Сон зимы

Если где-то и есть боги, то точно не здесь

Пролог

Слушая хруст снега под ногами, проваливаясь вниз, достигая мокрой, злобно хлюпающей земли, изредка пенившейся темной грязью, по лесу, медленно погружающемуся во тьму, шёл мужчина, укутанный в тяжелый теплый пуховик с меховым воротом, чьи шерстинки раз-другой, да застревали в пышной седой бороде, явно старя его и без того сморщенное пожилое лицо, отражавшее естественную для российской глубинки несменяемую грусть, свойственную всем людям, привыкшим к ходу дел, знающим, что ни что в этом мире не изменится, а возможно и ухудшится, ежели начнёшь сопротивляться. Темный силуэт, отбрасывающий громадную тень позади себя, достигающую соседних голых деревьев, двигался медленно, грузно, прилагая не малые усилия, дабы вытащить сначала одну ногу, потом другую. Те сменяли друг дружку под зловещие завывания леденящего душу ветра-проказника, пытавшегося залезть куда-то под шиворот, вызывая табун мурашек, проходящих от загривка вниз, к пояснице, стараясь залезть как можно дальше, поразить тело, обездвижить, уничтожить. Погода в России всегда была столь безжалостна, беспощадна ко всем. Она не позволяла привязаться к себе, привыкнуть, будто это как-то смягчит суровый характер, должный позволять справляться со всеми трудностями, с любыми тяжелыми поворотами судьбы, ранящими прямо в сердце. С потрескавшихся, израненных губ валил едва уловимый молочный пар, окутывающий поначалу хмурое лицо с налившимися кровью щеками, а после, огибая скрытые шерстяной шапкой уши, уходил дальше, лениво поднимаясь куда-то ввысь, к укрытому темной пеленой небу, растворяясь в холоде, так и не достигая своей истинной цели – объемных облаков, скрывавших за собой всю красоту небосвода, такого загадочного, недосягаемого простому человеку. На пятки наступал вечер, а вместе в ним ранняя для зимы темнота, скрывающая в себе ужасы, детские страхи, никем не понимаемые, но оттого живые и набирающие свою силу с каждой прошедшей ночью, готовясь к чему-то особенному, поражающему человеческое воображение. Мужчина спешил в дом, таща за собой на трещащих самодельных санках парочку замертво лежащих заячьих тушек, уже давно не пищащих от боли, не истекающих кровавым месивом. Они лежали тихо, покрываясь снегом, выдавая своё присутствие лишь небольшим весом, аккурат из-за которого и трещали саночки, не проваливаясь под сверкающие в последних случаях света, сугробы, доходившие едва ли не до бедра. Оно и понятно – не чистит ж никто лес, того-гляди с головой провалиться можно. Наверное, из-за этого деревенские мамаши и не пускали своих детей в лес – провалятся и не вытащишь уже, а ежели забегут далеко, то уже и не найдешь. Продрогнув до костей, Григорий хмурил свои массивные неровно растущие брови с жесткими волосками, с непомерной тяжестью нависающих над колкими безжизненными глазами, смотрящими прямо вперед, лишь в редких случаях, когда нога застревала, они опускались вниз, дабы понять причину столь затрудненного пути, заставлявшего задерживаться и мерзнуть. Ладони в вязаных теплых перчатках поправляли спадающее с крепкого плеча ружье. Бляшка ремня в такие моменты тихо звенела, но после вновь замолкала, оставляя Григория Степановича один на один с голодным зимним лесом, из чащи которого того гляди и вывалится какой-нибудь медведь, не подавляя своего желания поживиться чем-нибудь вкусненьким и пока ещё теплым, не отказываясь как от зайцев, так и от зрелого человека с покрасневшим от мороза носом. Оттого, спешка мужчины понятна – никому не хотелось закончить свою жизнь здесь. В России. Тяжело вздыхая, устав от долгого пути к родному поселку, Григорий обернулся, подмечая про себя, что в следующий раз так далеко ради парочки зайцев не будет забираться – идти долго, а вечер наступает слишком быстро, неся за собой ещё больший холод, да какой-то внутренний страх, разыгрывающий воображение, заставляя