Сон зимы

Если тебя не кормили любовью с серебряных ложек, ты научишься слизывать её с ножей

Глава 1

Жизнь с ребенком – дело не из простых. Особенно с ребенком, которого ты никогда не хотел. Григорий в жизни б не подумал, что ему придётся уживаться с кем-то, помимо самого себя. Жены у него не было, да и он не планировал как-то, считал, что слишком молод ещё для такого, а женщин его возраста в поселке уже не было, по крайней мере незамужних точно, оттого ухаживать за кем не сильно мужчина горел – работа в лесу оставила отпечаток на его характере, потому собеседник из нашего героя, а уж тем более ухажер - никакой. Да и ребенок, с которым Григорий Степанович делил крышу уже дня три, казался не по годам тихим, послушным и, конечно же, любопытным. Казалось, будто всё ему в новинку – Сашеньку в восторг ввела простенькая плита, расположенная на маленькой, вечно холодной в силу сквозняка, кухоньке, где места мало даже для одного человека. Но, помимо непонимания ко всему человеческом и каким-то ненормальным животным повадкам, в мальчишке Григорий не видел ничего странного, или просто-напросто не хотел видеть и замечать, так как Сашку, несмотря на совместное проживание, толком не было видно в доме, а где пропадает малец, вошедший в возраст, когда ребенок считает себя центром земли, мужчина не особо хотел знать, вспоминая, каким неугомонным пацаном был в его годы. Утро Григория начиналось не шибко рано, и, как и всегда, с настойчивой, нетерпеливой трели будильника, упавшего с покосившейся деревянной полки, где, помимо его маленькой железной фигуры, сейчас бьющейся об скрипящий от любого движения пол, расположился, притаившись хищником меж давно прогнивших книжек с иссохшим корешком, мусор – пустые бутылки из-под различных алкогольных напитков, как дешевых, так и достаточно дорогих, обошедшихся егерю в копеечку; множество картонных бело-синих сигаретных пачек с крупным темным шрифтом, предупреждающим о вреде курения и возможном летальном исходе от употребления табачной продукции; перепачканные чем-то бумажки, комками разбросанными на полках и под стеллажом, придавая своим видом маленькой душной комнате разруху, свойственную больше мусорной свалке, нежели жилому помещению. Лениво приподнимаясь на локтях под громкую трель будильника, бившего церковными колоколами по поседевшей голове, мужчина разлепил налившиеся нечеловеческой усталостью глаза, протянул руку, опуская её вниз, стараясь нащупать раздражающий предмет, издающий громкие бодрые звуки, напоминающие о тёплом сладком лете, когда, что засыпая, что просыпаясь, за окном сияют солнечные лучики. Силясь заткнуть настойчивый звон, заполняющий комнату и голову непередаваемой болью, Григорий цеплялся за заскрипевшую под тяжестью взрослого тела постель, держа равновесие, боясь вот-вот свалиться на ледяной пол, и без вмешательства хозяина дома издающий не самые приятные звуки, да и, что уж там скрывать, запах тоже. Попытка прекратить звуки, издаваемые будильником, ни к чему не привели, вызвали лишь разочарованный тяжелый вздох, наполненный хрипотцой, тут же сорвавшейся с губ глухим мокрым кашлем, свойственным курильщикам со стажем. Приложив одну из ладоней ко рту, сдерживая тяжесть пробуждения, Григорий неловко извернулся, переворачиваясь на бок, лениво выгибаясь, усаживаясь на постели, держа ноги на весу, будучи не готовым ко встрече с холодными половицами, таящими внутри себя, помимо возможных заноз, неправильно прибитые гвозди, готовые впиться в любезно предоставленной ступни, раздирая её голодным лесным зверем. Прочищая горло, егерь прищурился. При неуловимом свете зимнего утра где-то в комнате, совсем не далеко от постели, бился в истерике будильник, привлекая к себе внимание уже не только мужчины, но и соседних собак, так же залившихся недовольным воем, словно пытаясь заглушить собой издаваемую этим чудовищным отродьем трель. Тихо выругавшись, помедлив, Григорий спустил ноги вниз. По телу грозной бурей пролетел табун мурашек, вызывая нервную реакцию сокращения некоторых мышц шеи, ибо голова, от подобного дикого ощущения чего-то постороннего, на мгновенье прильнула к ключицам, а после вновь выровнялась, словно ничего не случилось. Тяжелые брови уселись на переносицу, засев грузными морщинами, заметно старящими внешний вид. Безжизненные глаза продолжали всматриваться во тьму, обессиленно стараясь выполнить свою единственную функцию, но, так и не получив результат, залились болью, вызывая новую волну отрицательных эмоций со стороны своего обладателя. Закряхтев, ощущая слабую боль в районе поясницы, Степаныч поднялся с постели, издавшей пронзительный звук, да по памяти зашагал в сторону входной двери, рядом с которой располагался старенький белый выключатель, срабатывающий не с первого раза. Пол стонал под ногами, а будильник, забившись где-то вне досягаемости плохо видящих глаз, гремел уже намного тише. Оперившись, проходясь рукой по шершавым обоям, Гриша наощупь старался нащупать выключатель, даже при всём своём светлом виде совершенно не выделяющимся из общей обстановки в комнате на данный момент. Некогда гладкий, но сейчас с потрескавшейся белой краской, отходящей при каждом нажатии, выключатель встретил мозолистую ладонь приятным щелчком. За одним щелчком, не давшего никакого результата, последовал ещё один, а после ещё, и, наконец, небольшая, тухло пахнущая, холодная комнатка озарилась теплым желтым светом лампочки советской люстры, выглядящей весьма аляписто и ярко, больше походя на белого медведя посреди мегаполиса. Плафон, покрытый зеленой тканью, слабо треснул, осведомляя о том, что его стоит заменить, а лампочка, пару раз игриво мигнув, продолжила освещать помещение, выглядящее весьма печально, но вполне ожидаемо от заядлого холостяка: повсюду царила разруха, сравнимая с оставляемой грабителями