Boomerang

ЁнРан задерживалась и в моё волнение понемногу закрадывалась ярость. В последнее время она всегда где-то задерживалась. Пока ждал, я водил пальцами по гладкой обложке детской книги и нарочно колол себя острыми уголками, чтобы не уснуть так же сладко, как СоЛа. Я прочитал для неё книгу дважды, растягивая и додумывая детали, до которых автор не додумался сам. Мне было совершенно непонятно, на кого рассчитана эта огромная по формату книга на тридцать листов с крупным шрифтом и картинками, если ребёнок не засыпает после этих тридцати листов? Прижав книгу к груди, ощущая сквозь футболку её холодную поверхность, я бросил взгляд на СоЛа в постели. Она уснула у нас с ЁнРан, потому что отказывалась отправляться в свою комнату. Ей было всего пять, но она была очень требовательна в выборе оформления комнаты, и пока ЁнРан забирала новые обои, СоЛа канючила по поводу иллюстраций к книге. Они тоже были не такими, как ей хотелось. Что-то такое было и в ЁнРан. Когда она проверяла ответы моих уравнений и разочаровано выдыхала, хмурила чёрные брови, раздражалась из-за моей глупости. СоЛа тоже недоумевала, как мне может нравиться нарисованный мишка, когда он такой уродливый на картинке. Благо, она всё же уснула. Я уже выработал свою собственную методику — сказки сказками, но если рассказать ей парочку стишков, это её скорее усыпляет. Рифма кажется ей очень утомительной. Осторожно, чтобы не шуметь, я отложил книгу на прикроватную тумбочку, кое-как втиснув её между косметическими наборами ЁнРан, а потом поправил огромное покрывало, под которым лежала СоЛа, подтягивая его выше. Девочка от моих действий лишь громче засопела, дыша с каким-то трудом. Наверное она таки простудилась из-за ЁнРан, которая гуляла с ней до позднего вечера, а куртку взяла только для себя. Я искренне старался не замечать несколько неправильного отношения ЁнРан к дочери. Знаю, что для неё она не была долгожданным ребёнком, и ЁнРан до сих пор свою беременность вспоминала как худшие времена, а роды — как худшие двое суток её жизни. Более того, она ужасно расстроилась тому, что у нас дочь. Её и моя мамы ждали сына, а тут такая «неприятность». ЁнРан с самого рождения СоЛа с неохотой с ней нянчилась, не способная наслаждаться материнством из-за пола ребёнка, проблем, что он ей принёс, или просто тем, что это был ребёнок, который требовал внимания, кричал без причины, плакал и ходил в памперсы. Как только у ЁнРан появилась возможность вырваться на работу, она снова расцвела. СоЛа и забота о ней легла на мои плечи, но я был даже рад. Может, это было самое счастливое и беззаботное время в моей жизни — когда я кормил СоЛа, купал и выходил на прогулки, когда втайне от ЁнРан подговаривал её первым словом говорить «папа». У ЁнРан такие мелочи вроде первого слова, первых шагов и первого удачного похода на туалет, не вызывали и близко столько восторга, сколько у меня. А стоило мне радоваться чему-то дольше положенного, как она сразу же дулась, доказывая, что я всё своё время посвящаю дочери. К пятилетию СоЛа ЁнРан так и не научилась радоваться будничным мелочам с дочерью, а я восполнял это как мог. СоЛа была удивительной девочкой, и временами мне с ней было куда проще, чем с ЁнРан. Я ещё немного покрутился у постели, поглядывая на дочку, а потом ушёл в кухню, наполняя чайник водой и отправляя его на плиту. Я отодвинул белую занавеску, выглядывая на улицу, на море, разбушевавшееся в середине июня. Из-за этого я не сразу заметил ЁнРан, плетущуюся вдоль забора. Она несла рулоны обоев и два ведра клея. У нас планировался большой ремонт в детской. Ей явно было тяжело, потому я поспешил к выходу, выскакивая из дома ей навстречу, распахивая деревянную калитку, которая навевала мне дурные воспоминания и потому была сотню раз перекрашена моими же руками. — Ёнджун, — она запыхалась, покраснела и вспотела, но голос её звучал на удивление радостно, — ты ни за что не поверишь, что я нашла! Ты будешь в восторге! Я оглянулся на открытое окно нашей спальни, шикая на ЁнРан, чтобы она не разбудила дочь. Отобрав у неё покупки, я вместе с ней направился в гараж, планируя временно расположить всё там, до того, как мы доберёмся до перестановки в детской и уберём прежние обои. — Эти хорошие, — я обрадовался обоям больше СоЛа, — если что, их можно будет покрасить. — Они не расклеятся? — удивилась