выдумывать каких-то невообразимых существ, чьи намерения понять проще простого. Сглотнув накопившуюся ледяную слюну, тут же скатившуюся вниз по горлу ядом, раздражая нежные разгоряченные стенки, мужчина вновь продолжил свой путь, чувствуя, как пальцы на ногах окоченели, перестали двигаться, начали колоться, затрудняя и без того долгий и тяжелый поход чрез глубины леса. От погодных условий в легкие западал колкий воздух, а дышать становилось труднее. Но, сдайся он сейчас, то так и помрет. А помирать не хотелось от слова совсем. Прокладывая себе дорогу, покрывая свою самонадеянность матом, всё же смог выбраться на тропу, которую чистят лишь близь деревни, как раз для Григорий Степановича – единственного человека, ходящего в лес. На сердце потеплело, а на потрескавшихся губах воцарилась краткая улыбка, пропавшая так же быстро, как и появилась. Гул деревьев отвлек от возникших приятных мыслей в голове, привлекая внимание мужчины, заставляя его поднял голову, да осмотреться. Ветер обогнул его темную фигуру, ударяясь сначала в одно голое дерево, сбрасывая с него захрустевший, глухо упавший снег, после в другое, хвойное, гулко зашелестевшее иголками, указывая ветками куда-то в сторону. Глаза Григория сощурились. Лесу верить нельзя – мало ли что он может ему показать. Но встрепенувшееся перепуганной ланью любопытство взяло верх над сомневающимся в правильности дальнейшего поступка рассудком и, закрывая глаза над бьющееся болью в висках чутье, егерь отпустил грязную веревку, за которую тащил санки, зашагал в сторону ели, так и манящей своей зеленой веткой. Снега здесь куда мельче, оттого хватило пары шагов, чтобы добраться до загадочного места, требующего к себе внимания. Виски сдавило, а горлу подступил ком. Что-то внутри так и кричало о том, что стоит повернуть назад, но, будто зачарованный, мужчина ухватился за трепыхающуюся на ветру ветку, сжимая её в ладони так крепко, что та издала резкий звук. Сейчас, отодвинув препятствие, Григорий увидит что-то, что не должен был видеть. В этом не было сомнений. Лес затих, выжидал. Наблюдал за своим гостем, готовясь загоготать и обрушиться волной на ненавистного обывателя грозной волной. Давящая тишина вызывала звон в ушах, некогда танцующий вокруг да около ветер отступил, затаившись где-то между высоких деревьев, следя за мужчиной диким зверем, подавляя в себе животный голод. Коктейль из возникнувших тревожных чувств сдавливал горло. И без того тяжелое дыхание стало ещё затруднительнее. Изо рта вылетело что-то хрипло, грудь сдавило чем-то тяжелым, но именно это чувство заставило переступить через себя. Сбрасывая с себя оковы оцепенения, Григорий с силой дернул ель, отрывая ветку окончательно. Та так и осталась в ладони, обмякла человеческой рукой, более не подавая никаких признаков былой жизни. Лицо мужчины в тот же момент побледнело, а вся кровь, прилившая к лицу из-за мороза, тут же отпрянула, будто испарилась в воздухе, где уже витал запах чего-то гнилого, чего-то неестественного для леса. На белой дороге, в паре метров от злополучного дерева, лежало тело. Бледное и бездушное оно лежало замертво, едва припорошенное снегом. Вокруг него не было никаких следов, будто оно упало с неба или же из воздуха материализовалась. Ни крови, ни синяков на нём не наблюдалось, как и признаков жизни – дыхания, поднимающегося белым паром ввысь, дрожащих и покрасневших от мороза плеч. Обнаженный человек лежал лицом вниз, расположившись на снегу в какой-то неестественной позе, будто неудачно упал с крыльца, стараясь при это защитить лицо, да только не вышло. Ноги раскинуты в разные стороны, напоминая треугольник. Одна рука лежала под головой, вторая же вывернулась, прикрывая впалую поясницу. Схватившись за сердце, Григорий Степанович осел на предательски заскрипевший снег. Затвердевшие колени в старых продырявленных местами джинсах рухнули прямо в припорошенную белой