после своих темных делишек, кое-где вальяжно расположилась паутина с не платящим за коммунальные услуги толстым жильцом, с каждым днем всё больше и больше забирающим спальню Григория себе, не сильно настораживая последнего. Небольшое мусорное ведерко с белым пакетом из магазина переполнено банками из-под пива, а рядом с ним валялся перевёрнутый картонный ящик, ранее служившим для этих банок местом жительства. Красный ковер с темными узорами, как положено, висел рядом с постелью, занимая большую часть стены, а в противоположной стороне от него, поодаль от полки с горой мусора, восседал на покосившейся табуретке квадратный телевизор с горящим красным огоньком, служащим извечным напоминанием о том, что он выключен. Устало вздохнув, да потерев разболевшиеся от напряжения глаза, Григорий прошёл к подоконнику, спешно отодвигая белую узорчатую тюль, начиная шарить руками в поисках хоть одной кружки, надеясь на глоток прохладной воды. Шнеллы глухо звенели, ударяясь друг об дружку, подзадоривая не до конца отошедшее ото сна сознание мужчины, покуда рука не нащупала один из сосудов, в котором ещё теплилась влага, ранее служившая сладким чаем. Ухватившись за ручку кружки, преподнёс последнюю к губам, вливая в себя холодную, горьковато-сладкую жидкость, от которой брови приняли ещё более агрессивную позицию на лице, того-гляди вот-вот сойдясь в одну толстую линию, полную недовольства и отвращения, как к ситуации, так и к собственной, бесцельной жизни, больше походящей на простое существование, цепляться за которое более не было ни сил, ни желания, но смелости на сознательный уход и прекращение страданий не находилось внутри зачерствевшего сердца мужчины. Сделав парочку мелких глотков, обдавших горло льдом, сковавшим мягкие стенки железной цепью, с губ сорвалось довольное кряхтение, а те приняли положение, походившие на улыбку, оголяя парочку пожелтевших от не тщательного ухода за полостью рта зубов, ровным рядком выстроившихся под сухими губами, покрытыми бороздами и трещинами, появившимися из-за отсутствия влаги и, конечно же, должного ухода. Положив обратно придавший сил предмет на его законное место, Гриша повернулся, проморгался, да попытался разглядеть будильник, продолжавший издавать адские звуки, но уже не такие громкие, как раньше – видимо, всё-таки убежал куда-то, забираясь не в самое удобное место, требуя себя забрать и отключить, самодовольно заявляя, что готов звенеть до тех пор, пока в нём не закончится батарейка, а укромное местечко, в которое он забрался, да только-только купленная батарейка давали понять, что издеваться над своим хозяином он готов долго. Усталый взгляд, так и не найдя источника звука, шмыгнул в единственное место, куда мог запрыгать железный негодник – щель между кроватью и полом, из-под которой аккурат и шел уже глухой звук. Становиться ногами на холодный пол – не то удовольствие, которое мог бы пожелать себя с утра егерь, но выбора у него не было. Издав стон, походивший на те, что издают недовольные детишки, жалко повинуясь желаниям родителей, не смея им противиться, пускай и не испытывая к дальнейшим действиям никакого желания, мужчина подошёл к постели, да опустился на колени, сгибаясь, начиная шарить рукой по полу, пытаясь отыскать своего маленького утреннего врага, кокетливо упрыгавшего в даль, ближе к стене. Не поймав ничего, кроме груды серой пыли, скрипя зубами, Григорий улегся на пол, заглядывая под, заглядывая во тьму. Горящая лампочка пару раз предательски мигнула, силясь испортить и без того далеко не позитивное настроение Степаныча, а после вновь загорелась привычным тусклым светом, едва попадая в щель между ковром и постелью, освещая стену, возле которой хищником в кустах притаился будильник, выдавая своё присутствие лишь звоном, раздражающим Григория Степановича всё больше и больше, вызывая у последнего затяжной рык, полный отчаяния и понимания того, что придётся лезть в узкое пространство и пытаться достать эту железку только подобным образом, ведь иных вариантов у нашего героя не было. Устроившись поудобнее, ощущая в боку холодный ветерок, предсказывающий возможные проблемы с почками в скором времени, мужчина старался протиснуться в узкое пространство, вытягивая дрожащую от напряжения руку вперед, сосредотачивая все свои силу и упрямство в кончиках пальцев, достигая дергающейся из стороны в сторону фигуры. Подушечки пальцев не доставали холодного метала, лишь грязные, ещё не подстриженные, крепкие ногти слабо царапали поверхность измывающегося будильника, разрывая на части слабый после сна разум, трещащий по швам протершейся в паховой области тканью рыночных джинс, купленных по сниженной цене. - Не издевайся надо мной. – рыкнул мужчина, сделав резкое движение в сторону источника звука, ощутив, как постель сдавливает плечо, не давая протиснуться дальше. Но этого вполне хватило, чтобы зажать между пальцами маленький молоточек, из-за которого и разливался по комнате мерзкий громкий звук. Мимолетная радость промелькнула на лице Григория победоносной улыбкой. Рука, с ожесточением сжимающая железку, рванула к груди, прижимая к себе паршивца, и егерь, замельтешив ногами, медленно вылез из-под постели, усаживаясь на полу, начиная вертеть будильник, находя небольшой моторчик, начиная возиться с ним. Трель, наконец, затихла и комната погрузилась в блаженную тишину, разрывающуюся лишь вздохами Гриши. Забросив маленького врага на постель, Степаныч поднялся, опираясь на каркас кровати, и медленно подошёл к полке, стремясь найти пачку сигарет, в которой ещё осталась хотя бы одна злодейка с фильтром. Глазами обнаружив не далеко лежащую черную зажигалку с поломанным железным колесиком, мужчина продолжил с надеждой трясти пачку за пачкой, наконец, находя одну полную, по всей видимости купленную вчера. Лицо изобразило добрую