ЁнРан. — Эти не должны… В гараже я намеренно направился к ближней стене, не решаясь заходить вглубь. Там стояла машина ЁнРан, которая отчаянно требовала замены масла и работы под капотом. А ещё мой байк. ЁнРан вложила в его ремонт свои деньги, время от времени вспоминая, каким крутым я был за рулём. — Так что ты там нашла? — я отряхнул руки, так как влез в паутину, пока ставил клей. — О! — её глаза снова загорелись и она полезла в небольшой рюкзак за последней покупкой. — Я увидела эту наклейку и подумала, что она идеально ему подойдёт. Под двумя прозрачными плёнками, склеенными между собой, красовались жёлтые искры, а большими чёрными буквами было выведено «BOOMERANG». У меня всё сжалось в груди, до боли, до невозможности сделать вздох. — Разве не круто? — ЁнРан пригладила пальцами задравшийся уголок, сразу направляясь в ту часть гаража, в которую я совсем не заходил. СоЛа боялась сюда заходить из-за призраков, а я — из-за байка. ЁнРан дёрнула за цепочку, включая лампочку под потолком. Та шаталась ещё около минуты, рассеивая свет в разные стороны и по кругу, а ЁнРан протирала тряпкой красный топливный бак. Порою в свету я выхватывал лицо девушки, её поджатые губы и задумчивый взгляд, пока она пыталась разобраться, какая плёнка снимается сразу, а какую нужно отдирать после того, как приклеятся буквы. — Ёнджун, — она позвала меня, — помоги. Было глупо сопротивляться или бежать с перепугу из гаража, так что я пересилил себя и заставил подойти к байку впритык. Я всё ещё помнил, как ощущалось кожаное сидение между ног, как вибрировало всё при включённом двигателе. Вместе с ЁнРан мы нанесли наклейку и стали разглаживать её пальцами, иногда соприкасаясь руками. ЁнРан смущалась, как будто мы снова были второкурсниками. Это меня веселило и я приставал снова. Мы баловались, сражаясь руками и на удивление хорошо приклеивая наклейку и снимая вторую плёнку. — Давай прокатимся? — предложила вдруг ЁнРан, хватая меня за то предплечье, которое теперь всегда ныло на дождь. — Ёнджун, давай!.. Она упрашивала меня множество раз. Я всегда говорил «нет». — Я не умею, — отшутился я, — это было так давно… — Ты вспомнишь, — она подначивала меня, дёргая за руку и целуя в щёку, чтобы подбодрить. — Подумай, ты ни разу меня не катал на нём. Я окинул её снисходительным взглядом. — Потому что ты никогда не соглашалась. На это была причина, но всё же. — Давай! — взмолилась она снова, целуя меня чаще, не только в щёки, но и в лоб, и в нос, и в губы. — Чисто вдоль пяти домиков. Совсем недолго. СоЛа спала, на улице было жарко, и я ни за что не отправился бы в долгое путешествие на байке. — Только представь, — ЁнРан зарылась пальцами в мои чёрные волосы, начав понемногу оттягивать некоторые пряди, — мы будем сидеть на байке, я буду обнимать тебя со спины, бёдрами съезжая вниз, ближе… Это было моей эротической фантазией с тех пор, как мы начали заниматься математикой вместе. У меня в горле пересохло при мысли о том, что мы вместе с ЁнРан будем на байке. Мы можем проехать десять метров, вернуться в гараж и заняться сексом, пока СоЛа спит. Очень горячим сидячим сексом прямо на кожаном сидении. — Вдоль трёх домиков, — сказал я, сдаваясь, хотя сам не думал, что десяти метров и трёх домиков будет достаточно для того, чтобы хоть чуть-чуть проехаться. ЁнРан завизжала от восторга и поцеловала меня в губы снова, проскальзывая в моей рот языком и поднимая его к нёбу, пока не отстранилась от меня со звонким чмоком. Моё сердце бешено стучало в груди, пока я передавал ЁнРан девчачий шлем, некогда купленный именно для неё. Мне достался с трещиной. Мама его отмыла и вычистила так, что там не осталось никаких следов крови и рвоты. Когда-то она надеялась его продать. Мой шлем был с треснутым визором, но это не мешало видеть дорогу. Зато была другая проблема — стоило мне надеть шлем и сразу дышать стало в сотню раз сложнее. Я сам засопел, как СоЛа. — Люблю тебя, — прошептала ЁнРан, на парочку секунд переплетая наши пальцы. Я не ответил, в волнении перекидывая ногу через байк и припоминая, каково это — сидеть на нём. Было круто и страшно одновременно. ЁнРан помогла мне вывезти байк на дорогу и мы потратили около минуты, чтобы усесться. А потом ещё около одной, чтобы я разобрался что и как включается. Головой я туго соображал, но моё тело прекрасно всё помнило. Я