насыпью землю, мгновенно промокнув. Взгляд мужчины заметался, пытаясь отыскать что-то, а после вслед за глазами завертелась и голова. Где-то изнутри вырвался глухой хрип. Григорий прочистил горло и тут же закричал, да так громко, что с некогда заигрывающей с лесным гостем ели рухнул осадок. - Есть здесь кто? – голос звучал свирепо, сильно, любой враг бы испугался. Но ответом Григорию была тишина. Зловещая, насмехающаяся над бедным человеком, сводящая с ума. Но мужчина был уверен, что он здесь не один. - Выходи, кто бы ты ни был! – рыкнул лесник, замечая краем глаза, как в области лежащего трупа возникло какое-то движение. Тут же глянул в сторону, будто пытаясь убедить себя в том, что это ему лишь кажется и в ту же секунду по телу пробежал холодок. Некогда лежащее безжизненное тело уже находилось в сидячем положении. Перед Григорием сидел мальчишка, только-только вошедший в тот возраст, когда парни противятся своим родителям, частенько дерутся, гуляют с утра до ночи с подружками, да воруют отцовские сигареты, нагло уверяя, будто это не они. Тело мальчика иссиня бледное, как у фарфоровой куклы, продающейся в антикварном магазинчике. Грудь всё так же не вздымалась – незнакомец не дышал. Руки его тряслись, тянулись куда-то вперед, а из-под неровно подстриженных, длинных волос, комками закрывающих шею и лицо, на мужчину глядели два голодных глаза, больше напоминающие животные, нежели человеческие. Всё в образе мальца казалось ненормальным, неживым. Юнец смотрел на Григория пронзительным взглядом. В глазах-стеклах не было ничего, даже собственного отражения. Смотрел мертвец скорее не столько на самого охотника, сколько на то, чем он являлся. Смотрел на кусок мяса перед собой, на жертву, в которую нужно вцепиться зубами, растерзать трепыхающееся, захлебывающееся собственной кровью тело, да пожрать ещё теплую плоть, ни оставляя ничего, даже костей. Взгляд пацана не внушал мужику ничего хорошего. Замечая, как с уголка глупо открытого рта мальчишки капает пенящаяся слюна, Гриша не придумал ничего лучше, кроме как зажмуриться. Наступила тьма. Как долго Григорий так сидел, он не знал, да только, когда от силы, с которой егерь жмурился, в темноте выступили россыпью веснушек на лице какого-нибудь миловидного ребенка светящиеся точки, коих становилось все больше и больше, словно одна порождала другую, он тут же открыл глаза. Свет ударил по ним, заставляя прикрыться ладонью в мокрой от снега перчатке. Взгляд устремился вниз – штаны перепачканы томящейся под сугробами темной грязью, а прорехи на коленях стали ещё больше. В ушах заиграл ветер, вновь напевая свои леденящие душу песни. Ветки ближайших деревьев заколыхались, подпевая, а мир будто вновь ожил, продолжая своё существование, как ни в чём не бывало. Григорий Степанович поднял глаза на труп юноши. Он всё также лежал, неподвижно, как и должен был. Только острые лопатки, ангельскими крыльями, вздымавшимися ввысь, то опускались, то поднимались. В области головы слег местами оттаял, шел пар от горячего дыхания, выдававшего жизнь. Пальцы комкали землю вокруг, руки предательски тряслись, пытаясь поднять слабое тело. Мальчик жив. На это, помимо несуразных движений и дыхания, указывало болезненное мычание, тихое, жалобное, как у умирающего щенка. - Что ж творится… - прошептал Григорий, вскакивая на ноги, даже не ощущая их, спешно подбегая к юноше, переворачивая его с живота на спину, поддерживая за шею, поглаживая по голове, открывая красное, полное снега, личико. Ресницы дрогнули и глубокие болотные глаза устремили свой взор прямо на сухое, выражавшее какую-то непонятную эмоцию, лицо незнакомого мужчины. Нижние веки наполнились влагой и, не сумев её сдержать, сомкнулись. Дамбу прорвало и горячие слезы хлынули по алым щекам, стекая ниже, к подбородку, срываясь с него, падая на шею, удаляясь из поля зрения, скрываясь где-то в бледной коже. Бедный