Сон зимы

Нельзя требовать от грязи, чтобы она перестала ей быть

Глава 2

Громкая музыка из магнитофона заглушала жужжание старого промёрзшего механизма машины и шум колес, огибающих попадающиеся на разваленной дороге кочки, коих на российских дорогах так же много, как прыщей на лице подростка. Ржавая девятка катилась по заезженному шоссе, укатывая разброшенный ветром снежные покров, издавая, как и многие старые деревенские машины, много шума, сливающегося в один большой оркестр уныния и тоски, старающегося скрыться за наигранным позитивным настроем, игнорируя тот факт, что так не должно быть и правде стоило смотреть в глаза, с остальными звуками, наполняющими глубинку, отчаянно цепляющуюся за свою жизнь, продолжая существовать несмотря ни на что. Зимний пейзаж, состоящий лишь из белых и черных цветов, отражался в сердце привычной грустью, утяжеляя и туманя взгляд, смешивая всю возможную красоту в одно мутное серое пятно, разливающееся океаном некогда цветущих, пахнущих полынью и ромашками, полей, высоких деревьев, тянущихся ввысь, пытаясь дотянуться до края пушистых облаков, разрезая их незамысловатую форму, предавая иное положение, позволяя человеческому воображению рисовать для себя интересующие его картины, изображающие то животных, то какие-то бытовые предметы, то ещё что-нибудь, привычное взору, отдававшееся в сердце приятными воспоминаниями о беззаботном времени, юности… Пустынная местность казалась настолько скучной и безжизненной, что смотреть на неё больше минуты, обдумывая что-то своё, погружаясь во вселенскую, всепоглощающую грусть, невозможно, оттого пустой взгляд Григория оторвался от созерцания российских красот, и обратился к старому другу, внимательно следящего за дорогой. Раньше здесь ездило много машин, но сейчас, когда поселок преобразился в подобие заброшенного, давным-давно всеми покинутого поселения, людей, обладающих корытом на колесах, осталось столько, что по пальцам можно пересчитать, да и ближайший город, в котором аккурат расположились все возможные удобства для хорошей жизни, выходил на большую трассу, исключительно по которой и ездит большая часть автолюбителей, совершенно забывая про пустынную дорогу, идущую до поселка, где никто ничего не скажет, ежели превысишь скорость или собьёшь оленя, ибо это обыденность, быстро вошедшая в привычный круговорот событий. Олег молчал, лишь изредка что-то бубнил себе под нос, подпевая навязчивой мелодии звучащей в радиоэфире липкой жвачкой, приедаясь на несколько часов, не вылетая из головы, как не старайся. Пальцы с коротко стриженными ногтями уверенно сжимали руль, потрескивающий от каждого движения, создавая какую-то свою привычную атмосферу. Стабильно мигающая красная точка, знаменующая о какой-то поломке, неизменно приветствовала краткий взгляд хозяина авто, привлекая внимание из года в год, уговаривая разрешить проблему, получая в ответ лишь тяжелый вздох и всяческие оправдания о нехватки времени и отсутствии денег. На заднем сидении то и дело слышалась возня, шуршание куртки и глухой звук прилегающих к замершему стеклу бледных ладошек. Саша, единственный увлеченный этой поездкой человек, рассматривал здешние красоты очень внимательно. То и дело выдыхая струйку пара, восхищением смешивающуюся с бренчащей на весь салон музыкой, тихо дергал ногами, переставляя их, избегая образовавшуюся на прорезиненном коврике лужу, некогда бывшую горкой хрустящего, сияющего под солнечными лучами, снега. Ребенку нравилось кататься в этом корыте на колёсах, да и зимний лес за окном не внушал никакого отторжения, в отличие от уже долго живущих в этой местности мужчин, чьё детство, отрочество и юность пролетели так быстро, что они едва ли могли вспомнить что-то, кроме нескончаемых морозов и хлипких советских домиков, скрывающих за собой семьи, у которых полно различных проблем, так или иначе похожих одна на другую, как две капли воды, хотя и могли отличаться чем-то незначительным. Почесав широкий подбородок, да бросив взгляд в зеркало заднего вида, водитель нахмурился, движением пальцев включая ритмично цокающий поворотник, готовясь свернуть с шоссе на ведущую к рынку дорогу, ухабистую и своенравную, как и множество иных дорог в России. Медленно сбрасывая скорость, перехватывая руль, мужчина перестраивался ближе к съезду, пока Саша, затихая под брошенным в его сторону взглядом, уселся на мягком сидении, да сжал руками кожаный ремень безопасности, стискивая, цепко держа в бледных руках, отчего и без того выделяющиеся, местами покрытые алыми воспалениями косточки, проявились ещё больше, нежели раньше. Григорий потянулся к извергающему веселые звуки радио, выкручивая его на минимум. Машинный шум вторгся в воцарившуюся тишину зловещей громкостью, с силой ударяя по ушам, но спустя пару минут принял привычное бурчание, а после поворота недовольство девятки заглушалось хлюпаньем грязи, вылезшей из-под укатанного снега – они не первые, кто за это утро свернул по этой дороге, да и многие любили сворачивать, сокращать путь, ибо ехать ещё пару километром вперед, поворачивая по главной дороге - потеря времени. - Ну, чего выключил-то? – разочарованно вздохнул Олег, на мгновенье глянув на друга, а после вновь вернул взор на дорогу, сворачивая, - Веселая же песня. – брови приподнялись вверх, соединяясь на переносице, где в то же мгновение возникла изогнутая морщинка-полумесяц, уходящую ниже, к крупному носу, блестящему от жира и слизи, выходящей из глубоких темных пор. - Мы уже почти приехали, хватит веселиться. – хмыкнул Гриша, вытянувшись, да сев в пол оборота, заглядывая на заднее сидение, - Сейчас приедем и прикупим парочку вещей, хорошо? Сашка ничего не ответил, лишь быстро закивал. Глаза у подростка глупые, будто он и вправду не понимает, о чём говорит Григорий, но очень старался потакать человеческим эмоциям, как если бы иностранец без знаний языка приехал в другую страну и, дабы не обидеть коренного жителя, глупо поддакивал, пускай глаза, в которых читалась растерянность, выдавали все эти попытки. Мужчина, оглядев ребенка с ног до головы, выровнялся на сидении, устремив взор вперед. В конце ухабистой дороги виднелась парковка, ограждённая хлипким заборчиком, возле которого величественно воцарилась