КВЕСТ: Второй мир или Путь контроля

Воздух в тени высокого забора, отбрасываемого казармами детского дома, был неподвижным и спёртым. Здесь, в этом узком клине темноты, куда не доходил даже тусклый свет ночных фонарей, материализовалась не тьма, а её полная противоположность — особая, вязкая пустота. Здесь обитал кошмар. Его сознание, отрешённое от хаоса эмоций спящей Конохи, было холодным и ясным, как лезвие. Эхо вчерашнего разговора на голове Хокаге, мерцающий образ масок из подвала Узумаки, свинцовая тяжесть новых обязательств — всё это было отложено в сторону. Перед его внутренним взором, поверх реальности из кирпича и дерева, всплыли привычные строки.

[Ур. Энергии]

[Всего: 224]

[Лимит: 1000]

[Доход: +140/неделя (Сотрудники: Минато, Кушина. Статус: Активен. Испытание «Зеркало-Яйцо»: Пройдено)]

[Расход: 50/неделя (Поддержание базовых функций.)]

Цифра была удовлетворительной, почти успокаивающей в своей конкретности. Это был ресурс, добытый не им, но находящийся в его распоряжении. Сто сорок в неделю. Постоянный, стабильный поток. Мысль о Минато и Кушине, проводящих дни в стерильной тишине Комплекса, вызвала что-то вроде укола совести, но он тут же подавил его. Они не просто выжили — они работали. Генерировали потенциал. Их высокая продуктивность говорила либо о невероятной концентрации в условиях изоляции. В любом случае, это было к лучшему. Пришло время тратить. Он мысленно вызвал вкладку магазина, раздел «Аномалии». Прокрутил мимо ослепительно дорогих и непонятных позиций вроде «Камера содержания: Сад Склепов» или «Дополнительный заряд для Пламени Феникса», сразу к тому, что искал. Раздел «Путешествие».

[Дополнительная ячейка для Аномальны сил]

[Цена: 100 Очков Энергии]

[Описание: Расширяет внутренние способности носителя, позволяя вместить ещё одну аномальную способность. Предупреждение: стоимость каждой последующей ячейки возрастает в геометрической прогрессии.]