эмоцию, какую-то детскую радость, а пальцы уже начали отодвигать картонную шапочку пачки, да залезать внутрь, выдергивая из общей конструкции один белый косячок с коричневым фильтром, тут же помещая его в губы. Закурил прямо в комнате. Дабы та не пропиталась дымом, вновь вернулся к тюли, скрывавшей за собой окно, тут же начиная возиться с ним, впуская в комнату леденящий душу зимний ветер. Глубоко затянувшись, выдохнул на улицу клубок синеватого дыма, тающим паром поднявшимся наверх, к темному небу, укутанного облачным одеялом. Легкие заполнились табаком, чернотой оседающим в организме, выходя из него с кашлем неприятной жижой, привычной для Григория ещё со школьной скамьи. Сделав ещё одну затяжку, облокотился, выглядывая на улицу, рассматривая открывающийся за деревянным забором вид на поселок и жужжащую вдалеке электричку, сияющую желтыми огоньками. В голове уже представали образы мужиков, едущих утром в город на работу, школьников, спешащих не в местную школу, а в благородную гимназию, по сути мало чем отличавшуюся от обычной МБОУ. Гул ветра заглушал звуки спешащего на следующую станцию поезда, обволакивал сухое лицо егеря, изредка поправлявшего свою колкую бороду шершавей ладонью, распределяя неровно росшие волоски, местами вызывавшие раздражение на коже. В глубине дома послышались шаги, скрыть которые из-за предательниц-половиц просто невозможно. Тихие, быстрые, то и дело замирающие, боящиеся, что побеспокоят истинного хозяина дома. Не предавая им значения, предполагая возможного прерывателя тишины, Григорий продолжил предаваться сладостному самоистязанию, втягивая в себя горький табак, делая одну затяжку за одной, наслаждаясь привкусом неизбежной смерти от туберкулеза или иной болезни легких, рано или поздно поразящий измученный орган, пытающийся изо всех сил сохранить жизнь глупому человеку. Глаза привыкли к свету в спальне и уличной темноте, медленно сменяющейся блистательным светом, разливающимся искорками на снегу, хрустящим под ногами торопливо идущих на станцию людей, изредка проходивших под окном Гриши, кратко кивая последнему, получая такой же приветственный кивок в ответ. Лениво потянувшись, хрустнув затекшими конечностями, стряхнув с окурка пепел, выбрасывая бычок за пределы жилища, отошёл от окна, не прикрывая его, неторопливо выходя из комнаты в коридор под аккомпанемент оркестра пищащих в разных тональностях досок. Свет из спальни едва мог осветить проход к остальным комнатам, но его хватило до ближайшей хлипкой двери, ведущей в ванную комнату – такую же скромную комнатку, как и все здесь. Ступив на кафель, Гриша поморщился, ощутив под ногами что-то мокрое, снял с крючка утепленных халат, накидывая на плечи, да склонился над раковиной, завертев заскрипевшие клапаны. Бесцветная вода брызнула в руки, спешно наполняя их. Омывая лицо, проморгался ещё раз, заглядывая в зеркало, рассматривая усталое, заспанное лицо, потерявшее бывалую яркую молодость, пышущую надеждой на светлое будущее, полное успеха, достижений и теплой любви, вызывающей трепет в сердце. Взгляд метнулся в угол зеркала, помечая едва заметное свечение со стороны кухни, то усиливающееся, то такое слабое, будто колыхавшийся огонек свечи на ветру. Оперившись руками об раковину, замер на пару минут, прислушиваясь, не слыша привычных для Саши шагов, больше походящих на шараханье по лесу зайчика, пугающегося каждого шороха. Слышно лишь затяжное жужжание старого Бирюса, да сладкие чавкающие звуки, сравнить которые с чем-то вменяемым не предоставлялось возможным. В силу недавнего пробуждения, чувство тревоги не взыграло острой воспаленной раной в мозгу, скорее, где-то в той области щёлкнуло иное желание, такое же глупое, как в фильмах ужасов, когда герой идёт в неосвещенных подвал, спрашивая при этом, есть ли там кто, даже не понимания, что идёт на собственную казнь. Когда смотришь фильм поражаешься этой глупости, но в реальной жизни, помимо возможного страха, возникает непонимание и любопытство, жажда убедиться в том, будто тебе это лишь кажется, и в доме ты совершенно один, ибо ничего потустороннего не существует. Именно подобные чувства подталкивают в спину, требуя действовать только по этому сценарию, не позволяя свернуть со скользкой дорожки, заканчивающейся лишь расправой. Заправив волосы назад, открывая обзор, затянул теплый халат, слабо согревающий тело, сделал несколько предупредительных шагов в сторону, выходя из ванной комнаты, дверь в которой никак не закрывалась из-за сломанного замка, да и в силу не починенного косяка, противившегося закрытию всеми своими силами. Звуки не прекратились, скорее усилились. Чавканье и хлюпанье разнеслось по дому с торжеством и горделивостью, оставляя влажный отпечаток на стенках пустого желудка, проходясь ладонью с длинными когтями прямо по стенкам, тревожа их спокойный сон. Прикусив нижнюю губу, кожа которой рыхла прогнулась под крепкими зубами в беззвучном болезненном стоне, Григорий сделал ещё несколько уверенных шагов, замирая в проходе, наблюдая поражающую воображение картину, заставившую невольно сжать ягодичные мышцы. Скорчившись перед холодильником, излучавшим слабое свечение, в полуприсяде расположилось существо, местами напоминающее человека, но лишь со спины, да то, если не всматриваться, но последнее звучало смертным приговором – воображение, вырисовывающее на подкорке сознания варианты собственной кончины, заостряло, приковывало зрение к утопающей в зимнем утре фигуре, бледными руками-ветками шарящей по подсвеченным ярким холодным светом полкам, гремя стоящими внутри кастрюлями, банками, заготовками, любезно предложенным в начале зимы старыми соседками, привычно сделавшими больше того, что могли бы раздать. Создание с болезненной кожей и копной чего-то черного на круглой конечности, напоминающей голову, по-свойски