белая будка охранника Семёныча – одинокого старого алкаша, коротавшего свои дни за сидением в тухлом маленьком помещении, получая мизерную зарплату, которой, впрочем, хватало на еду и дешевую водку, расставание с которой сулило неимоверные мучения для привыкшего к извечному потреблению спиртного организму, свыкнувшегося с извергаемой желчью. Благодаря тому, что охранник так же рожден в поселке и, возможно, даже учился с Гришей да Олегом в одной школе, можно рассчитывать на хорошую скидку или же подкуп – никому не хотелось переплачивать за нахождение транспортного средства всего каких-то пару часов на парковке, где цены, обычно, заламывали до таких высот, что проще и выгоднее было нарушить правила, да пристроить железку возле чего-то двора, выплачивая штраф местным слугам закона, но и с ними, благодаря Михайловичу, можно договориться. Хотя, в России со всеми можно договориться, не найдутся не падкие на легкую наживу люди. Главное, правильно преподнести взятку, а там само наладится. На небо нахлынули хмурые тучи, полные снега, предупреждая о скором снегопаде. Деревья захлопали темными ветками, сбрасывая белое пушистое одеяло, приветствуя новых гостей. Чем ближе к забору подбиралась машина, тем громче становились хлюпающие звуки грязи, голос далекой электрички, да гул других автомобилей, коих здесь было куда больше, чем в селе. Сразу видно, город. За серыми пятиэтажками виднелся советский завод, пышущий черным дымом, растворяющимся при достижении далеких облаков, всасываясь с них, добавляя более грозный, пугающий вид. За обширной, полнящейся машинами, парковкой, туда-сюда сновали недовольные люди, кутающиеся в пуховики-подделки, идя по своим делам. Кто в детский сад или же школу вел маленьких детей в сидящих не по размеру шапках-ушанках, доставшихся от взрослых мужей семьи; кто устало семенил в магазин, обыденно это были молоденькие девочки, работающие из дому и ведущие такой скрытный образ жизни, что, понять, какой такой работой они занимаются в своих маленьких квартирках проще-простого; кто, как и добравшиеся до большого города друзья, собирался на рынок, дабы поживиться чем-то, пока тот не накрыли добрые дяди полицейские, в любой момент способные заявить, что у продавцов нет лицензии и все их действия незаконны. Затормозив у шлагбаума, Олег ткнул егеря в плечо, дабы тот опустил окно. Из грязно-белой застекленной будки с синей вывеской «Охрана», вывалился нескладно сложенный низенький мужичок, потирающий ладони в теплых варежках. Вязаная шапочка с крупным белым помпоном на верхушке, мечущимся из стороны в сторону в хаотичных движениях, смотрелась крайне забавно и неуместно, но ничуть не смущала охранника, светящего красным разбитым носом. - Здоров, Семёныч! - придвинулся ближе к открытому окну, из которого тут же повалил холодный ветер, Гриша помахал рукой, подзывая поддавшего охранника. Тот, пробираясь сквозь глубокие сугробы, помахал в ответ, наконец вылезая на дорогу, хлюпая в сторону девятки. - Здоров-здоров, ребятки. – невесело забухтел Семёныч, заскользив на мокрой земле, на скорости ударяясь в прогнувшуюся под ударом дверь. - Живой? – забеспокоился Григорий под хмурым взором Олега, уже прикидывавшего в голове во сколько, обойдется ремонт. - Да-да. – отмахнулся охранник, цепляясь за открытое окно, поднимаясь, вваливаясь в салон, роняя шапочку на колени мужчины, - Здоров, Олежа! – поднял глаза на полицейского, протягивая руку, силясь поздороваться. - Ага. – выдохнул клубок пара, пожимая ладонь, - Что, с утра уже накатил? – хмыкнул, спешно укладывая руку обратно на руль, - Глядишь, от начальства прилетит, если увидят. - Не увидят. – губы иссохнувшегося мужичка, от которого несло омерзительным смрадом, расплылись в улыбке, оголяя ряды редких желтовато-черных зубов, гнилых, растущих в разные стороны, как у маленького ребенка, - Начальника редко видно, не переживай. Мутный взгляд прошелся по мужчине в чистенькой полицейской форме, да скользнул дальне, внутрь салона, где расположился склонивший на бок голову Сашка, смотрящий прямо на незнакомца. Охнул, будто не ожидав увидеть кого-то ещё, помимо знакомых лиц, заморгал, да вывалился из окна, неловко грохнувшись на хлюпнувшую под мягкой конечностью холодную землю. Вслед за выпавшим охранником показалась голова Гриши, кинувшего в мужика шапкой. Семёныч сидел, смотря на возникшего в области бывшего окна егеря, и бледнел с каждой секундой все больше и больше, словно увидел нечто ужасное. Губы его истерически дрожали, глаза того-гляди вывалятся из орбит, да покатятся по грязи, скрываясь под машиной. В горле будто застрял крик, вышедший сдавленным хрипом и хилой белой струйкой, скрывшейся в зимней прохладе невидимой магией. Григорий изогнул бровь, скептически глядя на корчившегося в припадке ужаса старика, пытающегося подняться на дрожащих ногах, то и дело вновь падая, пачкая дешевые черные спортивки с кривой белой надписью-подделкой известного бренда. - Чего он там? – фыркнул Олег, изогнув губы тонкой линией. - Да хрен знает. – буркнул в ответ Гриша, обратившись к мужику, - Семёныч, ты чего? – спросил, желая услышать что-то внятное от поехавшего рассудком пьяницы. - Кто это там у вас сзади? – голос у Семёныча дрожал, трепыхался попавшей в клетку птицей, то скрываясь на высокие ноты, то затихая, глотая буквы вместе с пропитавшейся спиртом слюной. - Кто? – переспросил Степаныч, кинув взгляд на Сашку, медленно, будто на старой заедающей кассете, крутившего головой, широко раскрывшего глаза, - Ты чего, Семёныч, пацана моего испугался? – хихикнул мужчина, вновь высовываясь в окно. - Пить меньше нужно! – подхватил Олег, разразившись искренним заливным гоготом, потешаясь над алкашом и его глупостью, считая того забавным. Саша, заинтересованно склоняя голову, сначала попытался улыбнуться, а после издал едва слышимый клекот, дребезжащий колокольным звоном. Смех походил на птичью трель, нежели на детскую невинность, свойственную ребятам в его возрасте. Белые губы потянулись вверх и оголили розовые десны с острыми зубами. Язык по-собачьи вылетел изо рта, и, с капающей слюной, завис на пару минут в воздухе, смачивая нижнюю колкую губу. Липкий страх, сковывающий сознание охранника, сполз ниже, заседая несварением