о твоём прощении, о моем доверии, об общем страхе

Время любило бежать своим чередом. Этой вольности можно было лишь завидовать, человеку недоступна такая свободная упорядоченность. Человек не властен даже над своим личным ощущением времени, что уже говорить о том, как оно идет на самом деле. Мало того, что этого никто никогда не знал, ведь наши единицы измерения лишь выдумка, чтобы систематизировать непонятное и неизбежное, а человеком выдуманное порой и гроша не стоит, так ещё и знание это, по факту, мало бы что изменило. Бертольд так искреннее считал, но в своих доводах веса тоже не видел. Размышления «о великом» вошли в привычку, но плодов не приносили, хотя было интересно то и дело закинуть удочку мыслишки в озерцо сознания, а оттуда выудить целый монолог. Такое развлечение для не больно занятых. А Бертольд и правда сейчас занят не был, а потому начал заставлять всё свободное время писаниной. Из-за раздумий о Райнере он вогнал себя в работу ещё плотнее, лишь бы голову занять вопросом интересным и более полезным. Тут-то он и задумался о времени. Теперь Гувер мог месяцами жить одинаково, закрывшись на замочки своей ракушки, писать, писать, писать. Мог подняться, когда вздумается, поесть быстренько, может, почистить зубы, а потом приняться писать. Даже из дома не обязательно выходить в тот или иной день! Не то чтобы еда сама себя на блюдечке выносит, но важным поводом пополниться были только кончившиеся сигареты. Вот Гувер и натягивал зимнее пальто, не переодевшись в уличную одежду толком, хватал авоську и нырял к ближайшим торгашам, с которыми хоть договориться по-мужски можно было. Потому за сигаретами Пик и не ходила, барыги только и горазды хрупкую девушку развести на коробочки по-красивше, да новиночки, где вся разница была только в обертке, а табак как был мерзопакостным, так и оставался редкостной дрянью, несмотря на заявления о «новых технологиях изготовления» и «целебных травках в смеси». Пик совсем не была тупой, она всё это знала и понимала, однако лишний раз ссориться и пытаться себя отстоять не жаждала. - Ты скоро плесенью покроешься, - Усмехается подруга, выхватывая ключи из кармана пальто Бертольда, чтобы тот с сумками не мучился, - Хоть прогулялись. Гувер цыкнул и скинул с себя авоськи на кухне. Потому он не любил ходить за едой с Пик, она ж такая, как мать заботливая. Это вообще проблема многих женщин, любят они под крылышко кого попало взять, а потом холить и лелеять. Это не плохо для тех, кого девчонки начинают обожать, но для них самих-то! Бертольд считал себя именно «кем попало», а оттого и заботу Пик с её щепетильным выбором яблок и слив, разглядыванием кусков курятины и веточек укропа, принять не мог. Зачем такой молодой, красивой девке за ним следить? Она ж у него только спать, да есть может, никаких плюсов больше нет, они ж даже не любовнички какие-нибудь. Смысла Гувер найти не мог, но всё же чувствовалось внутри спокойствие, когда в доме кто-то есть. И пусть это будет Пик, чем вредители или гуляющие коты. Пусть будет Пик. Редко за ужином друзья собирались на кухне за столом. Чаще всего они ели раздельно, Бертольд кусочничал между работой, Пик кушала цивильно, но одиноко. Теперь же, когда даже ароматнейший чай разлит по чашкам, когда каемочки на супницах блестели своей позолотой, а на столе стоял букетик последних осенних листьев, было странно и непривычно уютно. Бертольд громко хлебал горячий куриный суп, Фингер шутливо учила его дуть на ложку, чтобы так не шуметь, а тот лишь морщил нос, мол, «мы же вдвоем, мне тебя стесняться?». Вопрос приличия за трапезой волновал мало, когда так вкусно. Редко удавалось полакомиться хорошим таким куриным супом с овощами, кусочками мяса и зеленушкой, а оттого отвлекаться на манеры и лишние похвалы не хотелось. Пик и так знала, как он ей благодарен. - Мы уже с месяц вместе живем, - Выдает Пик, отрывая кусок хлеба от буханки, - Ты слишком много работаешь. Я еще до этого заметила. Даже на встречи перестал приходить. - А че мне там делать? – Бертольд наливает вторую порцию супа себе, вопросительно