рассматривало и перебирало продукты в холодильнике, ища что-то интересное. Спина напоминала больше холм, возвышавшийся посреди лесной поляны. Нечеловечески изогнутый позвоночник выпукло торчал, того-гляди вот-вот вырвется наружу, выстреливая пулей в сторону деревянной стены, ударяясь об неё, оставляя кровавый отпечаток после себя, сгустками сползающий вниз, к полу, стремясь напоить его, дабы тот не скулил так жалобно. Фигура издавала хлюпающие звуки, чем-то лакомясь. Чем-то, чему было лишь одно название, громом пронзившее сознание Григория. Оно ест мясо. С губ предательски сорвался вздох, привлекший внимание существа, тут же замеревшего на месте. Звуки прекратились. Всё стихло. Из спальни не слышался гул ветра, с крана ванной комнаты не капала вода. Тишина гирей ударила по ушам, вызывая нечеловеческий страх перед увиденным. В голове возникало множество вопросов, ответы на которые получить прямо сейчас невозможно, оттого ужас нарастал с каждой минутой все больше и больше, покуда то, что считал Гриша головой, медленно поворачивалось, не задействовав корпус, совсем, как у совы. Бледная вытянутая шея хрустела позвонками, удлинилась, а в свете холодильника предстало подобие человеческого лица. Глаза огромные, круглые, светящиеся, как у животного. Нос маленькие-маленький, вздернут так высоко, будто он живет своей жизнью и сейчас, сорвавшись с места, тараканом побежит по полу, забираясь под теплый халат, проходясь по покрывшемуся мурашками телу, залезая внутрь через какое-нибудь отверстие, тут же начиная плодиться. Рот, такого же нечеловеческого размера, как и глаза, испачкан в чём-то густом, капающим вниз, скатываясь по подбородку и шее темными крупными каплями. Замечая притаившегося в проходе Григория, боявшегося произнести хоть звук, существо прижало к себе длинные руки, склонив голову в бок, словно пытающаяся понять команду собака, а после раскрыло свой рот в омерзительной кровавой улыбке, оголяя ряды неровных острых зубов, ножами торчащих из воспалённых бледных десен. Безбровое темное существо глядело прямо на егеря, не предпринимая попыток что-то сделать, покуда тот шарил руками по стене, силясь отыскать выключатель, не желая верить в увиденное. Обнаженная сгорбленная спина чудовища не вздымалась, будто то не дышало, лишь неестественно вывернутая шея то сжималась, то разжималась, имитируя сглатывание. Немигающие светящиеся глаза смотрели прямо на мужчину, к горлу которого уже подступил комок из рвоты и внутреннего животного страха, вырывающегося криком из самых глубин тела. Сдаваясь, не находя в себе более выдержки играть в гляделки с таинственным существом, явно нежелающим ничего хорошего человеку, трясущегося перед его силой, Степаныч отвел взгляд, находя на стене маячащий спасительным белым флажком выключатель, да несколько раз щёлкнул им, тут же возвращая взор на создание. Возле Бирюса, в пол оборота, с перепачканным в земляничном варенье лицом, сидел Сашка, удивленно смотрящим на егеря, спешно вытирая остатки сладости, выдававшие в нём преступника. С широко распахнутыми глазами, Григорий какое-то время стоял, не моргая, боясь в краткой тьме от закрытых глаз увидеть жаждущее плоти чудище, а после, когда пацан в привычной для него манере склонил голову в бок, выдавая заинтересованность и непонимание в поседении мужчины, пошатнулся назад, наскоро отклоняясь в сторону прохода, боясь тушей прижать выключатель, дававший спасение. Отчего-то, в голове возникла наващивая мысль о том, будто свет – спасение от всех ночных кошмаров, верных оберег, не подпускающий ужасы, не позволяющий материализовать воспаленную фантазию, становящуюся явью в силу веры. С силой ударяясь ладонями, царапая их, Гриша сглотнул накопившуюся слюну, загашая внутри себя детский писк, да уточнил. - Варенье уминаешь, Сашка? – голос предательски дрожал, а губы, казалось, двигались так медленно, что подросток едва ли смог бы понять, что там мелит этот обезумевший, не до конца проснувшийся взрослый, испугавшийся своего воображения. Александр положительно кивнул, опуская взгляд, виновато поджав перепачканные губы. - Я есть хотел. – заявил он в своё оправдание, успокаивая Гришу, ощутившего, как отлегло от сердца, а в собственном животе тут же заурчало. - Не воруй, лучше разбуди меня в следующий раз. – выдохнул мужчина, поднимаясь с пола, тут же отряхиваясь. Саша поднял голову, так же вставая, спешно закрывая холодильник, дабы тот более не шумел и не перебивал их утренний диалог. В пару шагов сократив расстояние между собой и пареньком, внимательно осмотрел последнего. За эти три дня тот почти не изменился. Кожа его всё так же болезненно бледна, глаза, с впалыми темными кругами под ними, смотрят с благодарностью подобранного на улице щенка, губ вытянуты в тонкую нить, и лишь брови подняты, образуя своеобразный треугольник, выражая немой вопрос. Обычный мальчишка, как все в поселке. Озорничает, как все, доверяет взрослому, несущему за него ответственность, глядит с надеждой и верой, свойственной детям. Обычным ребенок. Крупная ладонь, у основания уже покрывающаяся длинным волосом, погладила мелкую головку, взъерошив гнездо непослушных неостриженных локонов, так нравящихся девчонкам. - Иди, умойся, сейчас приготовлю что-нибудь. – потрепав по голове, ласково произнес Гриша, не собираясь ругать парня за простое желание поесть. Дабы юнец смог выйти, вжался в кухонную тумбу, поворачиваясь боком – места здесь и для одного мало, а двум людям пройти мимо друг дружку задача непосильная. На бледных устах воцарилась подрагивающая улыбка, мало напоминающая искреннюю, но уже привычная взору. Малец как малец, просто со своими странностями. Бурное, не отошедшее ото сна воображение уставшего от жизни взрослого вырисовывало глупые ужасы, оттого от того чувства незащищенности и животного страха не осталось и