внизу живота. Сторож поднялся, отряхиваясь под хохот мужиков, да злобно глянул на последних, пытаясь пресечь их забаву. Но те ещё пуще загоготали, не в силах противиться приятному чувству превосходства. - Вы не видите, что ли? – срывающимся голосом вопрошал Семёныч, получая лишь отрицание в ответ. - Дурак совсем? Это ж ребенок! – махнул рукой Гриша, подзывая к себе пьяницу, - Давай, глаза протри, да погляди внимательно. - Нет уж, - покачав головой, уперся мужик, - обойдусь. Давайте, открою вам, но сначала оплатите, ребятки, место своё. - Да, будет тебе, а! – запыхтели мужики, как малые дети, - Не серчай ты. Мы тебе прилезли нашу беленькую, прости нас, дураков, Семёныч. Олег, отстегнув ремень безопасности, опираясь об прогнувшееся ещё больше под весом взрослого человека сидение, ловко обернулся к Саше, кивая тому. - У тебя там, под ногами, бутылка, подай, будь другом. – попросил, протягивая руку, держа её наготове, желая принять подготовленный заранее презент, гарантирующий свободное нахождение на парковке, без риска потери безбожной суммы денег, которой на руках ни у одного из взрослых мужчин не было. Мальчик прищурил глаза, прогибаясь хищной лисичкой, юркнул вниз, доставая закатившуюся под водительское сидение прозрачную бутылку с отклеивающейся этикеткой, пропагандирующую неизвестную марку спиртного. Такую редко увидишь на полках здешних магазинов и как она попала в руки простого участкового оставалось только гадать, но думать об этом сейчас не было ни времени, ни желания. Выхватив из рук пацана стекляшку, бросая краткую благодарность, Олег вновь выровнялся на залившееся треском сидение, заговорчески глянув на слабого духом сторожа, заприметившего в руках полицейского блестящую бутылку с бесцветной жидкостью, чей вкус был знаком каждому, от мала, до велика. - Ну, что, простишь дураков? Пустишь нас? – Михалыч передал бутылку другу, тут же завертевшему последнюю в руках, соблазняя вновь принявшего естественный оттенок мужчину, жадно облизывавшего губы, в секунду мерзнувшие и покрывавшиеся корочкой на морозе. - Хер с вами. – выдохнул охранник, принимая взятку, - Сейчас открою. Мужчина, запрятав заветный алкоголь в куртке, засеменил в сторону своей хлипко стоящей, едва ли не покачивающейся от каждого дуновения ветра, будке, громко хлопая дверью, отчего с крыши рухнул крупный белый сугроб, накрывая всё вокруг своей искрящейся на свету пеленой. Спустя время заскрипел шлагбаум, поднимаясь, позволяя машине проехать на парковку, устраиваясь на свободном месте. Раскатывая снег, смешивающийся с грязью, корыто на колесах издало последний глухой стон, затихающий в нарастающем шуме города, да затихло довольным жизнью зверем, укладываясь в своеобразном гнезде. Никто не обратил внимания на приезжих – люди всё так же продолжали ходить по своим делам, бродячие собаки, разграбляя местные мусорные баки в поисках пропитания, выслушивались в звуки моторов, пыхтящие темным дымом, выжидая лучший момент для броска в сторону, дабы не попасться никому под ноги; вдалеке с детских площадок слышался громкий невинный смех, да какие-то возгласы, полные грубых взрослых слов, свойственных ребятне, мало вникающих в настоящий посыл сказанного ими, просто подражая своим родителям, пытаясь встать на их уровень, будто это возможно вот так просто; небо в миг нахмурилось тяжелыми тучами, грозно нависающими над городом, стремясь навести суматоху среди безвольных жителей, чьи желания замкнулись на диване и еде уже так давно, что едва ли можно узнать, а было ли когда-то иначе, были ли у них иные мечты и надежды, желания, сменившиеся угнетающей существование бытовой жизнью. Григорий, завозившись на переднем сидении, освобождаясь от пут ремня безопасности, повернулся к Саше, продолжающего сидеть в обыденном положении, нечитаемым взглядом поглядывавшего в окно, цепляясь за темные фигуры дворняжек, окутавших девятку злобной стаей акул, почуявших запах сладкой свежей крови, оросившей холодные морские волны заснеженной России. Гриша хотел было уже обратиться к своему «сыну», призывая обратить на себя внимание, да только в тот же момент в груди взвыл животный страх, в мгновенье окутавший мужчину с ног до головы ледяной водой, сковавшей все конечности тяжелыми цепями. Едва уловимое отражение юноши, то появлялось белой дымкой, играя с воспаленным воображением егеря, затуманивая глаза брошенным колким песком, разрезающим нежную, беззащитную склеру, травмируя и без того держащееся на верном слове зрение своими невообразимыми сознанию фокусами; то исчезало, маяча мигающими в ночи фарами. Вот только образ, служивший играющим с заискрившимся паникой разумом алой тряпкой перед глазами быка, не соответствовал действительности. Вспыхивающий лик искажался с каждым новым разом всё больше и больше, принимая всё менее человеческие очертания. Стеклянные светлые глаза наливались кровью, поначалу булькающей в нижнем веке, постепенно вытекающей с уголков глаз, стекая всё ниже и ниже по бледному ничего не выражающему лицу фарфоровой куклы. Похолодевшая слюна была проглочена, обдала горло тысячей острых иголок, сменяющимися болезненным жаром. Посиневшие губы Григория приоткрылись в немом крике. Не издавая не звука, но глядел на то, как силуэт в окне сменялся чем-то темным, бесчеловечным, отчего волосы на затылке вставали дымом. Кровавые реки из глаз буравили холодное лицо, прожигая его пожирающей тропическую землю лавой. Неуютный взор сверкающими при свете фонаря глазами дикого животного обратился к Грише, извергая всё больше жидкости, бурлящей протухшим куриным бульоном в кастрюльке на трещащей конфорке. Тонкие уста ребенка приподнялись вверх, оголяя острые акульи зубы, небезопасно оскалившиеся в звериной улыбке, готовясь выбраться из зазеркалья, переставая жить воображаемой жизнью, выбрасываясь в реальность неконтролируемым существом, не способным не следовать своим инстинктам. Длились гляделки между непонятным, пугающим созданием, корчащемся в непередаваемой гримасе, пару минут, пока Олег разбирался со своей машиной, хрустя коробкой передач, успокаивая жестяного зверя. Послышался звук заблестевших меж пальцами ключей, а на плечо легла тяжелая мужская рука, хлопнувшая как-то по-братски, породному, вылавливая