кивает на тарелку Пик, мол, «надо еще?», и, получив легкое мотание головы в ответ, садится на место, - Уже месяц, ого. Я даже не понял. Это я месяц уже сплю на полу? - Говорю, купи ты диван. - Ага, еще чего, мать, с такими предложениями на матрасе спать будешь ты. Друзья тихо смеются. Пик треплет Бертольда по макушке и, оставив посуду на хозяина дома, потягивается. Приятно видеть, как он улыбается. - Пойдем в следующий раз, мне без тебя там неловко. Всё-таки из нашей стороны там только Энни, да ребятишки. - Ребятишкам скоро по восемнадцать лет стукнет, - Трет нос Бертольд, - Может быть. Я не очень хочу. - Из-за Райнера? И почему всё должно быть о нём? Даже учитывая факт того, что это правда, Бертольда раздражало, что с завидной частотой они касаются этого имени. И Пик ведь видит, как от одного упоминания на дружеском лице напрягаются брови и поджимаются губы в чувстве неприязни, а всё равно трогает больную точку под ребрами из раза в раз. Ну кто так делает? - Да, - Неожиданно для себя произносит Бертольд. Ему всё это дело осточертело, он ходит кругами внутри своих трагедий, убегает от больных тем. И он слишком упертый, чтобы это признать, а также слишком наскучивший сам себе со своими попытками спрятаться, - Да, из-за него. Зачем я постоянно хожу в место, где мне точно будет паршиво? Это тупость. Я себе глаза мозолить не хочу, это кто-то должен прекратить. - Поэтому из-за простой, - Она делает акцент, - Неприязни к одному человеку, ты прервешь контакт со всеми остальными? - Если мне так будет легче, то да. - А будет ли? - Время покажет. - Пока что время показало, что ты загоняешь себя в рамки пуще прежнего, потому что боишься своих ощущений. Помнишь, мы говорили про обиду? Ты настолько не хочешь вскрывать гнойники, что целую конечность пора ампутировать. - Поэтично, - Бертольд трет глаза, от таких разговоров он быстро устает, - Ты ж то же самое делаешь, лечишь меня, вместо того, чтобы решать свои проблемы. Можно подумать, я один нуждаюсь в помощи. Пик хмыкнула. - По крайней мере ты это признал. - Подловила, - Берт переводит тему, - Всё нормально будет. Я разберусь, - Он щурится, - А ты сама себе больше внимания удели. Не знаю, платьишко купи, с девками прогуляйся. Я тебе скучная компания. - Вот компанию я себе точно сама выберу, - Подруга хлопает по плечу, отправляясь в спальню-рабочий кабинет, - А платье звучит как план. И так, не придя к выводу, но оставаясь с расковырянной ранкой, Бертольд сидел на кухне и злился сам на себя, будто провинился, дал слабину. А случалось такое ведь совсем не в первый раз! Не в первый раз Пик копошит его помойку в голове, вытягивая лоскутками-стебельками растущий в глубине сорняк-раздражитель, но никому из них не хватает мощи дотянуть его до конца, вырвать с корнем. Не то чтобы это должна делать Фингер, но если бы не она, вероятно, Бертольд реже себя бы этим мучил. А так получается, словно начали, вот, он готов даже раскрыться, но разговор заканчивается из-за его же страха и нежелания делать себе больно и открывать душу. Всегда хочется избежать неприятностей, а оттого люди не обсуждают свои проблемы. Ведь в разгар ссоры, болячки, совсем не до конструктива, а когда море не бушует, так зачем волновать лишний раз воду? Оно ж всё о разговорах, тут попросту болтать надо, вот хоть сам с собой, да Гувер душевнобольным прослыть не сильно жаждал. Так, словечко за словечком и выстроится истина, почему всё складывается в жизни так, а не иначе. Как песня польется сама собой, не остановить даже, как град слёз у ребятенка, упавшего с велосипеда. Но на ворота пустыни взгромоздили замок, кому он там и зачем понадобился – черт его знает, но прутья клетки сдавливались при мысли об искреннем диалоге. Открыть рот – уже победа, а душу открыть – самый большущий страх. Сколько раз повторялись сценарии, где различия были не в основном костяке сюжета, а в мелких деталях? Порой говорят, что они важнее основы, но не в этом случае, ведь сейчас деталями являлись время нахождения Пик с ним, какой ужин за столом, какое именно слово