ребенок. Совсем один, на морозе. Ему наверняка страшно. - Что ж творится… - повторил Григорий, укладывая малыша на ледяную землю, смотря на то, как с каждой секундой в чужих глазах зарождается надежда, - Сейчас-сейчас… - шипел мужчина, снимая с себя верхнюю одежду. Ружье беззвучно грохнулось в снег, послышалось шуршание пуховки, вскоре подарившее своё тепло мальчику. С губ последнего сорвался благодарственный вздох. Закутав ребенка в теплую одежду, сверху натягивая собственную шапку, закинул на плечо, почти не державшееся в одном положении ружье, да подхватил его на руки, чтоб быстрее добраться до тепла. Под ногами заскрипел снег. Дойдя до санок, ухватился за веревку, потянул на себя, и быстрым шагом направился в сторону поселка. Стемнело. В окнах деревянных домов загорались огни, один за другим, приветствуя вернувшегося егеря. На заснеженных улицах уже никого не было, только собаки отчего-то надрывались пуще прежнего, с ожесточенным рыком встречая охотника и его нового «друга». Тихо цыкая на заливавшихся праведным гневом псин, мужчина уверенно шел вперед, покуда не достиг одного из непронумерованных домов с покосившимся крыльцом. В окнах этого дома так же горел свет и мельтешили темные тени. Хозяева явно внутри, что уже не могло ни радовать. - Потерпи, осталось совсем немного. – проговорил мужчина, успокаивая толи самого себя, толи ребенка, продолжая свой ход. Крыльцо жалобно заскрипело под тяжестью ночного гостя. Бросив санки в пустом дворе, скоро забрался на самую вершину, возвышаясь на пороге дома. В дверь тут же посыпались удары. Спешные, не сдержанные, будто пытаясь снести старую железную дверь с петель. Дворовые псы залились ещё большим гулом, а местные зеваки тут же повыглядывали из своих домов, желая утолить своё любопытство и узнать, откуда же доносятся такие звуки, ибо все пьяницы уже разбежались по домам в такой холод и нынче в глухом селе никогда не шумели по ночам. - Баб Свет, открывай! – кричал Григорий, вызывая ещё больше интереса к своей персоне со стороны люда, - Открывай давай, баб Свет! Дело срочное! В доме что-то зашуршало и тут же затихло. Спустя пару минут звук повторился. Снова и снова, в конечном итоге достигая входной двери, и та все же отворилась, без вопросов впуская в дом ночных гостей. Хозяйка дома – нелюдимая морщинистая старуха – двигалась медленно, нерасторопно, реагируя на резкие слова со стороны охотника спокойно, не повышая свой хрипящий, вырывающийся из груди клокот, с натяжкой походивший на человеческий голос. В халупе тепло. Пахло пожилым человеком, хлебом и какими-то травами. Дом у Бабы Светы небольшой, сделанный ещё в советское время. Собственно, как и все дома в поселке. В те времена всё под одну гребенку строили, зато на совесть, ибо до сих пор стояли так же, как и стояли в те времена, только время давало о себе знать оттого, протекающие крыши, скрипящие деревянные половицы, да легкий сквозняк для этих домов обычное дело. От прихожей шел длинный коридор, по бокам которого расположились косые белые двери, ведущие в две небольшие комнатки. Пройдя вперёд, Григорий очутился в просторной чистой гостиной, с печкой, да красным ковром с завораживающими темными узорами. В углу над потолком расположился красный уголок, со смотрящей прямо на гостей иконой, верхушка которой укрыта какой-то белой тряпкой. Оклад святого лика переливался сверкающими огоньками из-за огня в печи. В другой стороне располагалась кухня, а далее шел ещё один коридор, ведущий в спальни. - Катька, поди сюда! – заорал Григорий, покуда баба Света, неторопливо переминаясь с ноги на ногу, прикрывала дверь, да сипела на дворовых собак, караулящих возле забора, просовывая в щели свои длинные озлобленные морды, скалясь да рыча, но не заходя на участок, будто боялись чего-то. Со стороны спален послышались торопливые тихие шаги и к мужчине выбежала молоденькая светлая девчушка – внучка бабы