следа после взгляда на эти губы, так старательно имитирующие непонятную для юноши эмоцию. Вздохнув, мужчина похлопал Сашу по плечу, поторапливая – есть хотелось так сильно, что Гриша готов был даже прикрикнуть на мальчишку, лишь бы тот покинул кухню, освобождая комнатку. Сашенька спешно убрал с лица улыбку, да засеменил босыми ногами по полу, огибая крупную фигуру Григория, проходя в темный коридор, исчезая в нём так же быстро, как в теплых руках таят снежинки. Прикрыв глаза, да потерев переносицу, успокаиваясь окончательно, уверяя себя, что видится всякое после сна, Степаныч открыл холодильник, осматривая его. Помимо плохо закрытой банки варенья ничего не тронуто, лишь подвинуто, будто Саша расчищал себе путь к заветной сладости непослушными руками. Застрявший в горле ком не собирался никуда уходить – засел в мягкой складочке пугливым зверьком, готовясь вылететь глухим, безвольным криком. Поджав губы, боясь не совладеть со своим телом, достал из отсека с небольшими круглыми впадинами парочку яиц, за закрыл дверь, громко брякнувшуюся об общую конструкцию. Бирюс загудел, но иных признаков жизни не подал. Обогнув его, поражаясь стойкостью, ибо тот со времен советского союза стоял здесь, не ломаясь, что не могло не вызывать какое-то немое уважение к бездушной машине, устроился возле плиты, укладывая на неё яйца, наклоняясь, ища в духовке чистую сковородку. Сама кухня и вправду казалась нечеловечески маленьких размеров, построена как-то невпопад, нескладно, оттого немногочисленным гостям Григория, помимо физического дискомфорта, та вызывала неприятные эмоции, подавить которые при панической боязни замкнутых пространств так же тяжело, как всплыть со дна Марианской Впадины – легче задохнуться и ожидать дальнейшей кончины, нежели находиться здесь более пары минут и тонуть в непрекращающейся, нарастающей панике, заполняющей легкие горькой соленой водой, утягивая на дно. Загремев чугунной сковородкой, мужчина вновь выгнулся, ударяясь находящейся в тонусе ягодицей об стул, шикнул от боли, потирая ушибленное место, начиная возиться с плитой, работающая, как и все в этом доме, через раз и с божьей помощью. Собственно, как и всё в этой стране, тут даже удивляться не приходится. Но, скорее, благодаря такой мелочи становится по-особенному приятно, когда видит подобное в старом кино или же в иностранных сериалов, малая часть которых приходится по нраву российским зрителям. Издав треск, огонь на загорелся сначала на одной конфорке, позже на другой. Сначала брякнулась сковорода, тут же получившая зашкворчавшие на сильном огне яйца. На вторую конфорку Григорий швырнул турку, готовясь втягивать едва дышащим от обилия засохших соплей носом запах кофе. Усевшись возле окна, привычно отодвигая белую тюль, а позже и само окно, поддавшееся на уговоры неугомонного, желавшего расслабиться за сигареткой егеря довольно легко, не выражая должного сопротивления. Со стороны коридора, где находилась ванна, заплескалась вода – Саша начал утренние процедуры. На кухне наполненных картонных пачек было куда больше, нежели в спальне, что не могло не радовать. Чиркая железным колёсиком, поднёс сигарету к огню, затягиваясь. Вредные привычки успокаивают, но лишь на время, оттого они и привычки. Раньше, лет десять назад, Гриша бы поверил в то, что курить – плохо, пить – дурно, но сейчас лишь это могло его успокоить и как-то порадовать, как и большинство людей, не особо довольных своей жизнь, но не имеющих должных сил для того, чтобы что-то изменить. А всё, как и у всех, начиналось с баловства, уже после обретая какой-то особый смысл, сменяясь привыканием, во время которого уже не задаешься вопросом о том, для чего же ты губишь свой организм. Просто, не можешь остановиться. Не можешь бросить. А мозг уверяет, что так было всегда, что это поможет справиться с болью внутри… Поерзав на табуретке, выдыхая дым в приоткрытое окно, да сбрасывая пепел в ближайший сугроб, мужчина посматривал в сторону плиты, следя за тем, чтобы ничто не подгорело, да не убежало – второй погони за домашней утварью он не выдержит, хватило будильника. Уложив локти на подоконник, выглянул. Светало. Людей становилось больше и все шли в одну сторону – к электричке, единственной возможности для тех, у кого не было машины, покинуть это богами забытое место, да вырваться в цивилизацию, способную дать хоть что-то, хотя бы тень надежды и будущего, о котором так тщательно твердит подрастающее поколение, покидающее родные гнезда в раннем возрасте, разбегаясь по крупным города, наподобие Питера или же Москвы, уезжая туда за возможностью жить хотя бы чуточку лучше, нежели сейчас, не повторяя судьбы родителя. Их стремительных поход навивал воспоминания из юности, изредка посещающие Григория в пускай не почтенном, но уже внушительном возрасте, когда изменить что-то в своей жизни поздно, да и не сильно хочется, ибо привыкаешь к ней так же, как к тлеющей сигарете, завороженно глядя на неё и на то, как мучительно умирает собственное тело, превращаясь в серый пепел, утопающий в сияющем под светлыми лучами, пробивающимися сквозь грузные тучи, снегу. Делая парочку глубоких затягов, вновь выбрасывая сигарету за окно, выдохнул сизый дым в помещении, подходя к плите, рассматривая булькающую яичнику. У парочки яиц, во время жарки, лопнули желтки, из-за чего картина некогда красивого и эстетичного российского завтрака больше походила на рвотное месиво, вызывающее лишь отвращение. Устало вздохнув, глянул в сторону проёма, где уже воцарился небольшой бледный силуэт Сашеньки, притаившегося, тихо-тихо выглядывающего из дверного проема, смотря с немым восхищением на готовку завтрака. - Умылся? – спросил мужчина, получая спешный кивок, - Садись, скоро приготовится. Вновь изобразив улыбку, мальчишка шмыгнул за стол, усаживаясь со стороны проема, зная, что