Boomerang

Нельзя совершить преступление во благо и остаться безнаказанным. Даже когда кажется, что так правильно, что так будет лучше. Преступление всё ещё преступление и совесть никто не отменял, как и правило бумеранга. В моей жизни был один день, когда я запустил бумеранг. Второй день, когда он показался на горизонте. И третий день, когда он со всей силы дал под дых, потому что я не был готов его ловить. Всё началось в марте две тысячи четырнадцатого. Я сдал на права и мама искренне возненавидела мой Hyosung GV 250 Aquilla с первого взгляда. Я перекупил его в интернете и приводил в порядок в местной автомастерской. Ремонт обошёлся дороже байка, но папины алименты хоть на что-то сгодились, и я все зимние каникулы подрабатывал у дяди в круглосуточном магазине. В целом, мамино мнение меня особо не интересовало, потому что я платил за стоянку и я красовался пластиковой карточкой перед полицейскими. Возможно, на самом деле в моей жизни был ещё один важный день, который я не учёл — день, когда я увидел свой будущий бумеранг. Я без задней мысли листал ленту в приложении, просматривая мотоциклы и даже машины, заглядывал в некоторые объявления от нечего делать, но когда увидел байк две тысячи четвёртого за копейки, не смог пройти мимо. Я открыл приложение и минут десять вглядывался в фото. Это был серебристо-красный байк с кожаным сидением. Серебро блестело в солнечном свете, в котором было сделано фото, и я был очарован одним его видом. Наверное что-то подобное почувствовал Арни, когда впервые увидел Кристину. Я не удосужился выяснить ни о двигателе, ни о системе зажигания. И никакая трансмиссия, передняя подвеска и рулевое управление меня вообще не интересовали. Меня озадачило только наличие запчастей в автомастерской, и прежде чем покупать, я показал объявление мастеру, который сразу криво усмехнулся, махнул рукой и буркнул басом: «Починим». И так у меня оказался мой личный байк. Починка заняла больше двух месяцев, но как раз к марту, когда начинался учебный семестр в университете, я был на коне. Как сейчас помню день, когда впервые припарковался на стоянке, заняв место, отведённое для автомобиля. На улице было свежо, не более одиннадцати градусов, морской воздух Чеджу бил в нос, а на мне была папина кожаная куртка. В потёртые рукава на локтях лично я не вглядывался и потому казался себе скорее крутым, нежели убогим. Судя по реакции девчонок, большая часть из них придерживалась того же мнения обо мне, что и я сам. С приобретением мотоцикла у меня впервые появилось столько перспектив в общении. Парни охотно со мной обсуждали покупку, некоторые просились проехаться по стоянке, и я получал несколько предложений от однокурсниц «оседлать» мой байк. Или это был очень завуалированный флирт. Кто знает? В любом случае, две тысячи четырнадцатый выглядел для меня как никогда прекрасным, несмотря на то, что море немного буйствовало. А вот профессора скорее остальных заметили, что байк на меня плохо влияет (но не скорее мамы) — мои оценки понемногу скатывались вниз и я рисковал стать одним из тех людей без диплома, что собирают мандарины и переправляют их с острова. Тогда-то профессор Кван и предложил мне взять пару уроков у Ли ЁнРан. Я даже не слышал об этой девушке, а она всё это время на математике сидела на первых партах и старательно строчила конспекты. Она щёлкала примеры, которые у меня скрипели на зубах, как мидии, выловленные на мели, в считанные минуты и объясняла их решение чертовски хорошо, несмотря на то, что я пытался создать видимость, что ни слова не понимаю. Думаю, мне нравилось её дразнить, потому что когда она закипала, она плотно сжимала губы, прищуривала глаза и метала в меня молнии, пока наконец не взрывалась и не бормотала проклятия себе под нос. А бранные слова в её исполнении были самым лучшим, что я когда-либо слышал. Мы провели вместе около четырёх действительно полезных для моего обучения уроков, а