Покупка была совершенная без колебаний, она заранее была обдумана вместе с его верной помощницей Анжелой. Его незримое тело охватило чувство, похожее на лёгкое растяжение где-то в самой сердцевине его существа, едва уловимая щель, ставшая нишей. На его сердце сделали тонкий надрез который заполнился силой. Сто единиц испарились из запаса. Теперь — самое главное. Воспользовавшись поиском и своей памятью он нашёл силу, которую присмотрел ещё тогда, в первые дни после открытия аномалий получения магазина. Пятьдесят единиц. Строки померкли, а в только что обретённой ячейке что-то щёлкнуло, замкнулось, наполнилось тихим, пульсирующим потенциалом. Дима почувствовал это как новую конечность, которой ещё предстояло научиться пользоваться — мускул, спавший до поры. " Идеально. " — Холодно констатировал Кошмар самому себе. — " Вот оно. Билет в материальный мир. Один час в сутки. " Мысли сами собой переключились. Привычка выработанная за долгие месяцы бездействия. Находясь в тени круглые сутки без сна. Единственное что он мог в его ситуации это думать. Орочимару. Образ змеиного саннина, замершего в нерешительности перед уходом, всплыл с чёткостью фотографии. Это были не страх, а досада учёного, которого оторвали от важного опыта в самый не подходящий момент. Дима почти усмехнулся пустоте. Их отношения были кристально чисты в своей циничности. " Он уже строил эту машину или только начинал её делать в оригинальной истории. Вместе с ещё одним потенциальным человеком для вербовки. Мицуки один из персонажей продолжения оригинального аниме был одним из образцов. Наше сотрудничество только лишь легализовало и направило его изыскания в нужное русло. Я уверен что они верно съели таблетку лжи и правды, даже не подумав её запить бутылочкой воды. Доказательства учитывали даже паранойю шиноби. " Орочимару был не слугой и не рабом. Он был верным сотрудником поневоле и по расчёту. Контракт Системы, впившийся в самую суть его воли, делал прямое предательство технически невозможным. Как в прочем Минато и Кушина. Контракт действовал в определённых рамках накладывая обязательства на каждую из сторон, при этом оставляя человека самим собой. Гениями, жаждущим познать все тайны жизни и смерти. Дима предоставил ключ от двери Орочимару, за которой скрывалось больше, чем он мог мечтать: технологии вне его понимания, доступ к знаниям иных миров, путь к истинному, а не уродливому бессмертию. Комплекс был для Змея величайшей лабораторией. А Дима — смотрителем при ней. Может ли он после того как закончит свои эксперименты пойти в свободное плавание? Бесспорно да. За хочет ли? Это уже другой вопрос, на который Главе  уже был известен вопрос. От союзников — к активу. Самому хрупкому и самому важному. Его сознание, не покидая тени у забора, тонкой нитью потянулось вверх, к окну на втором этаже. Комната Норико. Он не просто наблюдал. Он, сделав незримый вдох, начал сложный, отточенный ритуал входа, двигаясь не через «брешь», а через саму ткань её сна, как вода сквозь песок. Вспышки цветов без смысла и умысла золотые вспышки, алое пламя, тёмно-оранжевые вихри смутного недовольства. Звуки: тихого стука сердца, далёкий, заглушённый рёв, и — едва уловимая, пронизывающая всё мелодия колыбельной. В выдавшийся спокойной минутке в лице целого месяца он работал как перегонный аппарат. Перегоняя мысли изо дня в день. В его воспоминаниях проходили дни и месяцы подле них. Каждое сказано им слово их улыбка, учёба обычные разговоры. Их отсутствие было критическим для него. Он даже не знал что успел так к ним привязаться. — Мама? — В себя его привёл голос малышки с любопытными глазами. Именно в эту минуту меланхоличного самоанализа из центра сновидческого хаоса прозвучал голос. Чистый, детский, наполненный безошибочным вопрошанием. — Мама? Слово повисло в пространстве сна, заставив вихри эмоций на миг замереть. Дима почувствовал, как всё его внимание, вся его сущность сфокусировалась на источнике звука. Это была не просто проекция. Это был осознанный запрос, направленный… в его сторону? Его форма в сне — сгусток безопасной темноты, мягкое присутствие — дрогнула. К кому она обращается? Могла ли она, с её аномальным восприятием, увидеть в нём что-то материнское? Осторожно, не произнеся слов — они были слишком грубым инструментом для такого тонкого контакта — он послал волну ответного чувства. Которое не отвечало на вопрос девочки. Скорее просто приветствие. Саму суть добра и позитива. " Нужно не забыть забрать эти воспоминания. " Она не получила ответа словом. Но она получила ответ чувством. И, судя по всему ей этого было, было достаточно. Осторожно отойдя от неё, он как бы «сел» на корточки. Её способности говорить его поразили его, но это не отменяет его задачи. — Твои мама и папа передают тебе привет. Они горды и питают к тебе самые чистые чувства. Развернув её, он подтолкнул её фигуру к игрушкам, которые он создал. — Иди. Поиграй. Девочка не могла навредить себе внутри сна, поэтому он не беспокоился за неё. Но, видимо, девочка сочла его более интересным, чем игрушки. Обернувшись, Норико никого не увидела. Исчезнув из её поля зрения, он вернулся в холодную пустоту, оставшись в немом молчании. Прислушиваясь к эху того детского «Мама?», которое теперь навсегда будет жить в нём. И тут его, как ледяной водой, окатило другой мыслью, куда более горькой и отрезвляющей. Он замер, мысленно оглядывая себя. Его сущность, его сознание… Ему, по сути, исполнилось чуть дай бог  два года. Да, он нёс в себе груз памяти Вектора, обрывки всю его жизнь, но он был другим. Дима был как личность, родившаяся в тени этого мира, в теле Кошмара, — он был младенцем. Новорождённым в самом буквальном смысле как и эта девочка. И за этот короткий срок он успел найти… нет, не найти. Он прилепился. К Минато. К Кушине. Он смотрел на них, на их уверенность, их решимость, их странную, искажённую горечью нежность друг к другу — и в его неоформленном, лишённом прошлого «я» они заняли пустующие ниши. Они стали шаблонами. Фигурами. Фигурой Отца. Фигурой Матери. Даже у Вектора такого не было. Там была пустота, которая была не из-за системы лишившей его "прошлого". А здесь… Здесь было тепло, доверие, пуская и вынужденного. Здесь были их улыбки, обращённые к нему, странному призраку. Он даже и подумать не мог чем мог заслужить это. Дима считал себя глашатаем рока. Он приходил к людям когда у их порога была беда. Он протягивал им руку помощи, но вел себя как демон предлагая сделки и контракты.