приведет к разговорам о Райнере. Сюжетом же являлась необходимость и постоянность в поднятии этого самого разговора, но его незавершенность. Потому Бертольд и удивлялся, как теперь его жизнь циклична, как ничто уже не удивляет, как нечем шевелить и травить душу. Ярмарки, смена времен года, встречи с друзьями – плевать, всё одинаково. И вот тут можно вернуться к вопросу времени. Когда ежедневные страшные чудеса сменились на рутину? И когда само отношение Бертольда к жизни так спуталось и поменялось? Раньше каждый день пугал своей зарей, но одаривал надеждой, ведь шаг за шагом они становились ближе к возвращению на Родину. Каждый день тряслись руки: а вдруг обнаружат? что, если поймают? как мы вернемся домой? Сейчас отсутствовали печали и опасности, а оттого и гадко, по другому-то не понятно как жить. Наверное, оттого люди и теряются в жизни, оставшись без привычного уклада и его цели. А раз цели нет, то и путь прокладывать некуда и незачем. Вот Бертольд и потерялся в бесконечном пространстве этого прекрасного мира и этой восхитительно-тошной жизни. Голова знала, что все дороги открыты, иди, куда глаза глядят, занимайся всем, чего душа жаждет, пируй, кути, радуйся, в конце концов! Придумай увеселительные задачи, смехотворные цели и убогие мечты, главное ведь идти, шевелиться. Но что делать, если ничего в голову не идет? Попытки принести значимость ушедшему горю, утопание в отбойном течении воспоминаний и болезненного прошлого, вся эта пакость и печаль, это всё, что осталось. И выходы есть, не один, а на каждый градус по кругу сотни, но мешанина из ужасов и возможностей пугала, давила и прижимала к земле. А тут уже даже пальцем не дрогнешь. Бертольд сидел в грузовом вагоне по маршруту меньшего сопротивления, выбирал не выбирать, ничего не решать, а лишь существовать в своем коконе. Хуже, чем в войну, быть не может, а значит сейчас всё хорошо. А значит, раз пригрелся, то можно так и существовать, любуясь потрепанными обоями, облезлым лаком и прожженным ковром. Уже каждый сантиметр этого ебучего дома изучил, сил нет. Сознание само себя пожирало от отчаяния и жалости к своей жизни, а душе пусто. Ничего не чувствуется. Только тяжесть и звенящая тишина. И так было каждый день. Так было из месяца в месяц, ползло до рвоты долго. Дни сливались в единый мерзкий массив, не было различия между днем и ночью, Бертольд часто путался в датах и удивленно хлопал глазами, узнав, что сейчас, в общем-то, даже не февраль, а вполне себе март! И лето наступило без предупреждения, только лишь прожигающая жарень дала понять о том, что дни скоро снова начнут становиться короче. Примерно весной пришлось убрать пальто и нараспашку открыть окна, примерно летом Бертольд запекался в своей конуре, когда жизнь за окном, единственным проводником во внешний мир, шла своим чередом. И летом становилось особенно дурно, когда вместе с природой оживали люди. Чаще выбирались на улицу, устраивали ярмарки и вытаскивали лавчонки из крытых рынков наружу. Гам, детская беготня и толкотня у магазинчиков. Запах чужих сигарет, летнего горячего воздуха и сочных-сочных апельсинов. Солнце слепило в глаза через стекло, тополь бился листьями в раму и соседние домишки. Пух наполнял воздух и всё-всё-всё, лез в рот даже дома. Значит, июнь. К осени Бертольд совсем поник – ни разу за лето не искупался. В писанине толку не было. Бертольд вернулся в спальню, где Пик развешивала платье, купленное, когда вязкостью сочились почки, освобождая листья. Сколько они уже живут вместе? Пик то приходит, то уходит, остается на, кажется, вечности, на такие же вечности пропадая. Окно скрипело от ветра, цветы на подоконнике упорно вяли. Бертольд сел за стол и принялся писать. *** - Воин, как давно ты ласки не видал? Девчонка, нет, девушка, красивенькая, в целом, кокетливо ведет по крепкой руке. Знакомое личико, прямые светлые волосы и вздернутый носик – совсем не его типаж, но Райнер вымученно улыбается. Воин это совсем так себе ласковое прозвище, тем более для Брауна: не возбуждает, а корежит. Эта дама давно вешается на