КВЕСТ: Второй мир или Путь контроля

Он сидел в белом пространстве своего сна-убежища, окружённый парящими голографическими окнами. Но это были не интерфейсы Комплекса. Это были сгустки его собственной памяти, вытащенные наружу и материализованные силой Кошмара. Каждое окно показывало отрывок: кадры из аниме, панели манги, текстовые описания из фанатских анализов и вики, обрывки дискуссий на форумах — всё, что он когда-либо потреблял о той роковой ночи. Информация была противоречивой, неполной, субъективной. Ожидая когда Девушка появиться во сне. Он сравнивал, сопоставлял, искал пересечения. Работа напоминала ему дни работы Вектора, в поисках аномалий и ошибок в отчётах и прочем. Его бесконечный поиск виновных. Главной проблемой были пробелы. Канон не давал ответов на ключевые для его плана вопросы. Как именно Обито обошёл защиту Конохи? Какие конкретно техники использовал Минато, кроме знаменитого Телепорта и Печати? Как выглядел момент, когда печать на Кушине начала искажаться? Что она чувствовала в этот миг — не в художественном, а в физиологическом смысле? Боль? Холод? Ощущение разрыва? Но большинство было не так важно, но мелкие детали и создают чудо. Как раз его сейчас ему нахватало. Дима понимал, что ему придётся достраивать. Экстраполировать. Брать за основу наиболее логичные версии и заполнять ямы лоскутами, правдоподобными гипотезами. Создавать не документальную реконструкцию, а правдоподобную симуляцию, достаточно убедительную, чтобы сработали инстинкты «стража». Работа шла медленно. Каждый элемент требовал проверки на внутреннюю непротиворечивость. Его собственное истощение после провала с Кушиной давало о себе знать — фоновая слабость, тягучая, как похмелье. Он выкачивал крохи из фоновой ярости Кьюби, но делал это с предельной осторожностью, растягивая процесс, чтобы не создать новой ряби, которую могла бы заметить Кушина или, что хуже, сам лис. Прошло двое суток в мире Наруто. Дима почти не покидал своего укрытия под домом Намикадзе. Он больше не был в тени, оставаясь внутри дома и изредка выходя на «охоту». Дом жил своей жизнью: тихие разговоры, шаги, запахи готовки. Но атмосфера была иной. Между Минато и Кушиной висело невидимое напряжение. Не ссора. Не холодность. Осторожность. Они были предельно внимательны друг к другу, но эта внимательность была похожа на поведение сапёров вокруг неразорвавшегося снаряда. Всё это было из-за него, по его вине. В мире, пахнущем цитрусами и пылью, Дима вышел из-под пола. Он появился не как тень, а как призрак — бледный, с синяками под глазами. Дом встретил его гробовой тишиной, прерываемой лишь размеренным скрипом пера Минато над отчетом в кабинете. Кушина сидела в гостиной, шила что-то мелкое и яркое, но игла замерла в её пальцах, едва он переступил порог. Взгляд её был подобен сканеру: прошелся по его впалым щекам, неподвижным рукам, задержался на чуть расширенных зрачках, в которых все еще плавали отблески чего-то далёкого. — Не нравится мне каждый раз ощущать пробуждение во сне. — Произнесла девушка откладывая свою работу на стол. Выдуманный мир исчез растворившись в пыли. Мир мигнул, исказился, вывернулся наизнанку, они оказались посреди ночной улицы Конохи. Кошмар долго запоминал город, но его очищенная после Вектора память была лучшим подарком для него. Не будь её, создать целую деревню во сне было практически невозможно. — Ну? — бросила она. — Говори. Показывай. Что ты наковырял в своих архивах... Ощутив как она споткнулась в своих словах, она только сейчас поняла что не знает имении существа напротив. Он не ответил. Вместо этого махнул рукой. Из белого неба, как из воды, всплыла фигура. Это была она. Та же форма, те же черты, тот же цвет волос. Но выражение лица — пустое, восковое. Глаза смотрели внутрь себя, не видя ничего. Это была идеальная марионетка. Кушина отшатнулась, будто увидела призрака. — Что это?!   — Твоя роль. — Голос Дмитрия прозвучал монотонно, голос инструктажа. — Если ты войдёшь в симуляцию как часть себя. Будет слишком много проблем, от искажения в сценарии, заканчивая тем что Четвёртый догадается о чём-то. Каждое слово Минато, каждое действие будет бить по тебе. Ты можешь сорвутся. Твои эмоции создадут рябь, которую Кьюби почувствует мгновенно. Обойдя куклу по кругу, он представил своего актёра. — Эта, версия тебя будет двигаться по заложенному в ней пути. Как продвинутая марионетка Она будет говорить нужные слова, делать нужные жесты, эмоции и всё такое прочее. Это мой идеальный актёр. Основа — твои манеры, почерпнутые из всех доступных источников. Она будет достаточно убедительна для Минато. Гарантирую даже я не смогу вас различить. — Окинув её быстрым взглядом он поспешил добавить. — Разве что внешне. Попутно стирая внутри с себя пот, обнаружив что он почти соврал в своих словах. " Нужно быть аккуратнее. " Кушина изучала копию с отвращением и жгучим любопытством.   — Я?   — Ты вроде говорила чтобы я сделал якори и всё такое, чтобы не спровоцировать Кьюби? Сделать тебя актёром не вариант, значит сделам из тебя актёра, только вот... Не думаю что ты будешь смотреть и стоять. Как я договорились в этом сне у тебя будет больше прав чем у меня, поэтому ты можешь остановить всё представление по своему желанию. Он замолчал, его взгляд уперся в белую огромную луну. Одно из «благословений» всплыло в его голове, как далёкая шутка, Дима не сдержался от улыбки. Слова вырвались сами, тихо, будто он думал вслух: — Если они пройдут этот путь… если мы увидим, что даже с новыми данными, с пониманием всех деталей… он сделает тот же выбор… Тогда… может, это и есть правильный путь. Или доказательство того, что его нельзя изменить. В любом случае, у тебя будет ответ как и у меня. Я буду уверен в будущих событиях, а ты в очередной раз удостовериться в моих данных. И как огромный бонус узнаешь про тайну своего мужа. Кушина повернулась к нему. В её глазах не было согласия.   — Я делаю это не для твоего «ответа». — Сказала она резко. — И не ради какой-то там «правильности». Я делаю это для Минато. Для нас. Для нашего ребёнка. — Голос её дрогнул, впервые за все дни. — Ты показывал мне картинки… того, что будет с Наруто. Это не отвратило меня. Это заставило цепляться сильнее. Я — мать. Моя работа — не отпускать. Твой план… это шанс. Шанс увидеть, как мой муж, поступит, в этих условиях… Какое он примет решение? Меня одновременно ужасает и… сводит с ума от надежды мысль, что он может поставить нашего сына выше деревни. Что в его сердце мы были важнее. Дима медленно, почти механически, повернул к ней голову. Его усталость внезапно отступила, сменившись чем-то острым и колючим.   — Важнее? — Его голос прозвучал странно плоско, без интонаций. — Ты действительно в это веришь? Что для Хокаге Конохи что-то может быть важнее деревни? — Минато — не просто Хокаге, он мой муж! — Спокойно ответила Узумаки.   — Именно. И поэтому он сделал идеальный с точки зрения Хокаге выбор. — Дима сделал шаг вперёд, и в его движениях появилась неестественная, сдержанная энергия. — Он не ставил сына выше. Он поставил его на службу. Посчитал переменные. Угроза: Кьюби. Ресурс: новорождённый с потенциалом Узумаки и Намикадзе. Решение: создать идеального джинчурики, в которого он, отец и величайший шиноби своего времени, верит. Из-за пророчества и всего остального. Это не любовь, Кушина. Это стратегический расчёт, приправленный отцовской надеждой. — Ты и про пророчество знаешь? — Про безумную маразматическую жабу, курящую тяжёлые вещества где-то у себя во дворце? Да, я знаю про неё и пророчество. — Голос Дмитрия впервые сорвался на громкую, хрипловатую ноту. Он сам вздрогнул от этого, сжал кулаки, но остановиться уже не мог. Дни напряжения, бессонницы и вечной ярости, на периферии, прорвались плотиной. — Верил, что сын станет достаточно сильным, чтобы жить с проклятием, которое на него возложили! Он ЗНАЛ, как относятся к изгоям! ЗНАЛ и видел это на твоём примере! Но решил, что его Наруто справится, потому что он Сын Четвёртого! Он подарил ему не силу, а крест! И обрёк тебя — наблюдать за этим со стороны, вечно, в запечатанном состоянии как и частичку себя! Это ад в чистом виде! Ребёнку нужна семья! Любящие родители! Его голос почти сорвался на крик. Ночная улочка конохи треснула как стекло, покрылось илюзией жара, окружающие пространство вокруг них содрогнулось. На идеальных стенах ночной Конохи поползли чёрные трещины, как паутина. Марионетка-Кушина исказилась, её лицо поплыло, стало гротескным. Воздух затрепетал. Кушина отступила, но не от страха перед ним, а от нахлынувшей волны его боли, которая была слишком сырой, слишком личной.  Дима засмеялся коротким, сухим, беззвучным смешком. — Он Хокаге. Он должен был думать о деревне. И он подумал. А потом нашел оправдание в собственной вере. «Я верю в тебя, сын». И знаешь что самое мерзкое? — Он приблизился к ней вплотную, и в его расширенных зрачках плясали отражения надвигающегося кошмара. — Может, он и правда верил. И от этого не легче. Потому что из этой веры вырос тот самый ад, который я тебе показывал. Одиночество. Ненависть. Пинаемый в свой же день рождения ребёнок, на которого смотрят как на чуму!   БАХ. Не по его воле, а по воле вырвавшейся наружу Силы, перед ними, перекрывая всё, вспыхнуло окно. Не картинка. Сцена. Гиперреалистичная, воняющая перегаром и грязью. Маленький, трёхлетний Наруто, прижавшийся к стене. Два бесформенных от пьянства силуэта шиноби. Тупой удар сапогом в бок. Хриплый смех. Обрывки фраз: — Демон… и в день рождения своего… Продыху не даёт… Другой пьяница разбил о голову малыша бутылку с алкоголем. — Эй, он же сам напросился верно? Нечего перед нами маячить, верно? Всепроникающее, животное одиночество в широко распахнутых глазах ребёнка, которое било в душу не метафорой, а шоком чистого, нефильтрованного чувства. Кушина вскрикнула, схватившись за виски, как будто образ вонзился прямо в мозг. Дима ахнул. " Нет. НЕТ. Остановить. Назад. " Он судорожно сжал ладони, вцепился в рвущиеся нити контроля. Трещины с шипением стали стягиваться. Кошмарный образ затрепетал, распался на пиксели и исчез. Марионетка снова замерла в своей безупречной позе. Нарисованный мир мигнул, вернувшись к своему прежнему лику. Он стоял, сгорбившись, не в силах поднять на неё взгляд.   — Прости… — Выдохнул он, и голос его был обломком, поломанным и осипшим. — Это… Я сожалею что тебе довелось увидеть эту сцену. Я потерял контроль. Он выпрямился с усилием, словно поднимая непосильный груз. Когда он наконец посмотрел на Кушину, в его глазах не было ни ярости, ни даже усталости — только пустая, выжженная решимость.   — Сценарий готов. — Дима произнёс ровно, возвращаясь к деловому тону, будто того срыва и не было. — Большего я увы сделать не могу. Я доработал каждую деталь. Покажу не только то, что было в хрониках, а то, что могло быть. Каждый момент, каждую причину. Это будет симуляция такой реалистичности, что ни у кого, «стража», не возникнет сомнений. Ты получишь свою проверку. Самую честную из возможных. Заранее уведомляю, для всего этого мира я в основном использую эмоции Кьюби, по идее это не должно никак повлиять на вас и этот сон, а благодаря вашим приготовлениям в реальном мире всё станет проще. Кушина молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде больше не было просто гнева или страха. Было сложное понимание. Она увидела не всесильного манипулятора, а человека, стоящего на грани — одержимого, израненного чужой болью как своей собственной, и от этого ещё более опасного. И в этом понимании родилось не доверие, а нечто иное: хрупкое, временное перемирие между двумя разными видами отчаяния. — Хорошо. — Наконец сказала она тихо, но твёрдо. — Начинай свою симуляцию. Но помни — я смотрю не для того, чтобы осудить. Я смотрю, чтобы понять. И чтобы решить, что мне с этим пониманием делать. — Прямо сейчас, — сказала Кушина, и в её голосе звенела сталь. — Сама мысль о двух личностях Минато сводит меня с ума. Я слишком долго ждала. Должна узнать — правда в ваших словах или ложь. А если правда… то, возможно, и остальное правда. Значит, мы умрём в ту ночь, как в твоих картинках. Но прежде чем ты начнёшь… Она не закончила. Её руки взметнулись, складывая печати с такой неестественной, пугающей скоростью, что Дима лишь успел заметить смазанный багровый след в воздухе. Не чакра — нечто иное, древнее и густое, как сама кровь, поползло от её ладоней. Ветер завыл, поднимая её волосы, но это был не ветер чакры. Это было дыхание самого пространства. — Даю клятву на крови Узумаки. — Её голос прозвучал эхом, будто из глубины колодца. — Если твой план раскроет истину — я приму твою сделку. Если же он лжив или не даст ответа — я уничтожу тебя. Сила клана взыщет долг. Порыв стих так же внезапно, как начался. Кушина стояла, слегка улыбаясь, наблюдая, как лицо её собеседника теряет последние краски. Прозрение ударило Диму, как обухом. " Узумаки. Слишком скрытны. Слишком древние. Слишком безумны. И слишком сильны. Эта техника не требовала чакры. Печати были театром для него, дурака. Ритуал лежал глубже, в самой плоти и воле. " По его спине прошлась волна мурашек, он чувствовал что её договор был настоящим, реально существующим, как ветер или свет. "Ошибся. Жутко ошибся в их счёте. Как такой клан вообще могли уничтожить? Она меня подловила. Узумаки чётко обозначила «истину» и «провал» в их договоре и даже добавила для себя способ разорвать контракт. Это знание уже жжёт меня изнутри — я не смогу солгать или смазать картину. Кошмар: 0. Жертва: 1. " Она посмотрела на свои ладони, как бы проверяя, что они ещё её. Даже наверно она сама не верила в то что она сотворила. — Ты понимаешь, что я только что сделала? — Её шёпот был громче крика. — Я не просто согласилась на твой план. Я… подписала наш смертный приговор. Свой. Его. Добровольно. Она подняла на Дмитрия взгляд, и в её глазах стояла не ярость, а какая-то ледяная, пронзительная ясность горя.   — Я согласилась умереть в ту ночь. Лечь рядом с ним и… отпустить. Зная, что мы оставляем его одного. Совсем одного. Она сделала шаг, и её голос окреп, зазвенел той самой сталью, что режет по живому. — Но самое страшное… самое ужасное — не это. Я согласилась отдать его. Не деревне. Не Третьему. Не судьбе. Тебе. Чужому. Человеку из кошмара, которого я не знаю и не понимаю. Я отдаю своё дитя, самое драгоценное, что у меня есть или будет… в твои скрытные, холодные руки. Она сжала кулаки, и в её голосе впервые прорвалась трещина — не плача, а того, что гораздо страшнее: абсолютного, безутешного понимания. — Это разбивает мне сердце. Прямо сейчас. Я чувствую, как оно трескается. Потому что хорошая мать никогда, слышишь, никогда не отдаёт своего ребёнка чужаку. Хорошая мать держит его за руку, ведёт, защищает. А я… я заключаю сделку с тенью и говорю: «Вот, он твой. Расти.». Она выдохнула, и с этим выдохом из неё будто ушло последнее тепло. Осталась только решимость — худая, обглоданная, как зимняя ветка. — Но я сделала это. Потому что твой план — единственный шанс, который я вижу. Я верю что ты поможешь ему, чтобы он смог изменить этот мир и в конце подарить нам всем счастливый конец. Ты не рассказал мне всего но был честен во многом, я верю тебе, но мне этого мало. За этот шанс я готова заплатить своей жизнью, своей памятью и… своим материнским покоем. Навсегда. Кушина замолчала, её взгляд, тяжёлый и бездонный, впился в Дмитрия.   — Не надумывай себе больше чем того заслуживаешь. Я хочу довериться не только тебе, но я также верю и в слова Жабьего Мудреца. В конце концов всё это может касаться частью его предсказаний. Так что смотри, «Вектор». Ты выиграл не просто союзника. Ты выиграл вечный упрёк. Призрак матери, который будет стоять за твоим плечом каждый раз, когда ты посмотришь на моего сына. И если твоя «защита» окажется ложью… клянусь, моя тень будет последним, что ты увидишь. Она стояла, слегка улыбаясь, но это была улыбка была полна боли, которая была сильнее чем ярость Кьюби, он как никто другой мог сказать насколько она была сильна. Эта улыбка-шрам невольно запечатлелась в его. Узумаки наблюдала, как лицо её собеседника теряет последние краски, и в её собственном взгляде не было ни капли торжества. Только цена. И готовность её заплатить. — Держись. Твой муж уже уснул. Я объедению ваши сны. — Мысль Дмитрия коснулась её сознания, холодная и чёткая, как стальной скальпель. — Ты видишь их мыслительные потоки. Предупреди, если что-то даст сбой.

***

Где-то за печатями. На расплавленном острове, в царстве вечного гнева, шевельнулось нечто огромное. Парные щели глаз разомкнулись, извергая тусклый, ненавидящий свет. — Снова… — его рык сотрясал саму лаву под ним. — Это вытягивание… Мало. Ничтожно мало. Но оно… чувствуется. — Лис принюхался к потоку времени, к вибрациям печати. — Людишки изобрели новый способ воровать у меня? Или… печать трещит? Неужели у этой строптивой мыши будет приплод?.. Значит, тот шёпот не лгал. Морда, способная перемолоть скалу, медленно исказилась в оскале — жестоком, бесконечно терпеливом и абсолютно бесчеловечном. — Хорошо. — слово упало, как обет. — Подожду. Что для меня месяцы после десятилетий в этой темноте? А когда вырвусь… первым делом найду и растерзаю вора. Того, кто посмел тянуть мое. Мою ярость. Мою силу.