потом её учил я. Мои заигрывания не были слишком изысканными или продуманными, чаще спонтанными и неуклюжими. Взять к примеру даже наш первый поцелуй, когда мы стукнулись лбами до звёздочек перед глазами, потому что я подался слишком резко вперёд, стараясь не быть отшитым до того, как успею что-либо сделать. ЁнРан тогда звонко смеялась, попутно икая от волнения. Меня так злило, что она высмеивала мои попытки сблизиться, что я снова подался вперёд, и тогда заставил её дрыгать ногами и тянуться за моими губами, пока я всё так же, в своей манере, неуклюже сминал её губы в поцелуе. Она быстро отстранилась, стоило мне только попробовать сунуть свой язык ей в рот, и щёки её, обычно смуглые от солнца, покраснели. С каждым последующим уроком мне удавалось избавить её от предрассудков и как минимум одного элемента одежды. Резинку для волос ведь можно засчитать в качестве одного из них? Потому что потом было лучше и больше: цветастая кофточка с единственной кремовой пуговкой у горла, лиловая блузка с воздушными рукавами, белые гольфы, такая короткая юбка, что даже мне задирать её было стыдно. Но с ЁнРан мы никогда не переходили черту и наши «уроки» чаще носили игривый характер. Я приставал, пока она убегала, и лениво гнался за ней, не претендуя на что-то больше её поцелуев или же посиделок на моих коленях во время алгебры. Иногда она нарочно садилась выше, спиной прижимаясь к моей груди и дразнящими движениями понемногу съезжая вниз по моим бёдрам к коленям. В такие моменты мне всегда становилось особенно жарко, и я совсем плохо воспринимал её бормотание о числах и буквах, которые явно перепутали предметы и оказались на математике. ЁнРан снилась мне по ночам, сидящая на моих бёдрах. Она тёрлась и подпрыгивала немного, пока я отчаянно сжимал края чёрной кожаной куртки, пытаясь себя сдерживать. И каждый раз после такого сна я просыпался со стояком и думал, что непременно возьму ещё парочку уроков математики, чтобы продлить свои фантазии. Я не знал, что с каждым днём, проведённым с Ли ЁнРан, всё ближе момент, когда я запущу бумеранг. Я уже крутил его в руках, когда её назначили моим репетитором. Я совсем свихнулся от желания, а гормоны били через край настолько, что я замахнулся со всей силы, когда пришло время. Ближе к запуску на Чеджу свалилась зима. Бесснежная, но прилично холоднее марта. Кожаную куртку пришлось отложить до лучших времён, и хотя мама требовала, чтобы с байком я поступил так же, я не мог себе позволить разрушить имидж крутого парня, который упадает за ЁнРан на байке, и ездить на автобусе. Иначе как бы я мог ехать с ней вдоль тротуара и уговаривать подвезти? Я провожал её практически ежедневно от забора университета и до перекрёстка, где она сворачивала направо, а я — налево. Она настойчиво отказывала, когда я приглашал её присесть позади себя. Специально на случай, если она согласится, я купил в интернете второй шлем. Очевидно девчачий, с цветочками вишни на висках. Но ЁнРан никогда не соглашалась, чтобы я отвёз её домой. На это была причина, о которой у меня не было ни времени, ни желания задумываться. Мне нравилось считать, что она со мной играет и отказывает в качестве прохождения мною нового уровня. Как с поцелуями. Как с одеждой. Тот самый день был в январе две тысячи пятнадцатого. Меня, как одного из самых крутых владельцев байков, пригласили на ежегодную попойку с однокурсниками, на которую ЁнРан не смогла прийти из-за болезни. Я правда настаивал на том, чтобы привезти ей апельсины и кашу, но она наотрез отказалась, заявив, что очень заразна и мне лучше даже не приближаться. Пил я точно как слон, а пьяным при этом себя совсем не чувствовал. Храбрился лишь немного, но никак не хотел списывать это на алкоголь. Как и свою болтливость. Я целиком и полностью контролировал свои мысли, но не свой язык. И я болтал и болтал о ЁнРан, о её губах, её руках, её бёдрах. Я заставлял парней краснеть, и сам