет места простому доверию. " Слово ниндзя. Самый ненадёжный из активов в этом мире. Но пока что это единственный актив, который у меня есть. " Они доели в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Дима обдумывал план: как мягко, ненавязчиво проверить природу «второго» Минато, не спровоцировав при этом ни его, ни самого Хокаге, ни, что важнее, Кушину. Ему нужен был стресс-тест в контролируемых условиях. Что-то, что заставило бы «стража» проявиться, но не выглядело бы как прямая атака. Хотелось убить двух зайцев одним выстрелом из ружья. Тишина после их договора висела в воздухе густым, звонким грузом. Дима отодвинул пустую тарелку и посмотрел на Кушину. Её лицо было каменной маской, но в глазах, прикованных к нему, бушевала внутренняя буря — трезвый расчёт боролся с материнским ужасом. — До подписания договора ещё далеко, но всё же. — Произнёс он, и его голос приобрёл металлический, бесстрастный оттенок диспетчера, объявляющего посадку. — Теперь — часть оплаты авансом. То, что ты должна увидеть, чтобы понять масштаб. Но предупреждаю: я не буду показывать тебе всю историю. Только скелет. Ключевые точки, на которых всё держится. И начнём мы с самого начала твоего конца. Если бы я и вправду показал тебе всё связанное с твоим сыном, боюсь у меня не осталось бы карт. Поэтому прошу меня понять. Он поднял руку, и пространство кухни дрогнуло. Стены, техника, мебель — всё поплыло и растворилось в молочной белизне. Они остались сидеть друг напротив друга в абсолютной пустоте. Затем перед ними, как гигантское окно в иную реальность, возникла движущаяся картина. Она была нарисованной, чуть угловатой, но невероятно живой — именно такой, какой её знал Дима. Началось всё с рева. Рёва Девятихвостого. Кадры сменяли друг друга стремительно, как удар сердца: разрушенная Коноха, силуэт Хокаге на голове жабы, блеск «Поглощающей печати Мёртвого Демона», и… Кушина вскрикнула — коротко, сдавленно. Её рука вцепилась в край невидимого стола. Она видела себя. Свою усталую, измученную улыбку в последние мгновения. Видела, как Минато целует лоб младенцу. Видела, как её собственное тело пронзает коготь. — Хватит… — выдохнула она, но слова застряли в горле. Она не могла оторвать взгляд. Это была не просто картинка. Это было видение, заряженное такой эмоциональной правдой, что её душило. — Нет. Это уже знакомая история, тебе необходимо больше деталей. — Холодно парировал Дима. Его голос звучал как приговор. Картинка ожесточилась став больше похожей на реальность. — Ты должна увидеть, что было после. К чему это привело. Картинка сменилась. Тихое поместье. Третий Хокаге, постаревший и печальный, передавал плачущего младенца… незнакомому мужчине в очках. Сарутоби. Затем — пустая квартира. Маленький, белокурый мальчик с метками на щеках, одиноко сидящий на подоконнике и смотрящий на играющих внизу детей, которые тут же разбегаются, увидев его. Их лица искажены страхом и отвращением. — На-ру-то… — прошептала Кушина, и в этом шёпоте была вся боль мира. Дима не останавливался. Он пролистывал ключевые моменты, как страницы отчёта о катастрофе: первый день в Академии, насмешки, одиночество. Знакомство с одержимым, вспыльчивым Учихой Саске — и Кушина, даже сквозь слёзы, отметила про себя. " Учиха… их так мало показано. Только этот мальчик. Где клан?. " Появление Сакуры. Формирование Команды 7 под началом… Какаши. Лицо Кушины дрогнуло, увидев повзрослевшего, скрытого за маской и холодом, но всё ещё узнаваемого «Собаку-куна». Она видела, как её сын, вопреки всему, упрямится. Видела, как он спасает Саске, рискуя жизнью. Видела первую, хрупкую признательность Ируки-сэнсэя. И затем — экзамен на чунина. Кражу Свитка. Встречу с Мизуки. И тот самый момент, когда её сын, загнанный в угол, в ярости и отчаянии… — Массовое теневое клонирование На экране взорвалось облако дыма. И не один, не два, а сотни теневых клонов заполнили кадр. Кушина ахнула, откинувшись назад.   — Этого… не может быть… Это же… — Она знала теорию. Это была техника B-ранга, запрещённая для студентов, способная сломать неподготовленного шиноби. А её сын… её маленький, одинокий, ничего не знающий сын… только что создал армию. Это было слишком опасно. Кушина не могла знать что на самом деле это была другая техника, запретная в их деревне,  Теневое клонирование,а лишь производная от изначальной техники придуманной Вторым Хокаге. — Вот что значит Узумаки, помноженный на Намикадзе — Сухо прокомментировал Дима, глядя на её потрясённое лицо. — Ты спрашивала, можно ли что-то изменить. Смотри. Это — его потенциал. Его сила. Я бы показал то, что может из него вырасти даже в самом худшем из миров, если дать ему хоть малейший шанс, но думаю тебе будет достаточно подумать. Представь, что будет, если этот шанс будет больше. Если у него будет поддержка. Знания. Любовь. Изображение замерло на кадре: маленький Наруто, стоящий на фоне своих бесчисленных клонов, с решимостью на лице, которая не шла ни в какое сравнение с его детскими чертами. Дима опустил руку. Гигантское «окно» погасло, растворившись в белизне. Они снова сидели в пустоте. Кушина дышала часто и прерывисто. По её щекам текли слёзы, но её глаза были сухими и острыми. Она перерабатывала увиденное, пропуская через фильтр опыта солдата и матери. — Это… лишь часть, — наконец выговорила она хрипло. — Ты вырезал куски. Показал только его, команду, старика Хирузена и Какаши. Где остальные кланы? Где… где Учиха? Ты показал одного мальчика. Где весь его клан? Что с ними случилось? Дима медленно кивнул. Она была внимательна. — Их не было в этой… версии. — Тщательно подбирая слова, сказал он. — Это ещё одна переменная. Ещё одна дыра. И она огромна. Целый легендарный клан, и только горстка выживших. Вы верно подметили это не просто нестыковка, Кушина. Это — рана в истории твоего мира. И она, скорее всего, кровоточит прямо сейчас. Их существование такая же огромная проблема что и ваша на пару с мужем жизнь. Он дал ей переварить и это. Страх за мужа теперь обрастал новым, более масштабным ужасом — страхом за саму структуру деревни, которую она знала. — Я показал тебе скелет. — Продолжил Дима. — Боль, одиночество, силу твоего сына и горстку людей, которые случайно или нет, станут его якорем. Всё остальное — переменные. И самая главная переменная, угрожающая этому скелету прямо сейчас, — не в будущем. Она здесь. В твоём доме. Ты готова перейти от просмотра прошлого-которого-не-было к операции в настоящем? Кушина закрыла глаза, сжав веки. Когда она открыла их снова, в них не осталось и следа слёз. Была только та самая «выжженная докрасна решимость». — Что нужно делать? — Спросила она. Её голос был низким и ровным, как свет в храме испытаний. — Как проверить твою теорию о Минато? Дима позволил себе тень улыбки. Не радостной. Улыбки хирурга, которому дали разрешение на операцию. — У меня есть два варианта, — сказал он, и его голос приобрёл отчётливый, методичный тон, будто он зачитывал инструкцию к опасному дзюцу. — Выбери тот, на который у тебя хватит духа. Первый вариант: точечная диагностика. Медленная, тихая игра. Ты будешь вести двойную жизнь. Снаружи — всё как всегда. Внутри — ты охотница. Ты будешь искать паттерны: что вызывает эти моменты «пустоты»? Определённые слова? Ситуации? Уровень его физической или эмоциональной усталости? Ты будешь аккуратно, как сапёр, ставить микро-эксперименты. Сказать что-то двусмысленное. Создать крошечную, бытовую аномалию в доме. И наблюдать. Фиксировать реакцию. Он посмотрел на неё прямо. — Риски: это долго. Месяцы. У нас, возможно, нет столько времени. И главное: ты уже пыталась искать несоответствия сама и не нашла. Значит, этот «страж», если он есть, мастер маскировки. Он встроен в саму ткань его личности. Мы можем потратить время впустую. Более того, если мы будем слишком активны в этих зондированиях, он может нас обнаружить. И тогда мы потеряем не только информацию, но и элемент неожиданности. Нас с тобой. Кушина молча кивнула, её лицо было непроницаемо. Она видела логику. И видела слабость. — Второй вариант, — продолжил Дима, и его голос стал ещё тише, ещё холоднее, — контролируемый шок. Я воссоздам для тебя тот день. Не фрагменты. Не отредактированную версию. А всё. От первого предвестника атаки до последнего вздоха. Со всеми деталями, которые я опустил, когда показывал тебе мультик. Действия врага. Его мотивы. Техники, которые использовал Минато. Слова, которые он говорил. Боль, которую ты чувствовала. Мгновение, когда печать начала скользить. Всё. Он сделал паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с леденящей ясностью.   — Мы сделаем это здесь, в этом сне. Ты будешь не просто зрителем. Ты будешь внутри. Твоё сознание, твоя память, твоя связь с ним — они станут триггером. Если в Минато есть та часть, которая отвечает за абсолютную, безэмоциональную защиту деревни и его семьи… видение полного, детализированного сценария краха этой защиты должно заставить её проявиться. Это будет громкий, чёткий сигнал тревоги в самой его основе. Мы вынудим его показаться. Мы увидим, как он реагирует на катастрофу, которую он, по идее, должен предотвратить любой ценой. Кушина побледнела. Её пальцы вцепились в колени так, что побелели костяшки.   — Ты… предлагаешь мне заново пережить нашу смерть? В деталях? — Её голос был хриплым от ужаса. Но не отказ. Это был ужас осознания.   — Я предлагаю тебе использовать свою самую большую травму как приманку, чтобы поймать призрака в твоём муже, — безжалостно уточнил Дима. — Да. Это будет больно. Возможно, невыносимо. Это риск сорваться, потерять контроль над собой и над лисом прямо в этом сне. Но это — быстро. Это — прямо. И это даст ответ. Не через месяцы наблюдений. Через одну ночь. Через один акт жесточайшей воли. Тишина, повисшая между ними, была густой и тяжёлой, как свинец. Дима видел, как в глазах Кушины борются инстинкты: инстинкт самосохранения, материнский инстинкт защитить себя и ребёнка от новой травмы — и яростная, всепоглощающая необходимость знать. Знать правду о том, кто спит рядом с ней. Знать, чтобы предотвратить тот самый кошмар, который им предстоит пережить в симуляции. — Если мы выберем второй путь… — наконец выдохнула она, — …что будет после? Если эта… часть его проявится. Как мы это поймём? И что это даст? — Если это просто техника или ментальный барьер, мы увидим всплеск холодной, целенаправленной энергии в его образе здесь, во сне. Возможно, его «я» здесь разделится. Если это что-то иное… мы увидим это «иное». — Дима скрестил руки на груди. — А дальше — анализ. Понимание природы угрозы или защиты. Возможность предсказать её действия. И, возможно, ключ к тому, чтобы достучаться до Минато-человека, обойдя или договорившись с Минато-стражем. Это знание — оружие. Самое опасное, какое у нас может появиться. Кушина закрыла глаза. Она дышала глубоко и медленно, как её учили в Анбу для подавления паники. Перед её внутренним взором проплывали два образа: месяцы нервной, изматывающей слежки, которая могла ни к чему не привести… и одна ночь чистого ада, которая могла дать ответ. Когда она открыла глаза, в них не было сомнений. Была та же решимость, что и в момент, когда она принимала в себя Девятихвостого. — Делай, — сказала она одним словом. Голос не дрогнул. — Второй вариант. Но с условием. Ты контролируешь сценарий. Если я буду на грани срыва… если лис начнёт вырываться… ты останавливаешь всё. Мгновенно. И ты вытаскиваешь меня. Понимаешь? Я не могу позволить ему навредить ребёнку. Даже здесь. Дима кивнул. Это было разумно. И честно.   — Условие принято. Я выстроу систему стоп-сигналов. Твоя безопасность и безопасность ребёнка — приоритет. Даже над получением информации. — Он встал. — На подготовку уйдёт время. Мне нужно точно восстановить хронологию, вписать в неё все известные мне детали из разных… источников. Это займёт день-два. Используй это время, чтобы морально подготовиться. И чтобы в реальном мире вести себя максимально естественно. Никаких намёков Минато. Даже скажу больше, обдумай этот вариант снаружи, не принимай поспешных выводов. Каждую ночь буду являться в твои сны чтобы проверить. Она исчезла, оставив его одного в белом пространстве. Дима вздохнул. В его груди кольнуло знакомое чувство — смесь вины, уважения и леденящего холодка предчувствия. Он только что договорился подвергнуть женщину, которая начала ему как ни странно доверять, самому жестокому психологическому испытанию, какое только можно придумать. Во имя спасения её же семьи. Узумаки как Минато, полностью чувствовали и ощущали все эмоции, раны, любой опыт в пространстве снов мог быть перенёс в реальность. Он повернулся к пустоте, и перед его внутренним взором начали выстраиваться строки кода будущего кошмара: дата, погода, расположение патрулей, имя врага, последовательность печатей, последние слова… Каждая деталь должна была быть идеальной. Это должен был быть не просто сон. Это должен был быть диагностический инструмент с лезвием из прошлого-которого-не-было. Он надеялся, что инструмент не сломает того, кто должен был им воспользоваться. И что они смогут вынести из этого ада больше, чем просто новую боль.