Гриша сядет напротив, возле окна. Казалось, наблюдать за взрослым мужчиной, изучая его повадки, для него казалось чем-то чрезвычайно увлекательным. Это вызывало лишь внутренних хохот со стороны егеря – тому приятен интерес и подражание собственной персоне. Собственно, все так или иначе ровняются на взрослых, в особенности на тех, с кем живут, хотят они того или нет. Детское желание подражать всегда берет верх, даже когда уже в осознанном возрасте осознаешь, что подрожать и восхищаться подобным поведением было ошибкой, от которой уже не отделаться, как ни старайся. - Хорошо спал? – Гриша не хотел стоять в тишине, не для него это. Да и отвлечься хотелось от утреннего непонимания. - Хорошо. – кивнул Саша, тут же замолкая. Голос у парня тихий, вкрадчивый. Чеканит каждую букву, будто впервые слышит. Смотрит после ответа внимательно, будто боясь, что сказал как-то не так, но, получая скудный ответ, успокаивался, опуская пустые глаза на грязную дырявую скатерть, растворяясь в её незамысловатых, но гипнотизирующих узорах. - Это хорошо. – выдохнул Степаныч, выключая одну из конфорок, начиная рыться в ящиках в поисках посуды, - Спать нужно хорошо, чтобы тело восстанавливалось. Особенно, когда молодой, понял? – спросил, продолжая открывать и закрывать дверцы, наконец, отыскав чистые тарелки с расписными каемками, аккуратно выставляя их на стол. Те брякнули, не желая бесшумно располагаться на столе, но более никакого звука не издали, ожидая, когда в них вложат заветный завтрак. Саша закивал, хотя по его лицу сразу понятно, что тот не шибко понял вопрос – глаза всё так же глядели в скатерть, а брови нахмурились, стараясь перевести для себя сказанное взрослым человеком. Бросив на парнишку краткий взгляд, ничего более не говоря, мужчина продолжил возиться с едой, выкладывая на ту тарелку, что ближе к Саше, те кусочки, на которых не разбился желток, непроизвольно выбирая для ребенка то, что выглядит получше. Странное чувство – забота. Странное и непонятное, но Гриша не имел ничего против – рано или поздно он бы осознал его, лучше сейчас, нежели в глубокой старости, в полном одиночестве, задыхаясь от первой затяжки табака, да сипя что-то ребенку, которому и дела до него нет. Выложив столовые приборы, Григорий уселся возле приоткрытого окна, затягивающего в себя запах табака, быстро распространившегося по кухне, заседая во всех укромных уголках, выселяя непрошенных жильцов, свивших в самых темных уголках белоснежные тонкие путы, вылавливая давно уже не летающих мух, собираясь расправиться с ними самым жестоким образом. Свет с улицы проникал в помещение, вызывая желание потушить лампочку, но подниматься в очередной раз со своего места, а уж тем более просить приступившего к особым остервенением к своему завтраку Сашу, не хотелось, да и лишние сто рублей погоды не сделают, оттого, погружаясь в свои думы о медленной потере рассудка, Гриша не заметил, как временный проживающий в доме насторожился, вжимаясь в скрипящую под попой табуретку, а глаза, ранее полыхающие юностью и надеждой, забегали от стола к боковой стенке и обратно, не оборачиваясь в сторону коридора, откуда исходил громкий стук, больше походящий на предупреждение о вторжении. Тонкие бледные губы Саши приподнялись, оголяя неровно растущие зубы, с первого взгляда на которые могло показаться, будто те заостренные, как клыки у диких животных, выгнутые так, чтоб удобнее раздирать жертву. Сгорбившись, юноша бегал глазами по помещению в неведомом беспокойстве, покуда хозяин дома не поднялся с места. На мгновение сверкнувший звериным светом взгляд метнулся к мужчине, застывая на нём человеческим недоумением. - Посмотрим, кого к нам с утра принесло. – выдохнул Гриша, огибая стол, похлопывая парня на спине, заставляя выровняться, - Сиди, ешь, я посмотрю. Саша молчал, но до ушей донесся какой-то сипящий звук, не походящий на те, что мог бы воспроизвести человек, но, как только взор Степаныча упал на ребенка, тот уже возобновил свою трапезу, как ни в чём не бывало, заставляя мужчину прочистить мизинцем ухо, наивно предполагая, будто то зазвенело из-за подскочившего давления. Выйдя в коридор и зашагав в сторону редких ударов, Гриша вышел к входной двери, громко вопрошая о том, кто пришёл. Гость какое-то время молчал, а после заявил банальную фразу, свойственную старым знакомым или же близким друзьям. - Свои, открывай, Степаныч. – голос задорный, высокий, не свойственный мужчинам, но егерь знал, что это всего лишь Михалыч. Схватившись за железную ручку, крутанул её в бок, отпирая, дергая вперед, но дверь не поддалась. Гриша не понял, из-за чего та воспротивилась подчиняться, но после, глянув на щеколду, служащую замком, не позволяющим проникнуть в дом всяким воришкам, коих в поселке уже давно не водится, выплюнул. - Тьфу, ты, непутевая! – сплюнул он, поднимая руку, отодвигая задвижку, с тихим стуком открывшую возможность справиться с входной дверью. - Чего завозился? – фыркнул Олег, вдарив ногой по двери, заставляя Гришу закатить глаза. - Не кипятись ты. – бросил мужчина, вновь дергая за ручку, - Ты бы ещё ночью пришел, капитан. Не торопи меня. – наконец, справившись с препятствием, впустил друга в свой дом. Олег Михайлович, бывший одноклассник Григория, местным известен как участковый. Мужик высокий, худой, мало чем уступающий в теле приятелю. Ещё не поседевшие каштановые волосы спрятаны за ушанкой, полностью покрытую снегом. Бледные живые глаза смотрят с серьезностью и черствостью на всё вокруг, тая в себе ужасы работы полицейским. Покрытая извечными красными воспалениями, скрываемые в области губ и подбородка темной жидкой бородкой, кожа изрезана морщинами и парочкой мелких, почти незаметных шрамов, приобретенных ещё в юности. Отряхивая форму от снега, да стуча высокими ботинками об пол, мужчина раскинул