Райнера, приезжает в его дом из города раз в пару недель, чтобы хорошо потрахаться. Стало неудобно, когда он переехал, теперь их и без того не особо частые встречи стали еще реже, но ему так даже проще, ведь девка совсем никакая. Стервозная, завистливая, злая. Даже в постели не сильно ласковая, но страстная, брала всю инициативу на себя настолько мощно, что Райнеру порой становилось неловко. Она совсем не уважала его, перебивала, а Райнер не знал, как его так угораздило вляпаться. Он ведь совсем её не любил, она даже ему не нравилась! Но встреча на одну ночь по ее давлению и его неумению отказывать повторилась еще раз. И два, и три, и, к сожалению, четыре. Совсем ничего серьезного для Райнера, но с её шепчущим «может, я останусь еще на денек?» и робким отказом в ответ. Она раздражала, злила своим поведением, но с переменным успехом разбавляла однообразные рабочие деньки. Мерзкая мысль пару раз пробегала в дурной белой башке, что после дня работы по дому или в поле всё-таки неплохо, чтобы кто-то ждал. Даже если она, но каждое утро она уезжала работать в город, чему Браун всё-таки был рад. Он стал совсем каким-то услужливым. А девка давила своей болтливостью и формулировками так, что порой даже без ясного «да» от Райнера она решала, что тот согласен. А он и горазд только поджимать губы, потому что спорить не хочет, да и как девушке гадости говорить. Он обозначил грань, что ничего большего между ними не будет, ни отношений, ни даже романтических ужинов, ни её жизни в его доме, но та то и дело выдавала мыслишки, от которых тянуло плеваться. - А я бы тебе такие ужины готовила бы-ы-ы, да всегда после работки-то приятно, что женская ручка дома, всегда услу-ужит, - Она прижимается голой грудью к руке. Говорит она всегда пошло и некрасиво, - Ты только представь, а, обслужу ж всегда, даже ехать никуда не надо. Райнер опять поджимает губы, криво улыбается. - Не думаю, что это хорошая идея. Ты сегодня поедешь или завтра? - Завтра, - Поднимает тонкие бровки. Райнера не пробить, он не говорит прямо, а оттого раздражает. Но он красив, статен, одним словом, хорош собой. А еще ветеран. Что-то было завораживающее в потрепанном жизнью мужике, за которым можно ухаживать, не чувствуя отвращения от боевых ран, а лакомясь огромным телом. Ей откровенно нравилось ему сосать, массировать спину, ей нравилось чувство этих не-отношений с таким человеком, как Райнер. Он всё-таки герой, приятно быть подружкой героя, странно самооценку повышает, - Муж вернется с вахты скоречко, так что не увидимся с.. месяцо-ок так. - Ладно. Даже как-то отрадно. Удивляло, как молодые девчонки успевали выскочить замуж так рано. Нет, ей лет двадцать, но по ощущениям Райнера люди из города, не заставшего гула или режущего глаза и уши стона войны, совсем другие. Как будто более беззаботные, расслабленные. Жили себе в удовольствие и бед не знали, кроме подорожания хурмы не в сезон. Не то чтобы это плохо, Браун мог только мечтать о такой жизни, но он не мог и представить себя без войны. А потому и сложно с местными дружиться, они так живут всю жизнь, не тронутые тем, что шесть лет назад закончилось. А соответственно и дерганного Райнера, живущего на отшибе среди полей понять не могут. Не могут понять, чего он бабу себе нормальную не найдет, чего скот не заведет и детишек не наплодит, вон, здоровый же, малышня красивая получится. В двадцать шесть-то годков уже можно было столько нарожать, не сосчитаешь! Но Райнер только отшучивался, мол, куда мне, крыша в доме протекает, поле необработанное простаивает. А дело ведь совсем не в поле. Райнер, вот правда, романтик. Нет, без шуток, он хотел верить в брак по любви, хотел бы детей завести, но с той, кто его искренне полюбит и поймет. И девчонкам он правда нравился, как тут не нравиться, но любовь это другое. И понять его никогда и никто не сможет. Конни не поймет, Жан и подавно, даже Анни! А она, казалось бы, близка была до жути ко всему пройденному пути, чтобы прочувствовать всеми косточками его ощущения. Но и она не понимала. Наверное, Бертольд бы понял. У Райнера