утонувшее в страхе сознание. В миг, пару раз моргнув, дабы высохшие глаза пришли в себя, Григорий вернулся в реальность, заставляя себя уверовать в явь: рядом сидел Олежа, непринужденно покручивающий ключи в свободной руке, забавно звенящие лесными колокольчиками, а напротив, на заднем сидении, расположился Саша, внимательно рассматривавшего своё отражение, прильнув к окну руками, размазывая вырывающийся со рта пар по стеклу, рисуя пальцами незамысловатые узоры, схожие с теми, что обычно царствовали на накрахмаленных тканевых скатертях. - Ну, что, пассажиры, - громко воскликнул Олег, усмехнувшись, вновь хлопнув по напряженному плечу друга, - за проезд передаем! Саша, оторвавшись от своеобразной игры, повернул голову в сторону взрослых, не понимая брошенных слов, силясь распознать хотя бы по интонации что имеет ввиду дядя-полицейский. Щека уткнулась в куртку, сминая текстуру последней, образуя небольшую ямку, схожую с формами белоснежного гладкого лица, лишенного каких-либо особенностей, будто сошедшего с обложки модных журналов, пропагандирующих нечеловеческую красоту, завышенные стандарты и ожидая от возможного избранника, восхваляя таких мальчишек, как Саша, как в старые времена восхваляли святых. Серебро глаз источало что-то инстинктивное, животное, опирающееся лишь на какие-то повадки, не сравнимые с чем-то обыденным. Глаза глядели холодно, проницательно. Смотрели с особой внимательностью, будто, от реакции Григория, будут зависеть последующие действия ребенка. Но Александр слабо походил на ребенка в тот момент. Скорее, на выжидающего хищника, готового разорвать свою жертву, сожрать заживо, удовлетворяя потребности. Подбородок прижался к шее, и взгляд исподлобья казался звериным, злобным, таким же жестоким, как у людей, прошедших войну. Внутри зародилось отторжение, вырвавшееся на лице мужчины поджатыми губами, быстро изогнувшихся в усмешке от уха до уха, оголившей желтоватые зубы с потертой, слабой эмалью, того-гляди истончающейся настолько, что там образуется не только небольшой кратер, схожий с теми, что вальяжно расположились на Луне, но и целая черная дыра, размерами, возможно, схожая с настоящей. Тяжелые брови приподнялись, образуя складочку возле переносицы, полумесяцем выгнувшейся на мужском лице. - Ага, сейчас, по дырявым карманам поскребу, по сусекам соберу. – в той же интонации ответил Григорий, вызвав легкую волну хохота со стороны водителя, разбавляя обстановку. Губы Саши дрогнули в своеобразной улыбке, и тот придвинулся ближе к передним сидениям, утыкаясь подбородком в одно из них, принадлежащее «отцу», внимательно глядя на него, рассматривая каждую морщинку, каждый загадочный узор-сеточку на взрослом, измученном жизнью лице. Олег по-доброму хмыкнул, потянувшись к дверной ручке. - Ну, ребята, вываливаемся. – впалая рукоятка отозвалась тихим пластиковым звуком и дверь со скрипом отворилась, впуская в автомобиль угрожающую здоровью прохладу, призывая потеплее закутаться в верхнюю одежду, вдыхая запах искусственного меха, пахнущего синтетикой и китайской пошивкой, хотя продавцы на здешнем рынке нещадно уверяли, будто сделан весь товар в теплой, прекрасной Турции, и качество его отменное, ничуть не хуже того, что присутствует в столичных магазинах с запредельными ценами, стремящимися пробить небеса, возвышаясь новым ярким светилом, ослепляя всех своим величием и красотой. - Саш, застегнись. – попросил Гриша, так же дернув на себя ручку, вываливаясь в дорожную грязь, тут же начиная причитать, да месить под ногами здешнее болото, превращая его в непрактичное месиво, мерзкое на вид и запах. Мужчина даже не хотел спрашивать, что именно он ощущает под ногами, ибо любой из вариантов возможного ответа не удовлетворить заинтересованности. Парень позади, последовав примеру взрослых, тоже завозился, выскакивая из машины на холод, зажужжав молнией куртки, поправляя меховой капюшон, натягивая на голову. Образ его из напрягающего и загадочного теперь же походил на что-то комичное, и Олег не упустил момента подколоть, называя ребенка местным Кенни, за что получил бухтение по другую сторону машины, призывавшего заканчивать портить самооценку ребенку. Послушно замолчав, Олежа пикнул кнопкой блокировки, запирая машину от непрошенных гостей, частенько наведывавшихся, видя легкую добычу в таких старых тачках без должной сигнализации. Запихнув руки в карманы, Григорий нащупал полупустую пачку сигарет с простеньким бело-синим дизайном и огромной надписью, гласящей о том, как же вредно курение и чем конкретно оно опасно, будто люди, употребляющие табачные изделия, совершенно не осведомлены об его вреде. Достав маленькую убийцу, отделяя её от семьи, завертел в зубах, чиркая колесиком зажигалки, вдыхая никотин, забурливший по организму, опускаясь в легкие, наполняя приятной тяжестью, со временем вырываясь наружу темной мокротой и зловещим кашлем. Огибая девятку, облокотился на капот, покуда чужая рука уже зашуршала по карманам, выискивая картонку с одной единственной целью – удовлетворить желание, вызванное зависимостью. - Свои закончились? – забурчал мужчина, нахмурив брови, строя забавную гримасу недовольства. - Не фырчи. – в той же манере ответил Олег, находя, наконец, пачку, быстро закуривая сигарету, с жадностью втягивая никотин, наслаждаясь тем, как он оседает в легких, затаиваясь маленьким враждебным зверьком, готовясь наброситься на потасканный взрослый организм, разрывая его на кусочки. Гриша закатил глаза, тяжело вздохнув, но ничего более не сказал, лишь прикрыл глаза, вслушиваясь в медленно нарастающую шумную рутину города, где, как и во всех подобных российских городках, все куда-то спешат, что-то делают, живут, будто муравьи, купаясь в делах-заботах. Подбежавшая к девятке стая собак тотчас начала заливаться громким лаем, стараясь напугать приехавших деревенских своей грозной натурой, наивно полагая, будто в их родных краях не бывает такого явления, как дворовые псы, оттого последние, чувствуя превосходство, атаковали пришельцев, устраивая «тёплый приём». Гришу с Олегом они мало заботили – те привыкли к поведению местной живности и практически не обращали на них внимание, позволяя виться вокруг, заливаясь лаем, но вот подростка, не