***

Мир был не просто сном. Он был гравюрой, вытравленной на пластине кошмара. Каждый контур — резкой линией, каждый цвет — приглушённой акварелью, нанесённой дрожащей кистью. Воздух пах не пылью и деревом, а грозой и старой бумагой. Минато знал. Он знал это с той же неопровержимой ясностью, с какой чувствовал ложь без единого слова. Это было вторжение иного порядка. И тогда из складок этой нарисованной реальности, из тени за пеленальным столиком, выплыл Он. Не тень, а её антитеза — сгущённая пустота, в которой светились только два узких, безжизненных разреза. Его собственная холодная логика, отлитая в форму и наделённая голосом — скрипучим, как стрелка сейсмографа. Призрак. Его капитан. Его стратег. Отделённый от него и наблюдающий. — Поздравляю, оригинал. Ты в ловушке. Причём в собственноручно созданной. — Голос Призрака был лишён тембра, лишь информационный шум. Минато, смотрел то на идеальную, восковую Кушину на кровати, то на своего бездушного двойника. В его груди бушевала гражданская война: отцовский ужас рвался наружу криком, а профессиональный расчёт, теперь воплощённый, требовал холодных действий. Призрак отреагировал мгновенно оценивая угрозу. — Уровень угрозы: катастрофический. Объект угрозы: «Контейнер Девятихвостого». Цель вторжения: извлечение. Твоя цель: защита деревни. Проснись и действуй по протоколу. — Почему ты в моём сне? — Его собственный голос прозвучал чужим, сорванным. — Проснись окончательно, оригинал. — Прошипел Призрак. Его голос был шелестом циферблатов и скрежетом тактических досок. — Это тот ещё кошмар. Твоя жена рожает, а в сердце мрачное чувство, где твориться беда. В любом случае это странно. — Что происходит? Тебя обычно не существует в моих снах. — Сам без понятия. Просто проснись. — Голос Призрака был похож на скрежет замков, которые не поддаются. — Но не получается, да? Может потаённый выверт твоего напряжённого сознания? У вас последние время неполадки с Кушиной. Минато не нуждался в подсказках. Его тело, даже во сне, среагировало на угрозу раньше сознания. Тело инстинктивно напряглось и отреагировало инстинктивно. Быстрее чем он сам успел осознать он с призраком уже отреагировали. Уа-а-а! Крик, острый и живой, пронзил тишину. Детский плач вонзился в сознание Минато, как уханье совы в ночной тишине. Нарисованные акушерки, Бивако и Тадзи, чьи лица напоминали недорисованные эскизы, передали ему свёрток. Тёплый, влажный, настоящий. Минато, ошеломлённый, потянулся, чтобы взять сына, но тень с лицом Бивако остановила его жестом, лишённым естественности. — Сначала мать. — Прозвучал строгий голос, женщины, наполненный старостью и мудростью прожитых лет. Наруто к кровати. На ней лежала Кушина. Улыбка идеальная, любящая, как с портрета. Но глаза… глаза были стеклянными, пустыми. Моргнув это ощущение пропало. В них был прежний огонь, та яростная нежности, что он знал. Это была кукла, он видел это своими глазами. " Нет. Те только она кукла, весь мир, это нарисованная картина, моего беспокойного воображения. Я так сильно беспокоился последние время? " Он и сам не мог поверить своим мыслям. Что-то было не так, но он не мог найти доказательств, только отточенная годами интуиция. Мрачная тень выплыла за его плечом — сгусток мрака с ледяными прорезями глаз. Его вторая натура. Его холодный расчёт, материализовавшийся в этом сне. Минато игнорировал его, глотая комок тревоги. Он положил руку на живот куклы-Кушины. Под ладонью булькала не жизнь, а чужеродная, ядовитая энергия, бьющаяся о слабеющие барьеры. — Кушина… — сказал он, обращаясь к пустым глазам. — Ты только что родила, но печать… мне нужно её восстановить. Сейчас. Призрак смотрел на него не понимая его действий. Они оба знали что это сон. Так зачем тратить на это силы. Он собрал чакру, золотистые сияния начали стягиваться к его пальцам. В этот момент раздались два глухих, аккуратных звука. Как падают книги, но вместе с ними были и два женских вздоха. Минато обернулся. Бивако и Таджи лежали