перед глазами разводы, он потер сухие веки. Он слишком долго пялился в потолок, размышляя о том, смог бы Бертольд его выслушать, рассказать в ответ, получилось бы у них друг друга понять. Настолько долго он залипал, что подруга отнялась от вялого члена и недовольным, вот этим её гадостно-скрипучим голосом запричитала о том, что Браун снова в облаках. Вот бы она наконец замолчала. Ему не нравилось. Совсем не нравилось её трахать, хватать за задницу и талию, не нравилось целоваться во время коротких прелюдий. Ему приходилось отчаянно врать и надумывать себе что угодно, лишь бы встал член, потому что иначе девка начала бы ныть и ругаться, а это еще хуже, чем с ней близость иметь. После каждой встречи Райнер думал о том, что в следующий раз он обязательно бросит, расстанется, откажет, но через пару недель её отсутствия пугался перспективы объясняться, говорить честно и открыто, не бояться задеть чужие чувства. Мол, можно и потерпеть, редко ведь видятся, может, муж её узнает, или сама решит про Брауна забыть. В общем-то говоря, решения принимал он достаточно трусливые и ленивые, лишь бы не разбираться. А то эта девка крикливая, до деревни её визг дойдет, всех петухов и несушек разбудит. Такого уж точно не надо. *** Пик это заебало. Пик хотела выть, рвать, метать, драться с судьбой и течением жизни. Однако против реки плыть себе дороже, а оттого она лишь в очередной раз ссорилась с семьей, сжимала кулаки и заваливалась домой к Бертольду. И Бертольд ведь тоже её бесил! Нет, Фингер искренне его любила, но друг был самым настоящим булыжником, вот камнем, куском цемента, не иначе. Что в лоб, что по лбу, ничем его не заденешь, всё побоку да всё равно. Гувер был любим и убог в своем самостоятельном изгнании, а его, кажись, ситуация устраивала! И Пик не понимала, как можно так жить. Он без преувеличений мог не выходить из дома не днями, а неделями, гнить заживо в своей каморке. Пик старалась, правда старалась его вытянуть хотя бы в скверик прогуляться, но самым долгим маршрутом так и оставались «дом-купить сигереты-дом» и «дом-забрать пособие-дом». И последнее хотя бы предполагало выход за пределы одной улицы, но первое ведь совсем кошмар! Жалкое зрелище. Однажды она просто сдалась. Смотреть на него сил не было, мириться тоже. Разговоры заходили в тупик, ответы были коротки и сухи, даже о строении мироздания уже не поболтаешь, а Бертольд ведь любил препарировать различные выдумки о мире, мол, кто их всех создал и был ли этот кто-то вообще. Во всяком случае мыслишки, что Бог их покинул были базовыми и не обсуждались, но размышления всегда разбавляли бытовую скуку в её малой красочности. Но даже эти пустые разговоры сошли на нет. Может, было пакостью со стороны Пик оставить Бертольда одного на несколько месяцев, но и самой жить надо, и, шальным мотивом пробегала мысль, что, возможно, очень маловероятно, но тотальное одиночество Гувера расшевелит. И на третий месяц взаперти и изоляции Бертольд готов был выть. Ему было тошно от себя, от спёртого воздуха, от бумажек и пятна от размазанного пепла на подушке. Задумка Пик сработала как надо, когда он объявился на встрече, которые не посещал весь последний год. И выглядел он помято, но прилично, намылся, подстригся, свою бородку обработал так, что она не отдавала заросшей беспомощностью, а красиво лежала на узком подбородке. Надел свое парадное бежевое пальто, от которого подругу всегда дергало, ведь больно цветом и фактурой напоминало марлийскую военную форму. А о том как-то вспоминать лишний раз не хочется. У Гувера же были свои мотивы. В часы монотонного копошения в памяти, курении и объедании тухлой куриной ножки, он осознал, получил момент понимания, такой, который приходит из пустоты, когда не нужно стараться и размышлять, вывод самовольно посещает усталую голову. Он осознал, что жизнь, в общем-то, зависит от него. От выборов, от решений, от, в конце концов, порядка мыслей и действий. И если всю жизнь он предоставлял управление собой другим: офицерам, семье, товарищам, любым другим управленцам, и, конечно, Райнеру