руки, желая обнять друга. Последний же по-братски прильнул к Олегу, похлопывая его в ответ по спине, несмотря на непонимание, радуясь его приходу. - Ну, ты и выдал, приходить не предупредив. – вздернул нос Григорий, усмехаясь с того, как неловко полицейский раздевается, входя в дом. - Не рад мне что ли? – удивился Олег, нахмурившись, - А может скрываешь что? – прищурил глаза, по-дружески подтрунивая, стараясь вызвать у Степаныча ещё больший азарт, но последнего так и не возникло на лице мужчины – то омрачилось, побледнело, стало каким-то не живым, выказывая весь тот страх, что успел ощутить Гриша за эти дни, - Ты чего? – удивился полицейский, сбрасывая с себя верхнюю одежду, укладывая её по местам в прихожей. - Да, не важно. – отмахнулся как-то устало егерь, указывая рукой в сторону кухни, - Пошли, покурим. Михалыч невесело кивнул головой, принимая предложения, шагая вслед за хозяином дома, тут же натыкаясь глазами за мальца, уже во всю рассматривающего нового взрослого в своём окружении. - Сашка, это участковый наш, Олег Михайлович, друг мой. – представил Гриша вошедшего на кухню незнакомца, усаживаясь на своё излюбленное место, - Олеж, это Саша, сын мой. – представил ребенка, вновь начиная возиться с пачками на подоконнике в поисках сигареты. - Приятно познакомиться, Саша. – протянул загорелую руку Олег, ожидая рукопожатия, но юноша лишь кивнул, пряча покрасневшие щечки за волосами, да отворачиваясь к еде, - Какой ты невежливый. Батя совсем манерам не учит, а? – усмехнулся, на что получил колкий ответ. - Отстань от него, - фыркнул егерь, закуривая сигарету, - За своим лучше смотри. Вздохнув, да почесав голову, Олег ничего не ответил, лишь уселся на третий, влезающий в это маленькое помещение, стул, да потянулся к подоконнику, ожидая найти там что-то для себя. - Давно, Сашка, приехал к нам? – обращался толи к другу, толи к пацану, жадно поглощающего яичницу, заглатывая её целыми кусками, будто удав. - А чё ты всё вынюхиваешь, мусор? – недовольно прищурился Гриша, выдыхая дым, следя за игривой реакцией на столь грубый ответ. - А что, проблемы, гражданин? – приподнял бровь Олежа, тут же рассмеявшись, - Да, ладно тебе, не скрытничай. Людкин что ли? – кивнул на юнца, получая положительный ответ. - Ага, Людкин. – без угрызения совести легко врал мужчина, пожимая плечами, - Забрал его пару дней назад со станции. Она так его била, что он особо ничего не помнит, вот и пришибленный такой. Замычав, получая своеобразный ответ на свой вопрос, Михалыч кивнул, наконец находя сигарету, доставая из кармана зажигалку, нажимая на кнопочку, прикуривая. - Сбежал от мамки, да? – глянул на мальчишку, ткнув того локтём. Саша бросил непонимающий взгляд, тут же глянув на «отца», но тот ответил за него. - Не приставай к ребенку. – вновь выдохнул Гриша, кивая пацану, позволяя продолжить есть. Михалыч кратко затянулся и, следуя примеру друга, выдохнул, любуясь клубком дыма, сначала поднявшегося вверх, к потолку, а после ушедшего в сторону окна, исчезая. - Будет тебе. – бросил Олег, интересуясь, - Слушай, а тебе в город не нужно сегодня, а? – поинтересовался, поясняя, - Я сейчас поеду, решил спросить тебя, может, со мной поедешь. Григорий посмотрел на Сашу. Тот сидел в старой, данной бабкой Светой одежде, явно неподходящей для зимы, да и вообще для ребенка его возраста – те слишком зациклены на своём внешнем виде, а здешние бойкие детишки в любой момент могут избить, если им что-то не понравится. А разбираться с такими проблемами Гриша желанием не хотел. Оттого, смысл в посещении города был. Да и пусть мальчишка на полицейской машине покатается, где ещё шанс такой будет? Хоть похвастает при случае. - А чего едешь в город? – спросил, отвечая на вопрос кивком, соглашаясь с поездкой. - Да, помнишь, Ленка у нас живет, в конце улицы. – начал было Олег, покосившись, но тут же покосился на доевшего свой завтрак мальца, внимательно слушающего разговоры взрослых. Видимо, полицейского смущало присутствие юнца. - Сашка, идти, собирайся, сейчас поедем в город, нечего тут уши греть. – кивнул «сыну» Григорий, получая незамедлительный, вызубренный четкий ответ. - Хорошо. – прозвучал холодных голос Саши, накаляя обстановку между друзьями, одному из которых не терпелось рассказать что-то скрытое для обычных людей. Тонкая фигура мальчишка поднялась и спешными шажочками удалилась из комнаты. Турка зашипела, привлекая к себе внимание. Григорий спешно выбросил в окно окурок, поднялся с жалобно застонавшей табуретки, готовой развалиться прямо здесь и сейчас, только повод дай, да подлетел к плите, выключая ту, дабы кофе злобно бурлящей пеной не вылилось на грязную, запекшуюся коричневатой корочкой, поверхность. Очередные хлопки дверцами в поисках чашек и вот два черных кофе уже дымились на столе, разливаясь сладким запахом по дому перемешиваясь с ароматом черствых сигарет, успешно выброшенных из окна одноэтажного домика. Тревожный вздох прервал возникшую на пару минут тишину, как только робкие шаги Сашеньки стихли в его комнате, а дверь в спальню с протяжным скрипом закрылась. - Так вот, у Ленки этой, чуть меньше недели назад, сын пропал. – объявил притихшим голосом Олег, выдерживая паузу, - Сашей звали. – добавил, поднимая глаза. Гриша непонимающе приподнял бровь. - И что? – приподнял подбородок, вопрошая, не понимая, к чему клонит друг. - Да, думали, мало ли, сбежал, как все, в город. – пожал плечами мужчина, отпивая из кружки горячий напиток, обжигая кончик языка горькостью и терпкостью, - Обзвонили всех, кого можно – друзей, там, родственников, ближайшие гостиницы, больницы – никто о нём не слышал ничего. – подвинулся ближе, перейдя на шепот, - Знаю, глупо звучит, но, может, в лесу затерялся? Не видел ничего подозрительного? – вопрошал, наблюдая за каменным лицом егеря. Гриша пытался проглотить