Он не мог назвать себя «добрым» человеком, из-за чего ему вспоминались слова Света и Тьмы. Его детский, новорождённый разум жадно впитал это, принял это как данность. А его разум старого человека только сейчас смог обнаружить этот факт. Эмоциональные качели последних месяцев — от холодного расчёта до почти панической тревоги, от ясности до сомнений — обрели вдруг чудовищно простое объяснение. Он не просто адаптировался к миру. Он впадал в детство. Его новая психика, лишённая прочного фундамента прожитых лет, копировала самое доступное и сильное: модель отношений, которую он наблюдал. Он был умным, проницательным, но… ребёнком. Он замечал те же механизмы и у них? Неосознанную опеку над ним, попытки оградить «младшего» от самых жестоких истин? Возможно. " Я — умная утка. " — С горькой усмешкой подумал он. — " Утка, которая видит уток вокруг, слышит их кряканье, и решает: Ага, значит, я тоже утка, и крякать надо вот так. Я имитирую взрослость, рациональность, стратегическое мышление. Но фундамент — детский. Эмоционально — я младенец, привязавшийся к первым тёплым существам в своём новом мире. Кто тогда Анжела в этой истории? " От этой мысли стало одновременно страшно и… спокойно. Страшно, потому что это делало его уязвимым, непредсказуемым в собственных реакциях. Спокойно — потому что, наконец, появилось объяснение. Он не мог быть уверен, но принял эту «здравую теорию». Он устал. Не физически — его форма энергии не знала усталости. Он устал от внутренней бури, от этих горок. Пора было остановить карусель. Сон малышки выдался крайне коротким но для него она была крайне познавательной. Мысленно, с холодной ясностью, он отодвинул клубок психологических проблем в дальний угол. На потом. Сейчас нужно было быть инструментом. Острым, точным, безэмоциональным. Сконцентрировавшись на эмоциях малышки, он аккуратно и незаметно «забрал» себе крохотную часть её эмоций, после чего удалился. Сегодня его ожидала прогулка. Отдалившись как можно дальше от детского дома, он вышел в неприметном уголке. Его нематериальное тело сгустилось, воля сжалась в тугую пружину. Мысленная команда прозвучала без тени сомнений, как приказ самому себе — тому, кем он должен был стать. Образ человека всплыл в его голове. Ощущение было не из приятных. Чувствовалось будто сам мир сопротивлялся, этому акту но с омерзением его одобрил, эта была лишь иллюзия, но Кошмару это чувство было в новинку. Это не было плавным перетеканием одной жидкости в другую, это было больше похоже.. Это было насильственное втискивание бесформенной воли в жёсткие рамки материи. Давление, хруст несуществующих костей, боль от того, что тебя заставляют быть, когда ты привык просто наблюдать. И затем — тишина. И мертвячий холод. Первым был вздох. Дима открыл глаза. У него были глаза. Веки. Он моргнул. Перед ним был всё тот же мир. Влажный и тёплый воздух с запахами весенний цветов, разных сладостей и выпечки. Но мир казался каким-то сухим и не полным. Чего-то нахватало. Зрение было тусклым, слух — приглушённым. Он поднял руку — бледную, с короткими пальцами, руку ребёнка. Он не стал создавать облик неприметного мужчины. Его новая, сырая психика, только что признавшая свою инфантильность, подсознательно выбрала форму, соответствующую внутреннему состоянию. Вот только некоторые детали выбрал он сам. Кошмар стоял в тени переулка, глядя на своё отражение в луже: мальчик лет двух, с неестественно синими волосами, больше похожее на небо и пугающе спокойными золотыми глазами, в которых плавала та самая, впитывающая свет чёрная точка. Этот образ был далёким от понятия "скрытный", но ему это и не нужно было. Он сделал шаг. Нога подчинилась. Ещё один. Он вышел из тени на пустынную, улицу Конохи. Люди только начали просыпаться. Его первая прогулка в это. Он не шёл к Учихам. Или уцелевшему дому Намикадзе. У него бы не вышло пытайся он даже десять лет. Кушина провела масштабную работу накрыв мини квартал барьером, который пропускает только тех в ком течёт их с Минато кровь. Туда могут попасть только Узумаки Норико, местный будущий Электровеник, Самая непредсказуемая Куноичи Седьмая Хокаге. Даже Обито даже если бы и проник в тот мир, он в тот же самый момент попал под влияние барьера. Воздух обжигал лёгкие холодом и новизной. Запахи — пыль, влага, гниющее дерево, чей-то далёкий ужин — атаковали его с непривычной силой. Он слышал скрип своих шагов по гравию и песку. Это было оглушительно. " Я существую. " — Подумал он, и мысль была не философской, а чисто физической. " У меня есть вес. Я оставляю след. Я — здесь. Впервые ступаю в этом мире. " Внезапно его осенило. Если у него есть тело — пусть и временное, иллюзорное, созданное силой аномалии — значит, в нём может быть и чакра? Проверив свой живот, он не ничего там не обнаружил, хотя на его теле должна была проявиться печать. Он остановился, закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на внутренних ощущениях. Ничего. Пустота. Тишина. Он не чувствовал того океана энергии, что клокотал вокруг него в мире людей или хоть чего-то отдалённо напоминающего. Он был изолирован в своей скорлупе. " Иса! " — Мысленно позвал он, обращаясь к системе. Если у этого тела небыло чакры всё могло пойти коту под хвост. Даже созданное силой Абсолютного кошмара тело двойника было бесполезно. Как ему тогда выполнить свою миссию? Подружиться с Пейном и обещать ему мир во всём мире? Нет уж увольте! Так не получиться! " У этого тела... есть потенциал для чакры? Можно ли её использовать? " Ответ пришёл почти мгновенно, как холодная строчка, наложенная на реальность:

[Запрос обработан. Временная физическая форма, созданная аномалией "Призрачная мечта", является репликой базовой биологической схемы. Потенциал для сетевой (чакровой) системы присутствует в зачаточном состоянии.]

[Сам мир отвергает ваше тело. Вы не способны иметь чакру. Даже создай вы тело с другой помощью. Вы как попаданец пока являетесь «вторженцем» для мира. Даже если он находится в слабой позиции. Это иммунная система мира.]

" И когда он разовьётся? Когда я смогу её использовать? " Возникла долгая пауза. Затем:

[Активация и развитие системы в данной форме синхронизированы с триггерным событием основной временной линии для обеспечения стабильности. Полный доступ будет предоставлен, когда ключевой субъект, связанный с вашим якорем в этом мире (В данном случае Норико Узумаки), вступит на путь шиноби и начнёт формальное обучение в Академии.]

Дима открыл глаза. Золотые зрачки сузились. " Значит, так. Его собственная сила в этом мире будет привязана к её взрослению. Я не стану независимой силой раньше времени. Мир против моего существования. Разве это не он вызвал НАС на помощь себе? Разве мы здесь не для этого? " Всё выстроилось так, чтобы он был вынужден быть её тенью, её защитником, её зеркалом, до самого конца. В прочем он был даже этому рад. Теперь он мог со спокойной душой выдохнуть, у него будет чакра и это его успокаивало. Разочарование? Нет. Скорее, странное облегчение. Ещё одно правило. Ещё одна граница. В мире, где он чувствовал себя потерянным младенцем, границы были не врагами, а ориентирами. Они определяли поле игры. Он посмотрел на свои детские руки, сжал кулачки. Они были слабыми. Но они были его. На час. Он не стал идти к кварталу Учиха. Вместо этого он просто брёл по едва проснувшимся улицам, мимо тёмных витрин, мимо патрулей, которые бросали на него беглый, равнодушный взгляд и шли дальше. Да, его пристувие было необычным. Он был для них просто чудаковатым ребёнком. Невидимкой в самом прямом смысле. Он наблюдал глазами. Видел трещины в стенах, отслоившуюся штукатурку, яркий плакат с лицом Третьего Хокаге, покрытый похабными рисунками. Это был другой мир — не мир покореня космоса и ядерных грибов, а скрытых заговоров, тайн и манипуляций. Он зашёл на пустырь. Поднял голову. Над ним было небо, утренних лучах, в которых он раньше не замечал. Холодный, чистый свет. Он глубоко вдохнул — и почувствовал не запах, а вкус свободы. Ограниченной, временной, иллюзорной... но свободы. Его час истекал. Он чувствовал, как края его формы начинают «рассыпаться», терять чёткость, как рисунок на мокром песке. Он вернулся сразу в тень у детского дома. Последним усилием воли он заставил своё детское лицо улыбнуться — незнакомой, неуклюжей гримасой. Затем материя рассеялась, как дым. Он снова стал тем, кем был: сгустком осознанности, вязкой пустоты. Призраком в тени. Но что-то изменилось. Теперь у него было воспоминание об ощущении. О тяжести в ногах. О прохладе ночного воздуха на коже. О том, как звёзды выглядят с земли, когда ты не паришь над миром, а стоишь в его пыли. И теперь у него был план на будущее. Он будет ждать. Ждать её первого дня в Академии. И в тот день, впервые по-настоящему, он сможет не только наблюдать за её миром, но и шагнуть в него с чем-то большим, чем временное тело. Ждать и готовится ко дню истребления Учих. Он откинулся в своей тени, его золотые глаза, скорее образ чем реальность, смотрели в наступающие утро. Внутри было тихо, он смог успокоить свой разум. Качели остановились. На время он знал что впереди будет буря. Такие прогулки как сегодня невозможны. Он уже наверняка привлёк к себе кучу не нужного внимания. " Хорошо. " — Прошептал он в никуда. — " Будем ждать. А пока... пора готовить почву. " Его сознание, больше не раздираемое бурей самоанализа, с холодной, обретённой в телесном опыте ясностью, обратилось к следующей задаче в списке. Той самой, что вела к мрачным стенам на окраине деревни. Теперь ему предстояло жить в этом мире совершено одному, в одиночестве и безумии ждать своего часа. Сходить с ума и говорить с самим собой.