горел как спичка, говоря о лучшей девушке на всём острове. — Ты действительно не поедешь к ней? — подпирая подбородок рукой, уныло спросил Гымчоль. — Ты должен привезти ей цветы, — Соджун хлопнул меня по плечу. Но как только его начали исправлять и доказывать, что цветов сейчас не найти и уж лучше мандарины, я был охвачен мыслью сорваться и поехать к ЁнРан. Она никогда мне не позволяла, а я никогда не поступал наперекор её словам. Притворялся плохим парнем в кожанке, но дальше перекрёстка не заезжал. У меня в голове появились дурные мысли: «Что, если она ждёт, пока я приеду?», «Что, если нарочно отказывает, чтобы я не просил, а действовал?» Лучше бы я оставался на месте. Лучше бы всё было как прежде. И пусть это эгоистично, но лучше бы мне никогда не приходилось проходить через всё это. — Я поеду! — я фыркнул вместе со смешком, вызывая в комнате гул. Кто-то тогда сказал действительно разумную мысль: «Только на велике». Но её благополучно отмели и загудели ещё громче, когда я стал звенеть ключами от байка. Я не чувствовал себя плохо, меня даже не шатало, я просто был воодушевлён и готов к свершениям. По дороге на стоянку я представлял, как полезу на второй этаж прямиком через окно в комнату ЁнРан, если окажется, что она живёт в доме больше моего. И как перепугаю её своим визитом. И как увижу её в пижаме или вообще в лёгкой ночной рубашке, и разделять нас будут только кусок полупрозрачной ткани и, быть может, пуховое покрывало. Я ехал медленно, боясь нарваться на неприятности в виде полицейских. Улицы, тем не менее, были пустынны. Холодный ветер легонько трепал по щекам, пока я, подняв визор, ехал вдоль побережья к дому, который должен был быть ЁнРан по рассказам однокурсников. Море шумело и плескалось внизу, за волнорезами, а где-то вдалеке мелькали огни проплывающих лодок. Оно было ледяным в это время года, за одну секунду можно было пальцы отморозить, и меня дрожь пробирала от мысли, что я вообще могу коснуться воды в такой холодный вечер. Я отвлекался на море время от времени, плетясь вдоль вереницы домов в поисках одного с деревянным забором-лесенкой. Я был уверен, что сразу его распознаю, когда буду проезжать мимо, и не прогадал. Я увидел его ещё до того, как подобрался достаточно близко, чтобы распознать дерево, но в жёлтом свете уличного фонаря я отчётливо различил деревянные ворота, когда они распахнулись в сторону дороги. На ЁнРан действительно была ночная рубашка. Светло-голубая, как потом оказалось, но уличные фонари превращали её в жёлтую, и даже лицо её издали показалось мне каким-то оранжевым, как и руки, вытянутые вперёд. Она бежала. Бежала босиком в минус один по Цельсию, ступая всей ступнёй на брусчатку, которой был выложен тротуар. Я остановил байк метрах в тридцати от неё, в недоумении глядя на открытый забор и быстро приближающуюся ЁнРан. У меня не было ни единой мысли, какого чёрта она, простуженная, бегает ночью раздетая по улицам. Почти усмехнулся идее о её сумасшествии, когда из-за забора выскочил кто-то ещё. Грузный мужчина, выше и шире моей ЁнРан. Его бег был тяжёлым, но он постепенно ускорялся, нагоняя девушку в считанные секунды. Словами не передать, насколько я был растерян в тот момент. Я сидел и пялился на разворачивающуюся передо мной гонку, и сам ужасно нервничал, когда ЁнРан почти догнали. Её поймали за ночную рубашку, заставив вскрикнуть, а потом раздался такой громкий хлопок, что у меня до сих пор звенит в ушах, стоит мне вспомнить тот вечер. ЁнРан упала на землю от силы удара и только успела согнуться пополам, когда по её животу пришёлся удар с ноги. Уж не знаю как и откуда у неё взялись силы, но она умудрилась после этого снова вскочить на ноги и побежать ещё быстрее, приближаясь ко мне. Она бежала по брусчатке, поскальзывалась на тонкой корочке льда, взвизгивала, но, подгоняемая страхом, снова бежала. У вас когда-то бывали такие моменты потрясения, когда сложно пошевелиться? Всё