Брауну, то теперь, когда он посреди благодатной почвы раскинувшегося на примерную бесконечность поля, вспахивать землю нужно было самому. Никто не заставит, никто не принудит. И в этом ведь громадное счастье! Строить всё так, как хочется, даже стены покрасить в тот цвет, который глазу всего приятней, а не в который почему-то там «надо». Однако Бертольд был выучен слушаться, имел отличную дисциплину, а оттого привык, как благородная псина, давать лапу и садиться по приказу. Но ему было приятно осознавать, что всё эти его думы не были напрасны, что итог на лицо. Вот он, хоть ему себя и жалко, и ему страшно, и ничего не понятно, он здесь, среди, можно сказать, товарищей. В его руках было улыбнуться Энни, которая пару месяцев назад разродилась, а он и не знал даже, в его силах похлопать по плечу Конни и вступить в диалог с Жаном. И когда через час после начала открылась входная дверь, с сапог стряхнули грязь, а пальто бросили поверх всех остальных курток, сваленных на крючках, только в бертольдовских силах было посмотреть, кто же мог прийти. У Райнера всегда были янтарные глаза. Интересно, теперь они потускнели от горя, как тускнеют камушки застывшей смолы от прямого солнечного света? *** Всё катилось в яму, в яму, в яму. Эмоциональный ад, когда строчит пошлые записочки городская подружка, не с кем даже пива выпить, а крыша так и течет, капает, худеет от частых ливней. Никакой самостоятельной мотивации не хватит, чтобы в руки взяться, чтобы залатать и поработать по-человечески. Даже мысли закрадывались, мол пусть так останется, ему хуже оттого не станет. В комнате слишком-слишком темно, сил нет. Как будто во рву то ли со львами, то ли с лавой, одна пакость. Копошилось субтильное чувство своей бесполезности, пустоты, излишества личного нахождения среди восхитительного мира. Чувство от тончайшего ощущения перекатывалось во всепоглощающую волну, захватывая с головы до пят. Из-за воды солнца не видно, но закат всё равно уволок свои краски давненько за горизонт, а к ноченьке всегда страшнее, чем под солнцем. И хотя солнышко никогда не покидает насовсем, легче без его редкого взора не становилось: осенью лучиков всё меньше, меньше, меньше. Проедал дыру недостаток тепла, пугала скорая зима. Зимой тоже плохо, еще темнее, чем, наверное, может быть, что кажется весьма забавным, потому что вечная охота найти грань темноты и несчастья не остается удовлетворенной. Райнер упорно делал вид, что он в порядке. Делал вид и с крахом проваливался, ведь если прятаться, оно никуда не денется. Это самое «оно» невозможно было описать словами, чувства также не поддавались логике и рационализации, а оттого, то самое то ли ощущение, то ли постоянное состояние, не шевелилось с мертвой точки. И эта позиция радушного мужичка, широкоплечего и широко улыбающегося деревенским соседям, скупающего городское вино и местное пиво, помогающего даже не особенно дорогим знакомым, совсем не вязалась с ноющей душой, паутиной поросшей. Он сам вогнал себя в состояние двойной личины, привык ведь, совсем порой не понимал, как стоит поступать, чего он жаждет, как надо и как хочется жить. Ему было крайне сложно понять себя, что хочет этот самый «Райнер Браун» и кто он вообще есть в своей сути. Вопрос стоял: была ли суть. Или вся личность свелась к рваной ране? Где заканчивается воин, Райнер, солдат, Марсель, долг, человек, титан, сосед, любовник, мужчина, щит, травма, горе, горечь, протекающая крыша. Где начинается душа, где её края, как её найти, понять, нащупать. В груди, в голове? Где? *** Казалось, в этот момент мир должен был взорваться. Искрами разлететься на осколки-звездочки, шипучкой расколоть язык, разломом украсть почву из под дрожащих ног. Решение принято, поступок совершен, взгляды пересеклись. И как трясутся ноги, ляжки ловят мерзкие, холодные мурашки от самых кончиков пальцев рук. Зелень тайги за легонько прикрытыми вороньими ресницами встретила вязкую, лакомую смолу, текущую по красивой коре ели. И ток, вспышки замерцали в линии пересечения их взоров глаза в