***

Время текло, как густой, мутный сироп. Для Димы, запертого в вечной мгле теней, полтора года не были чередой дней и ночей. Они были одним долгим, непрерывным состоянием. Состоянием томительного ожидания, в котором единственными вехами были редкие, выстраданные моменты контакта. Сейчас был апрель. Норико почти полгода назад исполнилось два года. Дима ощущал, как она росла, не через календарь, а через изменения в её эмоциональном поле — оно стало плотнее, сложнее, в нём появились первые простейшие узоры осознанных желаний и обид. Даже его способность наконец-то прогрессировала, и он мог чувствовать и похищать положительные эмоции. И он сходил с ума. Одиночество было не пустым пространством, а активной, разъедающей субстанцией. Оно заполняло каждую щель его существа, шептало навязчивыми мыслями, которые уже нечем было проверить, не с кем обсудить. Он говорил сам с собой как это было в самом начале когда Анжела почему-то не хотела с ним разговаривать. После голоса в голове начинали звучать как чужие. Он повторял планы, которые выстроил с Анжелой, как мантры. Он перебирал воспоминания о Минато и Кушине. Но тепло уходило, оставалась только холодная функциональность. И от этого было ещё страшнее. Он и так вёл себя как робот, он не желал подобного исхода для себя. Самым большим ударом было знание что он мог в любой момент использовать мечту и выйти в люди, поговорить с кем-то, но ему было нельзя. Слишком опасно. Эта способность нужна была ему для другого. Он был в толпе людей, но никто не знал и не замечал его. Это ощущение скребло его душу день ото дня. Находя самые уязвимые места в его сердце. Дима исправно выполнял свои обязанности и в каждый день рождения приводил Минато с Кушиной. Риск был чудовищным, но он делал этого. Его взгляд на них изменился, он это знал, они это знали. Когда ему выдавалась Минутка он разговаривал с ними и это было единственным спасением. Для них время текло иначе, чем для него. Он хотел вернуться на пару дней в Комплекс, в эту теперь уже почти мифическую обитель, но так и не решался этого сделать. Он был нестабильным. Дима не хотел показывать этой слабости никому. Ему до жути хотелось услышать «любезные» колкости Железной Девы, но он не мог себе это позволить. Даже в собственный день рождения. Обеспокоенные родители стояли у кроватки спящей дочери, не смея прикоснуться, не смея проронить слово, только их глаза в темноте говорили всё. Дима видел, как Кушина сжимала кулаки, чтобы не зарыдать, как Минато обнимал её за плечи, и его лицо было маской такой совершенной, нечеловеческой скорби, что даже Диме становилось не по себе. Пара часов во сне, и они исчезали. А он оставался один. Снова. Коноха, к счастью, забывала. Слухи о «девочке-лисе» бродили, но без подпитки всеобщей ненависти и боли они были бледными, как старые газеты. Анбу, изначально приставленные для наблюдения, стали откровенно лениться. Зачем сторожить беспомощного ребёнка, который не проявляет ничего сверхъестественного? Хотя это было бредом, если подумать. Она была джинчурики, за ней, наоборот, должна была вестись слежка, но нет. Всё молчало. Он трижды проверял территорию, дом на наличие фуин или других техник. Пустота. Пару раз эти идиоты настолько обленились, что даже и не думали скрываться. Дима видел их скучающие «силуэты» на крышах. Это была высшая степень идиотизма. Именно их халатность позволила ему действовать. Когда одна из нянь, уставшая и озлобленная, начала срываться на Норико — не с жестокостью, а с ледяным, унизительным пренебрежением. Кошмар больше не сдерживался. Он вошёл в её сон. Кошмаря её всяческими бесами, но самой увлекательной забавой он посчитал показать её же собственный страх. Страх быть ненужной, брошенной, страшной старухой, которую все презирают. Он заставил её проживать этот страх снова и снова, каждую ночь, пока её нервы не превратились в оголённые провода. Через неделю она, рыдая, уволилась. Её эмоции были не особо вкусными.  