видевшего в своей жизни, казалось, совершенно ничего, те заставили удивиться, пробуждая в нём интерес. Ребенок сделал несколько неуверенных шагов, устраиваясь в компании взрослых, на безопасном расстоянии рассматривая дворняжек. Один из псов, самый сильный и оттого пользующийся уважением у остальных, возглавляя тем самым стаю, уставился на возникшего перед собой юнца голодными глазами. Пасть его приоткрылась в утробном рычании, морда вся сжалась, превращаясь в морщинистый изюм, а животное подалось вперед, переводя вес на передние лапы, вставая в оборонительную позицию. С губ Саши сорвался тихий непонятный звук, а лицо его искривилось в пренебрежительной, ожесточенной гримасе. В мгновенье весь интерес, теплящийся в глазах яркими искрами, истлел углями языческого костра, оставляя после себя пустоту, страшнее которой нет ничего на свете – она скрывает под своей двойственной личиной нечто ужасающие, поражающие человеческое воображение. В ответ на животный оскал, мальчишка так же оголил свои зубы, будто предостерегая пса об ответной опасности, в то время как Олег, стоящий рядом, положил руку на плечо ребенка, притягивая его небольшое, неаккуратное тельце к себе. - Не нужно дразнить их, ещё кинутся. – заявил, добавляя, - Лучше игнорировать, тогда тебя не тронут – найдут что поинтереснее. – выдыхая дым, заблокировал свой автомобиль, дабы в него никто не влез, понимая, насколько это бесполезное занятие – без сигнализации, полицейский даже не поймёт, что кто-то успел пошалить своими гадкими холодными ручонками в бедной казенной машинке, - Да? – обратился к Грише, ожидая поддержки своих слов. Григорий блаженно выдохнул сизый дым и кратко кивнул, стараясь не сильно углубляться в подобного рода беседу – кажется, его мысли занимало что-то другое. Лицо мужчины передавало всё его внутреннее волнение своеобразным образом, едва уловимым, но оттого прекрасно ощутимым, видимым лишь избранным. Как ни странно, мало кто из нынешней компании обращал внимание на состояние Гриши – беспокоиться по таким пустякам не самая лучшая затея, да и герои прибыли сюда далеко не для того, чтобы стоять возле ржавой машины, курить, да наслаждаться видами. - Так, ребятня, всё, конечно, здорово, - начал вновь разговор Олег, сжимая пальцами сигарету, пару раз крутанув её вокруг своей оси, наблюдая за изяществом дыма, - но мне уже пора идти. Я-то тут по работе, в отличие от вас. Гриша кивнул, переводя взгляд на застывшего в одном положении Сашу, продолжавшего играть в гляделки с дворовыми псами, медленно, но верно, терявшими интерес к приезжим, растягиваясь колонной в сторону ближайших мусорок. - Ты иди, мы тоже сейчас пойдем. – заявил мужчина без эгоистичного желания присвоить своего друга, отвлекая от важных дел, приковывая к своей персоне, будто он что-то должен, - Во сколько встретимся? – уточнил, дабы понять, отвезет ли Олег их обратно. - Думаю, трех часов на всё про всё хватит. – заявил полицейский, растянувшись в довольной улыбке, - Если что, позвоню, чтоб мои красавицы-модницы поторапливались. Гриша тут же недовольно фыркнул, не разделяя такой шутки. - Иди, давай. – махнул рукой, прощаясь с другом, не шибко расстраивая его. Даже не помявшись с ноги на ногу, мужчина быстрыми шагами начал удаляться, выходя в сторону улиц, живущих своей собственной, хаотичной жизнью, в скором времени скрываясь из вида, пропадая в грустных человеческих фигурах, снующих туда-сюда по своим делам, не задумывая о чём-то вечном, глобальном, ибо всех их мысли вертятся вокруг еды, дивана и социального статуса, ибо в России нет ничего важнее него, как многие, безусловно, знают не понаслышке, в силу того, что с самого детства взрослое поколение вдалбливает нам важность данной человеческой привилегии словами – «А что скажут люди?». Собственно, все слышали эту фразу, верно? Лениво проводив взглядом служивого, Гриша кратко глянул на своего временного сына. Тот мало чем отличался от того мальчишки, что он нашел не так давно: вел себя весьма тихо, больше походя на изучающего этот мир новорожденного щенка – нюхал всё, рассматривал, как в первый раз; глаза у него такие глупые, стеклянные, что собственное отражение видно, даже то, как по морщинистому лбу катится маленькая капелька пота, западающая в глубокие складки. Странный ребенок, очень странный. Григорий ещё никогда в своей жизни не видел таких. Докурив сигарету, делая пару смачных затяжек, бросил её вниз, затаптывая, накрывая темной бурлящей грязью. - Ну, пойдем и мы? – обратился он к мальчику, чье лицо тут же засверкало своеобразной радостью – кривой улыбкой, оголяющей передние зубы, дрожащими губами, да отсутствием какого-либо румянца на лице, что, при таком холоде, вызывало вопросы. - Пойдем и мы? – с вопросительной интонацией пролепетал Саша, получая одобрение и пояснение к вопросу. - Пойдем на рынок, присмотрим тебе одежду. – рука коснулась своей куртки, потрепав её, а после указала на дорогу, ведущую в нужную сторону. Саша податливо глядел на руку Степаныча, обдумывая что-то про себя, а после слабо кивнул, говоря тем самым, что понял слова Гриши. Гриша же понял, что ни черта Сашка не понимает, но давить не стал, лишь повел в его к ограждению парковки, дабы выйти уже на нужную дорогу. Вокруг, жизнь текла своим чередом. Никто не обращал внимания на мужчину с ребенком – все слишком заняты своими повседневными делами, уделяя внимание лишь себе любимым, что, в какой-то мере правильно, ибо нет человека в собственной жизни важнее, чем ты сам. Местами под ногами хрустел не убранный снег, добавляя какую-то своеобразную атмосферу этому маленькому походу. Александр «Григорьевич» рассматривал город внимательно, почти досконально. Конечно, не задавал никаких вопросов, да не пытался привлечь внимание взрослого, но изучал – то замирал ненадолго на дороге, спешно возвращаясь на изначально поставленную между ним и Гришей дистанцию самостоятельно, не дожидаясь оклика; то глядел на привычные городским, да деревенским, вещи так, словно никогда в жизни не видел – мусорки, дворники с метлами, ближе к рынку бабки, сидящие на табуретках перед дешёвыми коврами, с разложенными на них различными «ценностями». Всё это, казалось, было для Саши ново, но его реакция на всё это вызывало