тело словно парализовано и вы в таком ужасе, что даже вздохнуть кажется чем-то невозможным, не то что отвести взгляд или встать с сидения. Вот я сидел и смотрел, как она бежала, пока не шлёпнулась на спуске и не проехалась коленями по льду около метра. Она была так близко, что я прекрасно расслышал её всхлип, её подступающие к горлу рыдания. Она подняла голову, чтобы сделать вдох, и замерла, узнав меня. Должно быть, свет фар прежде не позволял ей рассмотреть, кто за рулём, но когда она увидела меня, в её глазах проскользнуло что-то такое, что я не могу и сейчас как-нибудь обозвать. Это была идея. Или облегчение. Или ещё больший испуг. Её напряжённое лицо вытянулось, и она навзрыд произнесла: — Помоги мне. Её голос был сорван, она хрипела, пальцами цепляясь за грязную ночную рубашку. Она была почти голой, но я ни за что не смог бы сосредоточиться на очертаниях женского тела в такой ситуации. Мне нужен был кто-то, кто подсказал бы мне, как именно я должен помочь. Даже ЁнРан. Если бы она сказала «Забери меня отсюда», «Врежь ему за меня» или «Дай ему знать, что я не одна», это позволило бы мне принять в тот момент другое решение. Я бы запросто мог рвануть к ЁнРан и перенести её на байк, я бы мог остановить её отца ударом или припугнуть полицией, но я был растерян, а он приближался. И я дал по педали газа. Мотор взревел громче, чем я когда-либо слышал, и у меня под шлемом застучали зубы от холода. Я так неожиданно сорвался вперёд, что немного счесал подошву одного ботинка, и я нёсся вперёд как человек, который не получал прав и вообще впервые оказался на дороге. Руль мотало из стороны в сторону, я нёсся буквально три с половиной секунды, разгоняясь до той скорости, которую никогда не позволял себе в трезвом виде. Я ждал, что господин Ли развернётся и помчится прочь. Либо я просто лгу себе, что ждал этого, потому что ни один человек, даже самый быстрый, не успел бы убежать от меня. Меня ни за что не вынудили бы признаться в суде, но я делал это намеренно, и алкоголь не затуманил мой разум, и не прибавил мне уверенности, я просто делал то, что просила ЁнРан — я помогал ей. При сильном толчке у меня спазмом свело желудок, и я почти испачкал шлем изнутри, но потом круговорот событий настолько захватил меня, что о желудке пришлось забыть. Он был наименьшей проблемой, требующей внимания, потому что когда мои руки соскользнули с руля, я свалился на дорогу, продолжая наблюдать за тем, как мой байк уезжает, тяжело перебирая колёсами кашу под собой. Я упал с приличной высоты после живого трамплина, но считал, что земля была очень близко, потому что шлёпнулся я на неё с какой-то аномальной скоростью. Визор треснул. Что-то внутри меня тоже. Если раньше мне казалось, что соображаю я хорошо, ясно, то в одно мгновение всё как-то смешалось, и прямо вдоль трещинки на визоре медленно потянулась красная полоса, которую я проводил взглядом, отчего глаза заболели. Забавно, у меня было столько мест, которые должны были жутко болеть, но я почувствовал давление именно в глазах, и ещё подумал: «Как глаза могут болеть? Никогда ничего подобного не испытывал». А потом меня всё же вывернуло. Я испачкал не только шлем, но и свой подбородок. И асфальт поблизости. И каждый болезненный спазм в желудке ниточками притягивал боль в других частях тела. Каждое движение, когда мне приходилось сжиматься, выворачивая всё съеденное и выпитое за вечер, отзывалось болью буквально в каждой части моего тела. Больше всего после я жалел, что не смог сдержать рвоту и не видел, что делала ЁнРан. Я не знал, как она отреагировала, не знал, хотела ли она убить меня или плакала над своим отцом, звала на помощь, звонила в скорую (едва ли у неё где-то в ночной рубашке был припрятан мобильный)... Это мучило меня последующие месяцы больше тошноты и боли. Я должен был узнать, чем всё это обернулось для нас, потому что очевидно, что у меня всё было дерьмовее некуда.