Светы, Катенька. С круглыми глазами она глядела на Григория, изумленно раскрыв рот, видя на руках его мальчишку, закутанного в куртку егеря. - Чего стоишь? – рыкнул на неё Степаныч, кивая в сторону, - Воды набери, замерз малец, отогреть нужно. Девушка тут же торопливо ринулась в сторону одной из комнат, выполняя приказ. Мужчина поглаживал паренька по плечу, растирал, стараясь согреть. Тот еле заметно дышал, глупо открывая и закрывая глаза, мало понимая, что происходит вокруг него, вслушиваясь в голос Григория, проникаясь к нему своеобразными чувствами, главным из которых билась благодарность, выступавшая на глазах солёными слезами, оставлявшие белые следы на покрасневших щеках. Покуда Катька занималась ванной, наливая в неё тёплую воду, старуха, справившись с дверью, засеменила в сторону лесника. Полуслепые глаза её уткнулись на его ночную находку. Губы, больше походившие на сморщенный изюм, вытянулись тонкой линией на дышащим спокойствием и каким-то равнодушием лице. Рука-ветка коснулась яркой косынки, подвязанной прямо под подбородком, поправляя её, а после вновь опустилась, комкая простенькую юбчонку. - Кого это принесло к нам, Степаныч? – просипела она, всматриваясь в закутанного в кулёк мальчика, никак не реагирующего на интерес со стороны женщины. - Хер знает. – выдохнул мужчина, кивая на мальца, приоткрывая его бледное измученное лицо, - Нашел его в лесу, лежал голый на снегу, еле дышал. Вот и забрал – не помирать же ему. Бабка тут же встрепенулась, всплеснула руками, да перекрестилась задрожавшими руками. Некогда спокойное лицо омрачилось волнением. Дрожащие губы что-то безмолвно залепетали. - Господи, кто ж такое с дитятком-то сотворить-то мог? – причитала она, тихо-тихо, так, что слов не разобрать, - Матерь Божья, за что ж с ребеночком-то так? Бедненьким, натерпелся поди, маленький. Со стороны ванной комнаты зашуршала Катька, вскоре высовывая свою светлую голову, за зовя Григория, оповещая о готовности. Пожилая женщина тут же подорвалась, вцепившись мозолистыми руками за добротно связанный свитер мужчины, слабо потянув на себя. - Иди, отдохни, Степаныч, я сама. – кряхтела она, делая уверенный шаг навстречу, - Иди, я сама, сама… - вторила она, настаивая. Григорий вздохнул – не будет он спорить с упертой бабкой, но пацана до ванны донес. Сбросив с него куртку, упавшую куда-то в угол слабо освещенной комнаты, сбившей что-то, скорее всего какой-то тазик, ибо звук железа стоял в ушах ещё долго, а тазы, в таких деревнях, по обычаю, из какого-то железа или чего-то в этом духе, старенькие такие, неглубокие, облезлые, как и весь санузел в общем, положил обнаженное, холодное тело в тёплую воду. Не желая видеть обнаженного мальчика, Катенька вышла из комнаты, и шаги её стихли в области кухни. Мужчина же, усадив ребенка в воду, да пододвинув небольшую табуретку к ванне, дабы старушка могла усесться рядом, потрепал мальца по грязным сальным волосам, и вышел. Внутри смешались странные, противоречивые чувства. Потерев переносицу, прошёл вслед за девчушкой, усаживаясь за стол с дырявой скатертью. Ничего не говоря, к Григорию подошла Катенька, ставя перед ним рюмку, да бутылку беленькой. Катюша всегда была такой: понимала без слов, что от неё требовалось, робкая натурой и с чистым личиком вызывала лишь тепло и улыбку; говорила она редко, да и то по делу, баба Света хорошо воспитала девчонку, такие нравятся мальчишкам, да женами хорошими вырастают. Кратко поблагодарив Катеньку, тут же скрывшуюся в своей комнате, Степаныч налил себе водочки и залпом опустошил рюмку. Горло обожгло крепким алкоголем, стенки обдало жаром, будто мужчина съел что-то острое. Уткнувшись носом в шерстяной рукав свитера, промокшего от сыпавшегося с неба снега, втянул воздух. Свитер пах лесом, кровью и потом. Привычным, успокаивающим запахом. Дабы привыкнуть к горящему ощущению в горле, мужчина вновь налил себе беленькой, да осушил