у Григория Степановича вопросы. Мальчишка не пытался спросить, или узнать сам, что за вещи события вокруг него. Он просто смотрел, как делают это дикие животные. Смотрел внимательно своими пустыми глазами, следя за всем подряд. Как нерусский мужик в желто-оранжевой форме гребет сугробы, напевая себе под нос какую-то песню на только ему известном языке; как бабка громко плюется в сторону, да, размахивая руками, своим трещащим на морозе голоском подзывает покупателей, прося за товары малую стоимость. Изредка, голова юноши склонялась в бок. Видимо, одни вещи ему казались более привлекательными, нежели другие. Григорий не торопил ребенка, позволяя тому вдоволь утолить свой интерес – они ещё не скоро смогут вернуться сюда, так как Олег не всегда столь благосклонен, чтоб подбрасывать друга до города, а за электричку платить нужно. Рынок же представлял из себя то, что дети двухтысячных видели всё своё детство и отрочество, покуда подобный бизнес всё ещё был, в какой-то мере, легальным: множество палаток-шатров, с иностранными или же российскими товарами внутри, по узким между палатками тропинками медленно прохаживают люди, а из-за раскачивающихся на ветру шторок то и дело выглядывали дети, стоящие на картонках, смущенно бухтящие своим родственникам, что не переживут этого позора, получая в ответ лишь обыденную фразу: «Да кто на тебя тут смотрит? Да кому ты тут нужен?». Кому-то покажется это варварством, но у многих детство проходило именно так. От него веяло педофилами с рынков, жвачкой за десять рублей, белорусским трикотажем, да непониманием того, что такое доллар и его курс. Вливаясь в бурлящую жизнь рынка, аккуратно придерживая Сашу за плечо, дабы тот не потерялся и не замер на пол пути, егерь вел его по протоптанному пути в сторону одной из знакомых ему палаток. У многих взрослых здесь были свои избранные продавцы, то и дело дающие им скидки или же откладывающие тот или иной товар, позволяя таким образом сэкономить практически всё, что нужно взрослым – и время, и деньги. У Степаныча тоже была такая палатка. Там он уже который год покупал себе одежду, да узнавал интересные новости, ибо редко вступал в контакт с обществом. За прилавком расположилась пухлая женщина лет за сорок нерусской наружности. Кожа у неё загорелая, над пухлыми губами красовалась большая черная родинка. Стояла в платке, да белорусском кардигане, то и дело отвлекаясь на кого-то в глубине палатки, обращаясь на иностранном языке. - Ой, кто пожаловал! – лишь краем глаза заметив Гришу, женщина повеселела, расплылась в довольной улыбке, да повысила голос на эмоциях, - Как же хорошо, что ты приехал, Гришенька. А у нас вот, только что, джинсы… Хорошие джинсы, турецкие! Женщина вышла из своего нагретого места, да засеменила в своих ярких галошах в сторону мужчины. Саша сжался под тяжелой рукой, оскалившись. Плечи выгнулись вперед. - Всё хорошо. – тихо прошептал Григорий, поглаживая юношу, стараясь успокоить, списывая всё на новую обстановку, - Это тетя Нюра, она одежду продает. Тебе сейчас купим чего-нибудь, ну? – усталый взгляд опустился на «сына», продолжавшего находиться в оборонительной позиции, не желая принимать подошедшую незнакомку, уже зазывающую деревенских в свой ларек, - Нюр, мне на него чего-нибудь, да не дорогого. – обратился мужчина к продавщице, подпихнув мальца навстречу, дабы тот прошел внутрь. По хмурым темным бровям Саши сразу понятно, что он не в восторге от такой идеи, но деться никуда не мог. Или скорее не хотел. Быстро забегавшие глаза его ткнулись куда-то за спину хозяйки, и вспыхнули привычной глупостью. Он переключался с одной ситуации, на другую, довольно быстро, поглощая тем самым гораздо больше информации, нежели обычный человек, что, довольно интересно, если об этом задуматься. Но никто не задумывался. Никто не собирался сейчас предавать значения переменчивой натуре ребенка. Проще списать это на переходный возраст, игру гормонов и что-то в этом роде. - Ой, на него-то есть. Сейчас, вон, проходи, родной, - обратилась Нюра к мальчишку, не обратившего на неё внимания, - Гульнара поможет тебе. Она знает толк в этих ваших молодежных одеждах-то. Получив своеобразный призыв к действию, Саша спешно зашагал внутрь, скрываясь за толстой расписной шторкой, оставляя Григория с его знакомой наедине. Только ноги и видно. Одни нежные, аккуратные, темные – девичьи. Вторые в каких-то дырявых штанах, да прохудившейся обуви – Сашины. Оставшись один на один, Гриша вальяжно плюхнулся на низкую деревянную табуретку, вновь закуривая сигарету. К тому моменту, как та закончится, Сашка должен быть готов, иначе один задержатся тут и вправду на несколько часов. - Ну, мать, - обратился он к Нюре, усевшейся рядом, - чего тут у вас творится-то? - Ой, да что у нас-то, - махнула Нюра, затараторив что-то на своём языке, после устраиваясь возле Григория, начиная рассказывать, - что у нас-то. Да, как обычно всё, дорогой – живём, тут, работают всё. Вон, Алек-то, в конце рынка, шашлычную открыл, рядом с новой лавкой. – она приблизилась, делая акцент на нововведении, - Мясной лавкой, Гриш, мясной. И в конце рынка ещё! Да где это видано! Выдохнув сизый дым, изогнул седую неровную бровь. - И? – спросил, спешно добавляя информацию к своему вопросу, дабы продавщица смогла сориентироваться и не потеряться в мыслях, гигантской волной заполняющих воспаленный мозг с каждой секундой, - Пользуется популярностью эта новая лавка? На шашлычную Алека егерю было всё равно, а вот возможность сдать свой товар в новую лавку и, возможно, по выгодной цене, казалась ему довольно интересной. Везде стоит искать выгоду, особенно в сложные времена, такие как сейчас. Кризис в стране, да холода в такой глуши, как эта, сказывались на жизни, оттого приходилось вертеться всеми возможными способами, дабы просто-напросто выжить в этом жестоком мире. Такого реальность, о которой не предупреждают взрослые, нагло врущие своим детям о том, что существует что-то магическое, прекрасное, и стоит ценить это. Ничто, как оказывается с годами, не имеет как таковой ценности, кроме, конечно же, денег – это самый ценный ресурс, изредка подвергающийся инфляции, что, конечно, не позволяет насладиться богатством, но позволяет выжить, пускай