Ещё пару «особо одарённых» граждан, позволявших себе в трактире грязно шутить об «Скелете в шкафу деревни», он навестил аналогично. Их кошмары стали притчей во языцех в их кругах. Да, он выходил за пределы детского дома, но это было не так часто, скорее ради того, чтобы «перекусить». Теперь у Норико была новая, молчаливая, и не злая няня. Сейчас он наблюдал как она пытается неуклюже строить башню из кубиков и прочих игрушек. Дима не сдержался и из его незримых губ вырвался короткий, сухой, лишённый всякой веселости звук. Не смех. Скорее просто хмык. И в тот же миг Норико замерла. Она не обернулась. Не вздрогнула. Она просто... замедлилась. Её маленькая ручка, тянувшаяся за следующим кубиком, остановилась в воздухе. И затем, с неестественной для двухлетнего ребенка плавностью, она повернула голову. Её огромные, ясные голубые глаза уставились прямо в ту самую глубокую тень в углу комнаты, где притаился сейчас он, её тайный друг. Эти глаза смотрели сквозь темноту. Прямо на него. В саму его суть, проникая в самое сердце. В Диме, казалось, оборвалась ниточка, державшая его сердце над пропастью. Ледяная волна чистого, животного шока пронзила его бесплотную суть. Он замолк. Мысли, внутренний монолог, даже фоновый «шум» безумия — всё стихло, оставив только этот детский, непроницаемый взгляд. Она видела. Не чувствовала присутствие. Видела. И в её эмоциональном поле не было страха. Было... любопытство. И что-то ещё, глубокое и непонятное, похожее на тихое, печальное узнавание. Он не смел пошевелиться. Не смел подумать. Он просто был, пойманный на месте преступления своим же подопечным. Через вечность, которая, как по закону подлости, на самом деле не заняла и пяти секунд, Норико медленно, как будто разочарованно, отвела взгляд и снова принялась за кубики. Он насильно перевёл внутренний фокус. Чтобы не сойти с ума от только что произошедшего, он начал сканировать округу. Только Учихи с их глазами могли заметить в его тени, но этой девочке, казалось, не нужны были эти маленькие детали в виде глаз. Его новое, отточенное за месяцы безмолвия чутьё и усиленная способность считывать эмоции в радиусе четырёх метров развернулись, как сонар. Но ничего такого обнаружено не было. Только взглядом Диме удалось найти своего союзника по наблюдению. Холодная и одинокая фигура с потерянным взглядом. Замкнутая, острая, как лезвие, но в самой её сердцевине — тягучая, неизбывная печаль и чувство долга, тяжёлое, как свинцовый плащ. Какаши. Он был здесь. Как почти всегда. Один раз ему было интересно, чем тот был занят в свободное время от миссии, и... Лучше бы он не знал. Хатаке сначала целый день провёл напротив детского дома, не спуская с него глаз. После чего направился на кладбище, навещая могилы своих друзей Рин и Обито. Но он также не забывал и про своего учителя. Видя его фигуру, ему вспомнился момент в самом начале. Когда он присоединился к их ужину. " На самом деле это стало их традицией. Какаши постепенно снова обрастал чувствами. Я это знаю как никто другой. Но сейчас... Боюсь, наши попытки сгладить углы только наломали дров. " Сейчас Какаши наблюдал, но как и всегда не приближался. Запрет, наложенный политикой и, возможно, его собственным чувством вины, держал его на расстоянии. А ещё, раз в несколько месяцев, появлялась другая сигнатура: громадная, хаотичная, как буря, но с тёплым, грустным эмоциональным ядром. Джирайя. Он приходил, смотрел со своей точки, издали, иногда бормотал что-то себе под нос, и уходил, оставляя после себя шлейф вины, тоски и странной, отеческой нежности. Он тоже держал дистанцию — из уважения к воле Хокаге? Из страха напугать девочку? Из-за собственной боли? Кошмар так и не смог этого понять. " Мы все — смотрители в этой тюрьме воспоминаний. Никто не смеет подойти близко. Никто не смеет признаться, что здесь происходит. " — Подумал Дима с горькой иронией. Осознание этого не принесло утешения. Оно лишь подчеркнуло его одиночество. Они были людьми. У них была своя жизнь, свои боли, своя свобода приходить и уходить. А он был прикован. Вечный узник тени двухлетней девочки. Старые идеи, те самые, от которых он пытался бежать в планировании и миссиях, вернулись с новой силой, подпитанные безумием изоляции. " А что, если