глаза. Долго, тянуще, тоскливо-отрадно длилось это касание. Именно касание, чувство в обоих телах, словно не разделяли их метры комнатушки, не было расстояния, не было ничего вокруг. Только глаза. Бертольд не улыбается, не изменяет пресному выражению лица. Райнер вскидывает брови и, наверное, теряет дар речи. Во всяком случае говорить они не будут, это очевидно, потому Бертольд не узнает, как много приветствий и дружественных рукопожатий пропало в Брауне в эти секунды, минуты, вечности. Хотелось курить, Гувер собрался на балкон, он уже сделал много – сердце билось жестко и отчетливо. Пиздец, оно билось. Было страшно, опасно, ужасно, но в то же время приятно, но не от вида давнего друга, а от собственной смелости. Бертольд собой гордился, лишь немного пожалел, что не задержался взглядом подольше. Он лишь скоро метнулся по тяжелой фигуре, приметив бородку и потрепанную одежду с пятном грязи на штанинах. Ладно, это не страшно. Важнее не запомнить каждую деталь, а сдвинуться с места. А Бертольд, если так подумать, своими длиннющими ногами шаги может делать ух какие! Гордость, страх, ликование, тревога, восторг, все вперемешку зазвенели капелью колокольчиков и забились громом барабанов на поверхности кожи, не проникая вглубь. Райнер же успел насмотреться. Как вырос, как оброс, как возмужал Бертольд, это навеяло ужас, но живой восторг. В груди защемило, когда Райнер понял, что происходит, когда почувствовал на себе взгляд, глубокий, пытливый, тащащий наружу всё потаенное. У Бертольда всегда были грустные глаза, сейчас они детальные в своей печали: отягощенные, тоскливые. И в них была прежняя изумрудная даль лесов, была новая мужественность, мелькало любопытство. И Райнер смотрел в эти глаза, чувствуя укол невообразимой иглы с дурацким названием «я скучаю, я очень сильно скучаю». И Райнер очень сильно соскучился в тот момент, когда получил разрешение смотреть, когда Бертольд попытался скрыться на балконе, но оставил дверь открытой. Как он курил, зажимая своими кривыми зубами сигарету, Райнер не видел, но помнил эти зубы, сколько он заглядывал в рот другу в молодости, когда Гувер говорил так интересно, что слушай хоть сто вечностей подряд, всё мало будет. На вес золота и соли были разговоры. Сейчас они друг от друга дальше, чем солнце от родного города, но взгляды - соль на Парадизе. Непозволительная роскошь, но и островитяне однажды увидели море. Сердце Райнера обливалось кровью, он улыбался, как дурак. Вот он, Бертольд Гувер, здравствуй! Такой красивый, как и прежде, но взрослый, бородатый и с новой родинкой у носа. Стриженый, глаженый, скупой на шевеления лицевых мышц, точно пахнущий гарью и чаем. Ликование колебалось во лбу и над ушами, поджимались губы в сдержанной улыбке. Воспоминание обновилось, не было места страху, сожалению и гордости. Райнер соскучился и улыбнулся сам себе, залетая на диван к Микасе, которая редко выбиралась от семьи на их собрания, не могла оставаться на весь вечер из-за ребятишек, а оттого была желанной гостьей. Теперь душа ликовала, наполнившись решимостью, Райнер был потрясён видом Бертольда, шокирован его деянием, удивлен, как решение всё-таки выбраться в город теперь поменяет его жизнь. А будущие перемены были очевидны. Для обоих посмотреть – геройский поступок, причина для личной гордости и крошечная в контексте мира, но потрясающая для одной души победа. Мотивация бегала по мозгу, чесала его, праздник разбился фейерверками. И если одному страшно, удивительно и, что самое ощутимое, непонятно, то второму отрадно и тоскливо, а это значит, что всё еще есть чему в душе шевелиться. Не всё еще потеряно. Может, Райнеру стоит выдумать себе цель? Хорошая ведь идея! Например, не опаздывать на встречи. Приходить вовремя, помогать, может, со столом, даже приходя чуть-чуть заранее! Не всё же Арлертам на себе тащить, ей богу! Может, Бертольду стоит выдумать себе цель? Идея, наверное, неплохая. Например, не пропускать встречи. Может, не уходить на балкон, общаться с ребятами. Приносить гостинцы, подарки. Так ведь будет лучше, да? Главное же шевелиться.