на полу. Неподвижно. Совершенно неподвижно. И у их ног стоял Он. Человек в оранжевой маске, с единственной прорезью для глаза. В его руках — его сын. Наруто. — А ведь они были хорошими людьми. Так ещё одной из этих женщин была жена Третьего Хокаге. — Тень проплыла и с бесчувственным видом тыкала пальцем в труп женщины. — Помни, этот кошмар создан из твоих переживаний. Просто проснись, мне необходимо следить за обстановкой снаружи. Твоя жена ведёт себя странно, и недавний срыв Биджу мне спокойствия не прибавляет. — Как… — голос Минато был хриплым. — Как ты проник через барьер? Незнакомец не ответил. Вместо этого за Намикадзе спиной, из живота Узумаки чёрная тьма пузырящиеся тьма чернил печати. Печать на её животе вспыхнула сетью трещин, печати фуин расползлись по телу. И человек в маске, и Минато одновременно перевели взгляд на тело девушки. В прорези маски мелькнуло что-то вроде нетерпения. — Отойди от контейнера, Намикадзе. — Голос из-под маски был спокоен, неестественно спокоен. Минато бросил взгляд на пол. Бивако и Тадзи. Они не просто без сознания. Они не дышали. А из их тел вытекала лужа крови. Мёртвы. — Успокойся, — Сказал Минато, поднимая руки, стараясь говорить ровно. — Давай поговорим. — Успокойся нужно не мне, — Парировал незнакомец. Его спокойствие было ледяным, пугающим. — Я спокоен. Как змея. А вот ты в гневе, хоть этого и не показываешь. И затем, с ужасающей, замедленной плавностью, он подбросил Наруто в воздух. Кричащий комочек взмыл к потолку-небу. В другой руке маскированного мелькнул кунай. Лезвие направилось прямо к падающему ребёнку. Вспышка. Золотой свет. Телепортирующий Жёлтая Вспышка Конохи сработал быстрее мысли. Незнакомец пронзил пустоту, а Минато уже стоял на стене позади него, крепко прижимая к груди сына. Его взгляд упал на пелёнку. На ткани, будто чёрные кляксы, горели взрывные печати. Не раздумывая, он рванул ткань прочь и швырнул её в сторону маскированного и неподвижной куклы на кровати. Мир взорвался. Но не огнём и обломками, а снопом чёрных и алых мазков, поглотивших фигуры, кровать, часть стены. Картина сна порвалась. И Минато, прикрывая собой Наруто, уже летел прочь из разваливающегося дома, в разрыв между сном и кошмаром, а холодные глаза Призрака в последний раз мелькнули в дыму, безмолвно вопрошая. " Что ты биджу подери делаешь? "

***

Уа-а-а! Детский крик, пронзительный и чистый, разрезал тишину загородного дома. Это был не просто звук. Это был сигнал, запускающий сложнейший механизм иллюзии. Сама симуляция вздохнула и ожила. Две фигуры в плащах «Акацуки» материализовались у порога. Их движения были точны, как у марионеток на невидимых нитях. — К чему этот театр? — Голос «Кушины» был правильным, но в нём не было того огня, той внутренней ряби, что Дмитрий видел у оригинала.   — Маскировка, — Отозвался «Обито», его голос плоский и лишённый настоящей одержимости. — И тише. «Они» уже настороже. Настоящая Кушина, невидимая и бестелесная, стояла рядом с Димой. Её дыхание замерло. Она видела мужа — и не только его, а мрачный силуэт, отдалённо напинающий её любимого человека. Иллюзию, идеальную копию, лишённую той неуловимой искры, что согревала её душу. И всё же каждое движение, каждый жест были выверены с мучительной точностью. Это было похоже на наблюдение за своей собственной будущей смертью в замедленной съёмке. И она увидела. Увидела не куклу, не актёра. Внешняя оболочка была та же, но внутри… внутри бушевала настоящая буря. Два голоса, два потока мыслей, переплетённых в одном сознании. Один — тёплый, стремительный, полный любви и паники. Другой — холодный, расчётливый, анализирующий углы атаки и варианты отступления. ВЗРЫВ. Стены сложились, как карточный домик. Из клубов пыли и щепы вырвались две фигуры. Призрак в виде тени с глазами парил в воздухе — проекция той самой холодной, стратегической части разума Минато, выведенная наручь силой кошмара. А напротив, прижимая к груди свёрток, стоял сам Минато — его настоящее «я», затравленное, яростное, но абсолютно цельное в своём выборе. — Оригинал, ты неисправимый идиот! — Голос «призрака» был чистым воплощением ледяной логики, лишённой всего человеческого. — Цель — Девятихвостый! Контейнер! Без этой силы деревня падёт! Ты что, забыл, что это сон? Иллюзия! В любом случае просыпайся. Настоящий Минато — его спящее сознание — посмотрел на своё же отражение-стратега. В его глазах не было ничего смоделированного. Там плескалась настоящая боль, ярость и та самая, неизменная твёрдость. — Во-первых, я не идиот. — Его голос звучал хрипло от напряжения, совершенно живым. — Я спасаю своего сына. Потому что он — моя семья. Если бы я выбрал её… Он качнул головой, и в этом движении была вся их с Кушиной история. — Она сама прибила бы меня за это. Она сильнее. Она справится. Я верю в неё — Его взгляд упал на тряпичный свёрток, и всё его лицо, на мгновение, смягчилось до неузнаваемости. — Да, я знаю, что это сон. Всё здесь… ненастоящее. Но чувства — настоящие. И я знаю, что без биджу деревне будет тяжело. Но между нами есть разница. Он выпрямился, глядя в пустые глаза своего «двойника». — Для тебя Коноха — отчёты, границы, баланс сил. А для меня… — Он снова прижал ребёнка, и это было движение, полное такой абсолютной, безоговорочной нежности, что у Кушины перехватило дыхание, — Моя семья — это и есть та самая Коноха, ради которой всё это стоит. Живая. Не идея. Не будем вспоминать старые споры. Пора уходить. Вспышка «Летящего бога грома». Пустота. Исчезли оба — и человек, и его тень. Тишина после их исчезновения была звенящей, абсолютной. Но теперь это была иная тишина — в ней не было искусственности. В ней висел отголосок настоящего выбора, только что совершённого в глубине спящего разума. — Забирай. — Прозвучал её голос. Спокойный. Но теперь это спокойствие было иным — не пустым, а наполненным. Наполненным только что увиденной, осязаемой истиной. Он принял контроль, ожидая шквала — слёз, ярости, обвинений. Но было лишь это глубокое, бездонное понимание. — Почему вы так спокойны? — Не удержался он. Он чувствовал её внутреннее состояние — не подавленное, не притворное. Это было похоже на тишину после долгого, мучительного шторма, когда наконец видишь солнце. Кушина медленно повернула к нему лицо. На её глазах не было слёз. Была лишь лёгкая, неуловимая улыбка, на этот раз достигшая самых уголков её синих глаз. — А чего тут волноваться? — Прошептала она прикоснувшись к груди в которой была боль и облегчение. — Я только что видела не сон. Я видела его душу. Настоящую. Ту, которую знаю и люблю. Он даже во сне, даже перед лицом своей же холодной логики… выбрал нас. Это всё, что мне нужно было знать. Она сделала паузу, и её взгляд, тёплый и невероятно печальный, встретился с его. — Так что да, забирай контроль. Покажи, им как мы умрём. Но теперь… теперь я смотрю на это иначе. Не как на приговор. А как на цену, которую он — готов был за нас заплатить. И которую я теперь, зная это, готова заплатить сама. Дима молча кивнул. Её спокойствие было страшнее и прекраснее любой истерики. Он не просто выиграл её согласие. Он предоставил ей последнее и самое важное доказательство любви её мужа. И этого доказательства оказалось достаточно, чтобы обратить её жертву из отчаяния в сознательный, почти мирный выбор. — Тогда… начинаем следующую сцену, — тихо сказал он, разворачиваясь к месту будущей битвы. Голос его был тише, почти почтительным. — Да, — просто ответила Кушина, и в её голосе впервые зазвучала не горечь, а решимость. — Покажи. Но помни — я смотрю теперь не как жертва. Я смотрю как свидетель. Его выбора. И моего. Он перенёс их к месту последней битвы, и тяжесть в его движениях теперь была иной. Это была не тяжесть поражения, а тяжесть ответственности перед тем, что оказалось истинным и настоящим. Он больше не манипулировал куклами. Он стал режиссёром самой настоящей, самой важной трагедии в их жизни. И его зрительница теперь смотрела на неё не со страхом, а с прощением.