мир действительно отвергает меня не как ошибку, а как инфекцию? Что, если моя связь с Норико — не спасение, а медленное отравление для неё? Что, если Минато и Кушина, ставшие мне кем-то большими просто напросто используют его как они Орочмару? Что, если Анжела… " Он заставил себя остановиться. Дышать. Хотя дышать было ему было не нужно. Он смотрел, как Норико упрямо ставит кубик на кривую башню, и та рушится. Она не плачет. Она смотрит на груду кубиков, и в её эмоциональном поле вспыхивает эмоция и малышка снова начинает строить. Раз за разом. И в этот момент Дима понял. Его безумие, его одиночество, его страх — всё это было топливо. Топливо для ожидания. Он не мог позволить себе сломаться. Не сейчас. Потому что где-то там, за горизонтом этих бесконечных дней, ждал день, когда она впервые наденет синий куртку с капюшоном. И в тот день для него откроется дверь. В мир. К силе. К возможности наконец-то действовать, а не просто наблюдать и медленно сходить с ума. Он оторвал своё восприятие от неё, от Какаши, от давящих стен комнаты. Он мысленно уставился в темноту собственного существования, где тлели угли его воли. " Хорошо. " — Прошипела мысль в его голове. — " Пора проверить… другие фигуры на доске." Мысль о клане Учиха, долгое время остававшаяся на периферии, теперь вышла на первый план. Не только из-за ещё одного «Кукольного театра», который тихо зрел стараниями Орочимару. Сейчас им двигало нечто более простое и человеческое — скука отчаяния и жгучее любопытство. Ему нужно было увидеть другого — того самого Саске, второго носителя осколка, чья судьба в этом изменённом мире была покрыта мраком. Увидеть и, возможно, найти в этом наблюдении глоток воздуха, отличный от вечного сидения в тени Норико. Возможно, они были чем-то похожи? Особенно в своей необычности? Например, уже могли общаться словами, хотя воспоминания о семимесячной Норико до сих пор мурашками проносились по его спине, ему не терпелось узнать. Медленно, как соскребая себя со дна, Дима отделил своё сознание от тени девочки и перетёк в тень высокого вяза за окном. На дворе стоял вечер — время, когда границы между мирами становились размытыми. В его случае тени становились гуще и длиннее. Он двинулся, перетекая из одной полосы темноты в другую, через задворки детского дома, через пустынные переулки, где его не видели и не чувствовали. Мысли, обычно вертящиеся вокруг Норико, Конохи и его собственного безумия, наконец-то обрели внешний фокус. " Учихи. Изоляция. Саске. Индра. Итачи… Ну нет. Не в мою смену. " Он вышел к старому кварталу Учиха и на мгновение замер. Было пусто и заброшенно. Лишь эхо былой гордости витало в пыльном воздухе. Воспоминание, как острый укол информации из прошлого, пронзило его: " Изоляция. Верно Их переселили на окраину. " Покачав головой — жест больше смысловой, чем физический, — он повернулся и «потёк» дальше, к окраине деревни, к тому месту, что теперь больше походило на лагерь для интернированных, чем на квартал благородного клана. Новый «район» был обнесён не стеной, но незримым, плотным барьером из недоверия и приказов. Внешние патрули АНБУ, внутренние посты самих Учиха — атмосфера была густой, как кисель, от смеси ярости, обиды и холодной бдительности. Дима просочился сквозь этот барьер как сквозь сито, для тени не было преград. Он не стал материализовываться, не стал прикидываться кем-то. Он был просто тенью, плывущей по течению более глубокой ночи. Его новое, отточенное одиночеством чутьё, способное ощущать эмоции, развернулось на полную мощность. Оно скользило по стражникам, выхватывая скуку, раздражение, скрытый страх, поглощая эти частички. Оно ощупывало дома, улавливая сгустки тревоги, усталости, редкие всплески детского смеха, заглушённые взрослыми шёпотами. Тонко поглотив и эти их крохи, он продвинулся дальше. Цель была конкретна — дом главы клана. Дима нашёл его без труда. Резиденция была больше похожа на укреплённый пункт: чисто, строго, без излишеств. Кошмар просочился внутрь через щель между ставней и каменной кладкой, растворившись в густой темноте под окном. В доме царила тишина, но не покой. Дима замер, раскинув своё эмоциональное «зрение». Три источника. Один — плотный, тёплый, но пронизанный тончайшей паутиной тревоги.  — " Микото. " Другой — тяжёлый, твёрдый, как кованая сталь, но с глубокой, неутихающей трещиной гнева и беспомощности. — "Фугаку." Третий — маленький, яркий, стремительный, как искра, полный неосознанной энергии и обожания. — " Саске. " " Итачи ещё нет. " — Занимая более приятную позицию в тени подумал он, глядя из тени рядом с лестницей. — " Отлично. У меня есть время подумать. И понаблюдать. " Он «сел» в темноте, превратив ожидание в медитацию. Его собственная, измученная психика жадно впитывала эти чужие, но такие человеческие эмоциональные паттерны. Это был глоток воды после солёной пустыни его собственного отчаяния. Через пару часов эмоциональный очаг Микото сместился к другому концу дома — к кухне. Позже, почти через час, на пороге возникла новая сигнатура. Она была… иной. Словно два контрастных металла сплавлены в один слиток: холодная, отполированная дисциплина Анбу — и под ней, в самом сердце, пылающее, болезненное тепло любви к семье. Между этими слоями зияла та самая трещина, которую Дима искал — трещина когнитивного диссонанса, мучительного выбора. " Итачи. Ну здравствуй юный принц. " — Я дома. — Прозвучал голос, ровный, вежливый, идеально откалиброванный. — С возвращением, Итачи. Иди в столовую, будем ужинать. — Отозвалась Микото. По правде сказать. Он иногда видел эту женщину на улице, го взгляд всегда был печальным. Сейчас в её голосе Дима почувствовал ту самую усталую нежность, смешанную с гордостью и незабываемой грустью. Фугаку, тяжёлый и неумолимый, начал движение с верхнего этажа вниз. Это был шанс. Дима, как капля чёрной ртути, ухватился за самую густую тень, отбрасываемую главой клана, и «съехал» вниз вместе с ним, растворившись в полумраке у входа в столовую. Фугаку прошёл мимо сына, лишь коротко кивнув. Итачи почтительно склонил голову. — Отец. " Клановый этикет. Дрессура. Как они всё это выносят? Они запирают все эти эмоции внутри, копя их как бомбы. Это попросту невыносимо. " — Мелькнула в голове Димы мысль. Окрашенная не просто любопытством, а пониманием. И тут сверху, как весенний ручей, покатилась ещё одна волна эмоций — стремительная, радостная, ничем не обременённая. Послышались топот маленьких ног. Саске, игравший в ниндзя в своей комнате, сбежал вниз. — Братик! — Мальчик, казалось его поведение было совершенно чуждым. Он был как лучик света среди ледяных гор. Невольно вспоминалась история про мальчика Кая и суровую Снежную Королеву. Дима наблюдал, и в нём боролись два чувства. Профессиональный интерес: — " Так, значит, развитие у детей и вправду всё-таки ускоренное. Говорит, бегает в два года… Осколок Индры? Генетика Учиха? Или просто в этом мире дети шиноби такие? Другие дети в дет доме себя так не ведут. Нужно будет спросить у... " Он оборвал мысль. Спросить было не у кого. Одиночество нахлынуло с новой силой, сменив краткий миг увлечённости. Оно было как удар плети, резким взмахом оно вернулось и напомнило о своём существовании. И второе чувство — простая, почти завистливая человечность. Он смотрел, как лицо Итачи, маска идеального шиноби, тает, превращаясь в тёплую, мягкую улыбку старшего брата. Видимо эмоции были зараные. — Да, брат, я дома. Эта сцена — свет в окне, ужин, смех Саске, заботливый взгляд Микото, даже угрюмое молчание Фугаку — была таким острым контрастом его собственному существованию, что физически болело всё. Он не просто хотел поговорить с кем-то адекватным. Он жаждал быть частью чего-то подобного. И вновь вспомнился тот ужин у Узумаки. Всё таже боль пронзила его сердце. Хотя бы на чуть чуть, но ему хотелось сесть за этот стол. Но он был не тенью за столом. Он был Кошмаром за порогом. И его миссия здесь была не для того, чтобы любоваться семейной идиллией. Он отполз обратно в глубину тени, его «взгляд» ещё раз скользнул по семье: по счастливому Саске, по улыбающемуся Итачи, по усталой Микото, по мрачному Фугаку. Он почувствовал хрупкость этой картины. Как тонкий лёд над пучиной.