взбухший комок рвоты, но попытки оказались тщетны. Скажи он, что его Саша – не сын, а мальчик, которого в лесу нашел, то вся прекрасная ложь, встроенная так легко, а оттого правдиво, треснет, разобьётся хрустальным блюдцем и мало ли что взбредёт слуге закона, способного упечь за решетку кого-угодно. - Да нет, только живность всякая. – отпил из своей кружки Степаныч, опуская глаза, - Да и, следов никаких не видел, помимо своих, так что в этом я тебе не помощник. Олег разочарованно вздохнул, будто возможный положительный ответ друга мог решил возникший в голове пазл, никак не складывающийся в общую картину. - Вот как. – покачал головой, вновь отпивая кофе, - Ну, ничего, может, дальше поехал, или кто-то скрывает его. – предположил, делясь мыслями, ища поддержки. Гриша тут же кивнул, выражая то, что хотел увидеть друг. Тот не поймет, расскажи он правду, а, если и поверит, то приплетет Сашу к делу о пропавшем мальчике, да и обвинит без зазрения совести в преступлении, возможном насилии над несовершеннолетним, ибо тот, по развитию, больше походил на ребенка, нежели на парня своего возраста, что указывало на какую-нибудь травму, приписать которую к ведущему скрытный образ жизни мужику легче легкого, объясняя все странности поведения Саши, его неожиданное появление в качестве сына егеря, вступившего в отношения лишь раз, да и то с женщиной, быстро бросившего его, не видя в нём никаких перспектив, не желая ждать, когда тот разбогатеет и они переедут в большой город, где смогут осесть и прописаться. Скрывая возникшее беспокойство, смешавшееся с утренним инцидентом с холодильником, Григорий залпом опустошил свою чашку, обжигая язык, занемевший от радикальной смены температуры. Сжав губы, поморщившись, почесал затылок, не зная, как сменить тему разговора, но робкие скрипящие шаги в коридоре позволили придумать временную отмазку, позволяющую не оставаться с Олегом наедине. - Ну, ты, отдыхай пока, я пойду, оденусь тоже. – поднялся, похлопав друга по плечу. Олег ничего не ответил, лишь слабо кивнул, проследив за тем, как крупная фигура егеря удалилась в коридор, затормозив на пол пути. - Саш, составь Олегу Михайловичу компанию, - предложил Гриша, пропуская хрупкую фигуру паренька вперед, - скучно ему будет ждать меня. – хмыкнул, замечая, как на лице мальчишки играет румянец, яркий и сладкий, похожий больше на девичий. - Ну, садись, Александр Григорьевич, - улыбнулся Олег, похлопав по стулу рядом с собой, - подождём батю твоего. Саша послушно прошел вперед, покуда Степаныч скрылся за всё ещё темным коридором, идя в сторону своей комнаты, подмечая, что дверь в спальню Сашеньки приоткрыта, вынося тухлый запах наружу. Пахло чем-то знакомым, но от этого приятным аромат не назвать. Рвота подкатила вновь, но, подставив ко рту ладонь, да задышав быстрее, Гриша опустил глаза вниз, заметив возле дверного проема какую-то грязь. Выяснять, откуда она и чем является желания не было – ноги сами понесли прочь, вперед, в свой маленький светлый оплот безопасности, где единственными врагами были пустые пачки из-под сигарет, да вечно надрывающийся будильник. Войдя в комнату, да задышав полной грудью, вдыхая приятный морозный воздух, Гриша прильнул к окну, вылезая едва ли не полностью. Опустив вниз руки, да разбросав окурки в разные стороны, зачерпнул горсть снега, окуная в неё лицо. Прохлада окутала замершее в безумной эмоции отвращения лицо, пытаясь расслабить. Нос с жадностью вдыхал запах зимы. Бешено стучащее сердце из-за взявшей над здравым разумом паники, с силой билось об окружавшие его органы, да кости, медленно сбавляя темп. Легкие тут же сжались от нагрузки, а после выкуренных сигарет дышать стало ещё тяжелее – будь это опасная для жизни ситуация, Гриша бы не выжил, это точно. Но сейчас, находясь в своей комнате, привычной, родной такой, защищенность сладко убаюкивала, расслабляла. Пары минут, для того, чтобы прийти в себя, вполне хватило – не хотелось оставлять Сашу наедине с Олегом. Против друга Григорий ничего против не имел, но вот его вопросы и подозрения не сыграют на руку, а если, после чашечки кофе, в нём проснется детское любопытство, то Грише не сдабривать это точно. Натягивая старую, заношенную до дыр одежду, пальцами распределяя волосы, делая вид, будто те расчесаны, вернулся обратно на кухню, где в полной тишине сидели Саша и Олег. Последний, допивший своё кофе, пристально смотрел куда-то сквозь юноши, чьи глаза по-животному переливались при свете лампы. - Ну, чего, как на кладбище? – спросил вошедший Григорий, изогнув бровь. Михалыч, будто выйдя из транса, поднял взгляд на друга. - Да, утро же. – пожал плечами, поднимаясь, - пойдемте, машину прогреем хоть. - Ты пешком до нас шел? – прищурился мужчина, пропуская Олега, а после поднимая руку, поманив на выход мальца. Саша послушно встал, странным взглядом осматривая старших, вышедших в прихожую, натягивая на себя теплые куртки. - Так, поблизости ж живу. – хмыкнул, натягивая ушанку, наблюдая за тем, как мальчишка надевает зимние ботинки и сильнее кутаться в верхнюю одежду, - Саш, у тебя шапка-то есть? – спросил дрогнувшим голосом Олежа, привлекая внимание парня. Тот покачал головой, получая в подарок настоящую полицейскую ушанку – ни каждый мальчишка мог похвастаться такой. Теперь точно не засмеют, можно не беспокоиться. - Надевай. – отдал головной убор, улыбаясь, - Бери-бери, малой, перед друзьями щеголять будешь. Неловко приняв подарок, Саша попытался улыбнуться. Губы задрожали, обнажив бледные десны. С непривычки, по спине Олега пробежал зловещий холодок, прошедший сразу же, как только горячая рука коснулась задрожавшей спины. Гриша поддержит, в силу возможностей, конечно. Поймет, и поддержит. - Ну, пацаны, поехали в город. – заулыбался полицейский, стараясь вывести временных попутчиков на позитивный лад.