не всегда и не на долго. Нюра помялась, нахмурилась, а после продолжила, но чего-то тише, нежели раньше, будто боялась чего-то. - Гришечка, не понимаешь ты, Гришечка, ох, не понимаешь, что это за лавка-то такая! – шипела она, приближаясь на непростительное расстояние. В прочем, это не смущало мужчину – тот привык к тому, как ведет себя продавщица, оттого, ничего особенного в её приближении и сменившейся в мгновенье ока манере общения, не увидел, разве что нахмурился, ощущая горький табак не своих губах, - Лавка там какая-то не такая, не пойми меня не так. Заходишь туда, а запах стоит такой, что словами не передать. Вроде чистый магазинчик такой, маленький, светлый внутри, прилавок красивый, весь товар лежит, видно все, да цены низкие, не растут в отличие от других, но запах… Будто сдох там кто-то раз сто, это точно! Понять не могу, как туда ходят снова и снова. Соседка моя, вон, Сарочка, овощами торгует, сходила туда один раз, так теперь только там и покупает мясо. Говорит, мол, лучше не пробовала! А я-то знаю, знаю, что что-то тут не чисто! Откуда они мясо это берут? Чем таким оно пахнет? И как оно может быть вкусным? Григорий не вслушивался в то, что именно говорила Нюра – ему казалось, будто она только губами шевелит, ибо слов не слышно, но самое важное мужчина успел подчеркнуть из её изречений. - Кто держит это «странно» местечко? – поинтересовался егерь, мало веря рассказам женщины, любящей преувеличивать слухи. - Приезжие. – буркнула Нюра как-то небрежно, будто пылала к ним отвращением, хотя, учитывая тот факт, как она скорчила своё и без того не особо привлекательное, по меркам Григория, лицо, можно было даже не отрицать ранее сказанных слов об отвращении и ненависти – Нюра обрусела, ничего не скажешь; но, рано или поздно, это происходит со всеми и, видимо, по этой причине, Россия – многонациональная страна, - Откуда не знаю, но выглядят, как те ещё маньяки. Мужик с бабой со своей, обоим за сорок. Мужик такой мерзкий, что диву даюсь, как земля носит, а вот баба его какая-то вся серая, да зашуганная. Видела как-то раз, ночью, пошла она выбрасывать мусор, ну, я тоже, чего скрывать, решила подойти к ней, да поговорить, так сказать. Так та вся завертелась, затряслась, побелела, будто смерть увидела. Проблеяла мне что-то там «вечер добрый», да побежала восвояси. Психичка, уж точно! Далее, проследовали ещё менее интересные россказни о том, какие все в этом городе злые, занятые и странные, а одна Нюра хорошая, да доченька её, прекрасный нежный цветочек. Спустя час Гриша начал молиться, лишь бы поскорее покинуть это место, пропахнувшее дешевыми маслами, арабскими духами, купленными на таком же рынке, как этот. Здесь же пахло и недоеденной жаренной курочкой, протухшим салатом с печенкой и чем-то ещё. Скорее всего сигаретами Григория Степановича, что уже вываливались из маленькой пепельницы, любезно предложенной Нюрой в начале её долгого монолога. Со стороны шторки, куда часом ранее ввалился Саша, послышалось шуршание, ворвавшееся во взрослый разговор между двумя уставшими с утра пораньше людьми, свежим дуновением летнего ветерка с примесью сладкой сирени. Мальчик уже выглядел гораздо лучше, нежели когда мужчина привел его сюда: темный волос расчесан и аккуратно уложен, видно, что Гульнара постаралась, и, скорее всего, ей понравился пацан, ведь, в противном случае, она не стала бы так стараться; новый светлый свитерок явно колется, но согревает тело; джинсики модные, молодежные, узкие-узкие, сидящие прямо как вторая кожа на бедрах, обтягивая всё, что можно и нельзя, делая образ малолетнего модника-грозы района, ещё более узнаваемым; курточка-пуховик, полу застегнута в силу маленького размера, едва прикрывала попу, но явно лучше с ней, нежели без неё; на ногах зимние кроссовки с мехом внутри. Да, мальчишка нарасхват, что теперь сказать. - Все девчонки твои. – по-доброму хихикнул Гриша, поднимаясь с табуретки, разминая уставшие, затекшие конечности – все же, сидеть на маленьких табуретках, обладая внушительными габаритами, не совсем удобно. Саша издал подобие улыбки, как и всегда выглядящей не совсем приятно, но вполне терпимо и привычно. Кажется, ему нравится новый образ, более похожий на привычный человеческому взору. Кивнув на темноволосую девочку, неловко стоящую рядом с ним, мальчишка заявил. - Саша красивый. – выдал он, продолжая улыбаться, вызывая улыбку со стороны мужчины. - Гульнара тебе так сказала, да? – девочка, сжав свою растянутую футболку руками, залилась румянцем и тут же забежала обратно за шторку. Нюра хихикнула, а Гриша по-доброму погладил «сына» по голове, - Да, красивый, как хороший мальчик. Темная голова по животному поластилась в ответ на проявление нежности. Светлые глаза прикрылись, а на губах воцарилась длинная улыбка, со временем ставшая оскалом – показались зубы из-под тонкой верхней губы, зловеще оголили своё животное нутро, заставляя всех, кто мог бы их увидеть, съежиться от страха. Те выглядели мерзко, неуютно. Бесчеловечно. Можно было отшутиться и сказать, что мальчику пора посетить кресло стоматолога, но в моменты громогласной опасности едва ли хочется шутить, зная, что вот-вот расстанешься с жизнью. Потрепав Сашу по головке, быстро заканчивая этот прилив нежности, Григорий предложил покинуть палатку Нюры, быстро расплатившись с ней парой-тройкой купюр, не настаивая на сдачи – не очень-то хотелось тратить своё время на то, как женщина будет искать свою картонную коробочку с мелочью, да после станет высчитывать рубли, причитая, что пора бы каждую монетку складывать в отдельный мешочек, ибо с её зрением уже тяжело найти нужную сумму. Пройдя пару метров от палатки, Гриша тут же глянул на экран раскладной Nokia. Часы показывали, что ещё время на бесполезный поход куда-либо, и егерь решил провести время с пользой – разведать обстановку. - Зайдем в лавку мясную? Может, присмотрим ещё чего на обед? – предложил мужчина, придерживаясь корыстных целей – ему нужна ещё одна точка, где он сможет продавать мясо, чтобы содержать уже не один, а целых два голодных рта, один из которых требовал слишком много в силу возраста и энергозатратного рода деятельности. Ответа не последовало. Как и всегда звучала тишина, лишь легкий кивок и