рюмашку. В ноздрях застыл запах водки. Гадкий, мерзкий, но так бывало лишь по началу. После парочки таких стопок возникает привыкание, и ни гадкого запаха, ни горького вкуса уже не чувствовалось, лишь какая-то нега, вызванная высоким градусом алкогольного напитка. Позади, где располагался коридор, слышался плеск воды и режущий слух голос старухи. Слов не разобрать, да и не сильно хотелось. В словах бабы Светы всегда слышались лишь причитания, нравоучения, да другие глупости. Женщина любила рассказывать сказки о всякой нечисти, припугивая как Катеньку, так и других местных детей, решивших испытать судьбу, да расспросить старуху о чём-то. Любопытство их быстро сменялось страхом и громким ревом – истории бабушка рассказывала страшные, с какой-то своей собственной моралью, не схожие с общественным мнением, оттого резкая реакция подрастающего поколения считалась нормальной, а Светлану Павловну меж собой называли суеверной дурой, в россказни которой не стоит верить, ибо та сама не знает, что говорит. Григорий невольно прислушался. Кажется, баба Света вновь принялась рассказывать одну из своих историй, от того мужчина уже приготовился слышать, как найдёныш начнет реветь девчонкой. Но, помимо монотонного старческого голоса, слышались лишь восхищенные вздохи мальца. Вскинув бровь, удивившись тому, что услышал, покачал головой, и вновь отпил согревающий напиток. Списывая всё на странный день и вечернюю усталость, не придал этому никакого значения неожиданной реакции мальчишки на рассказы безумной старухи. До конца бутылку так и не опустошил – напиваться сейчас не самая лучшая идея. Поднявшись со скрипучего стула, прошёл к ванной, проверяя, как обстоят дела. - Степаныч, ты глянь! – пожилая женщина вытирала уже чистое, смертельно бледное лицо юноши, - Какой красавец! Посмотреть было на что – миловидное личико омрачали глубокие темные круги под нижними веками. Острые скулы, да четкая челюсть добавляла характерную маскулинность парнишке. Брови толстые, тяжелые, неряшливые. Темные волосы мокрыми комками пушились из-за полотенца в разные стороны, обрамляя приятную наружность. Такие мальчишки нравятся девушкам – смазливый, с густыми волосами и пронзительным взглядом. - Хорош. – пьяно хмыкнул Григорий, потрепав мальца по голове. Последний, как-то по-животному поластился к шершавой ладони с коротко стриженными ногтями, да поднял глаза на мужчину, кривовато, не естественно, улыбаясь. Казалось, ребенок впервые выражает такую эмоцию, и просто-напросто не знает, как правильно это делать. Зубы у него росли не ровно, покрыты желтоватым налетом, десны бледно розовые, словно часто кровоточили. Но большее внимание привлекли передние зубы, заостренные, будто клыки у животного. И, конечно, Григорий понимал, что все люди разные, но такого он ещё не встречал. - Сказал, Сашкой зовут. – продолжила бабка, стиснув щечку найденыша, вызывая у того неподдельную реакцию, свойственную всем детям – насупился, надул бледные губы, да посмотрел на старуху с укором. - Сашка, значит. – повторил имя юнца, отчего-то не веря в то, что его так зовут. Не похоже, чтоб у такого загадочного ребенка было такое простое имя. - Сашенька. – растягивала баба Света имя, продолжая тискать его щёку. - Сказал, что в лесу делал? – поинтересовался Григорий у старой. Та лишь покачала головой на этот вопрос. - Не помнит ничего, говорит. – выдохнула она, отпуская покрасневшую щеку ребенка, с кряхтением поднимаясь со своего места. - Не помнит. – вторил мужчина с разочарованием, - Ну, вспомнишь ещё. Поживешь со мной пока что, идет? Саша поднял свои болотные, полные надежды глаза на охотника. Верхняя губа приподнялась, и парнишка вновь постарался изобразить улыбку. - Ну, хорошо. – вздохнул Григорий Степанович, - Сейчас, баб Света принесет одежду какую-нибудь, и пойдем домой. Оскал у Сашеньки стал ещё больше. Кажется, ему безумно нравилось развитие событий.