внимательные глаза служили согласием с данной авантюрой. Тучи сгущались. Стало ещё темнее, чем было. Того-гляди пойдёт дождь. Холодный, с градом, снегом, молниями. Стоило включить радио с новостями, дабы заранее узнать погоду, а не бежать теперь от небесных страстей, ища укрытие. Поклявшись себе множество раз в том, что наваляет Олеже, как его увидит, запретив слушать в его присутствии музыку, егерь, придерживая под руку то и дело отстающего Сашеньку, рассматривавшего очередную палатку с вкусностями, где бородатый мужик хотел было уже за бесплатно всучить сытные зеленые яблочки, влетел в ту самую мясную лавку, белым огоньком надежды маячившую в конце рынка пятном на застиранной до дыр футболке. Внутри и вправду пахло странно. Чем-то неприятным. Забродившим соком, тухлыми яйцами и чем-то ещё, сравнимым с квашенной капустой, лежавшей в холодильнике более десяти лет, отрываемой только по праздникам. Безлюдное светлое помещение встретило парочку тихим гулом телевизора где-то в углу зала, громоздкой витриной с мясными нарезками, да крупных размеров хозяином заведения, приковывавшего внимание своим внешним видом. Тучный, грузный, лысый боров в возрасте, с коричневыми пятнами на лице, схожими с каким-то кожным заболеванием, стоял за прилавком, копошась в каком-то журнале, во всей видимости заполняя его. Шариковая ручка меж его толстыми волосатыми пальцами слабо поскрипывала, оповещая всех о том, что скоро не выдержит этого давления, и сломается, марая всё вокруг синими чернилами, будто испугавшийся кальмар. Небрежные брови старика сливались в одну толстую линию, хмурясь. С слегка приоткрытых губ срывалось тяжелое дыхание, кряхтение, а по виску текли одна за другой вонючие капли пота. Видимо, хозяин лавки запыхался, пока бежал за прилавок. Прищурившись, Григорий только сейчас заметил, чем занимается его ребенок. Последний же, пылая интересом, припал к застекленной витрине, рассматривая нарезки. Глаза его сияли, а с уголка губ нетерпеливо сочилась слюна. Степаныч никогда не видел этого мальчика голодным. Зазвонивший телефон заставил отвлечься. Бросив что-то «сыну», о том, что сейчас подойдет, вышел из помещения. Мужчину сопроводил лишь звук колокольчика на двери, громко зазвеневшего на всю округу. Телефон осведомил Григория о звонке Олега. Отчего тот звонил так рано, егерь понять не мог, но это даже заинтересовало. Неужели, что-то стряслось у такого беспечного человека, как его друг? - Алло? – ответил Гриша на звонок, получая в ответ сначала прожигающие ухо помехи, а после прорвавшийся сквозь них голос полицейского. - Алло, Гриш, слышно, нет? – интересовался мент. Голос его звучал взволновано, неестественного громко. Учитывая, как барахлил телефон собеседника, можно понять, что тот куда-то торопится. - Ну, слышно. – фыркнул, пожав плечами, - Чего звонишь-то? - Вы где? – последовал очередной вопрос, заставивший нахмуриться. - На рынке. – незамедлительно ответил Григорий Степанович, - Ты освободился уже, что ли? - Идите на парковку, есть разговор. – борясь с телефонным скрежетом, проорал Олег, - Нам нужно поговорить один на один, Гриш… Саша! Разговор прервался. Григорий не совсем понял, что произошло, а так же что пытался сказать друг, но предавать особого значения этому всему не стал. Видимо, не судьба им затариться в новой лавке. Ну, ничего, в следующий раз, как-нибудь. Стоило забрать Сашку и идти обратно на парковку. Путь не близкий, а раз сам дядя полицейский так торопиться, значит произошло что-то серьезное. Но стоило мужчине убрать в карман куртки раскладушку, да приоткрыть громко звенящую дверь, выдававшее его присутствие с потрохами, то тот тут же пожалел, что не остался на улице. Картину он увидел не столь пугающую, но заставлявшую его застыть на месте испуганным зайчишкой. Перед прилавок на его мальчишку смотрело уже две фигуры. Тучный хозяин, что и до этого вызывал отвращение к своей внешности, казался ещё более уродливым. Кожа его вся побелела, будто он мелом обмазался за те минуты, пока Григорий отсутствовал; огромные болезненные глаза сверкали в свете изредка мерцающей лампы чем-то диким, нечеловечным, как если бы животному светили в глаза фонарём. Верхняя губа приподнялась вверх, оголяя острый ряд зубов. Это не спутать ни с кем. То были даже не клыки, а скорее намеренно заточенные кинжалы из собственных зубов, ровным желтым рядом торчащие из больных, кровоточащих от улыбки, десен. Рядом с мужчиной расположилась высокая, худосочная женщина. Видимо, хозяйка, та, о которой говорила Нюра. Тонкими руками она обнимала предплечье мужчины, испуганно глядя куда-то вдаль, сквозь всю эту реальность. Лицо её казалось мертвым, замерившим в одной какой-то непередаваемой эмоции. Острые скулы, расположившиеся так высоко, что невозможно было не подумать, что женщина сделала пластическую операцию, прикрывались светлой медицинской маской, серединка которой, ровно то место, где должен располагаться рот, пропиталась кровью. И всю эту картину завершал Саша. Лицо его всё так же выражало радость и восхищение. Глядел он лишь на старика, уже почти плотную с ним, опираясь руками на прилавок. Глаза так же сверкали, в то время как руки сжимали деревянную тумбочку, где располагалась касса, едва ли не до треска. Того-гляди, малец сломает её, оставляя после себя следы своих пальцев и рук. В секунду все они будто позволили Григорию наблюдать за ними, а после синхронно, будто сговорились, повернули головы, тут же бросая в дрожь здорового мужика. Тот никогда не видел таких вещей. Ему начало казаться, что он и вправду сходит с ума и стоит посетить врача, молясь одному богу, чтобы тот помог ему. - Мясо. – сладостно вымолвил Саша, довольно сощурившись, улыбаясь пуще прежнего своей нечеловеческой, натянутой пластиковой маской на череп, улыбкой, - Мясо! Кровь застыла в жилах. В глазах потемнело от страха. О каком мясе шла речь, Григорий знать не хотел. Хотелось трусливо бежать. Бежать, как можно дальше. Бежать к Олегу. В нём-то мужчина ещё был уверен. - Жду тебя на улице. – просипел не своим голосом, выходя на улицу, даже здесь не чувствуя себя в безопасности. Казалось, три пары голодных звериных глаз всё ещё смотрят на него, взволнованно лицезрея его личностное падение. Закурил.