сказал ЁнРан «Держись крепче», потому что был напуган. Я всё боялся, что байк сорвётся с места, как тогда, но ничего подобного не произошло. Мы медленно поехали по дороге, я понемногу прибавлял скорость, но не смел ехать быстрее тридцати километров в час. Мы проехали больше трёх домиков. ЁнРан плотно прижималась своим телом к моему, руки поднимая к моей груди. Я разогнался до сорока километров в час, проехал чуть дальше нашей улицы и остановился, чтобы перевести дыхание. Это было много для моего первого раза. Для ЁнРан тоже. Мы оба вспотели в шлемах. Свой она стянула с головы, заставляя тёмные волосы рассыпаться по спине, и стала махать руками перед лицом. — Ох, так жарко! — она подняла треснутый визор на моём шлеме, чтобы заглянуть в мои перепуганные глаза. — Хочешь немного охладиться? Она поманила меня пальцем, пятясь к лестнице, ведущей на пляж. Не снимая шлема и не убирая рук с руля, я с интересом наблюдал за тем, как ЁнРан разбрасывает по пляжу лимонного цвета кеды и снимает через голову майку, как стягивает джинсовые шорты вместе с чёрными трусиками, и чувствовал как закипал под шлемом, пока она заходила дальше в воду. — Чёрт! — я выругался громко, правой рукой резко опуская визор и заводя мотор. Я слышал, как ЁнРан крикнула мне вслед, когда я развернул байк до того быстро, что резина заскрипела, и помчался домой скорее, чем позволяли правила. Я оставил байк у калитки, опрометью бросаясь в дом с очень спёртым влажным воздухом, прямо в шлеме, который быстро запотевал, к чайнику. Вся вода выкипела. — Чёрт! — в этот раз я произнёс с облегчением. Всего лишь вода. Огонёк не потух, просто в доме теперь влажный воздух. Почти как на улице. — Папа? — я услышал сонный голос СоЛа и стянул шлем, задыхаясь жары, пока торопливо шёл в спальню. — Ты проснулась, малышка? — я вытер пот с подбородка ладонью, беря шлем под мышку. СоЛа сидела в постели с плюшевой совой в руках и сонно озиралась по сторонам. Она адресовала мне ленивую улыбку, когда я вошёл, и поморщилась, когда я влажными губами чмокнул её в лоб. — А где мама? — она морщилась и тогда, когда я отстранился. — Кажется, — я неловко рассмеялся, — вышла на внеплановую прогулку. Я выдыхал с облегчением ещё около получаса, пока ЁнРан добиралась до дома. Она была зла и я видел через окно, как она пнула байк ногой. В дом она ворвалась с фырканьями и несильно оттолкнула СоЛа, которая хотела её обнять. — Ёнджун, какого чёрта? — выругалась она, остановившись посреди кухни, которую я как раз проветривал. Я сжался от её взгляда и слов, глядя на СоЛа, которая впитывала всё самое худшее от матери, как губка. Теперь она непременно будет бегать по дому и спрашивать «какого чёрта?» — Я забыл выключить чайник, — это была очень весомая причина. У нас мог бы случиться пожар. Мы могли остаться без дома, гаража, машины, а самое страшное — без дочери. Но ЁнРан мыслила совсем не так, как я. — Он бы подождал ещё полминуты, пока бы я вернулась на байк, — в её голосе было много гнева, который моментально передался мне. Я ненавидел её эгоизм. Предпочитал не замечать этого, но ненавидел, когда она говорила нечто подобное касательно моей семьи, своей или нашей дочери. Как будто весь мир сошёлся клином на ЁнРан, а все остальные не имели значения. — Не подождал бы, — я ответил грубее, чем рассчитывал, потому что не мог поверить, что она говорит такое. Ей было тяжело пройтись пешком, потому я мог бы ещё немного подождать, рискуя жизнью нашей дочери. Признаю, что чайник целиком и полностью был моей ошибкой и проблемой, и потому я сам бросился её исправлять до того, как случилось нечто ужасное. — Так страдал из-за байка, за руль годами не садился, а как из-за СоЛа, так сразу не так страшно водить оказалось! — она вспылила прямо при дочери, которая сидела за кухонным столом со своей мягкой игрушкой. Я не удержался и прикрыл ей уши руками. — ЁнРан, — начал я полушёпотом, — как ты можешь так говорить? Это же наша дочь. — А я твоя жена. И тебе плевать. От начала и до конца плевать, — каждое её слово звучало острее и резче. — С появления СоЛа ты только и делаешь, что думаешь о ней! Я прижал ладони к ушам дочери чуть плотнее, боясь, что она всё-таки услышит. Она уже непонимающе поглядывала на меня снизу вверх, задирая голову. Я заставил себя виновато улыбнуться ей. — Мне бы хотелось, чтобы ты тоже думала о ней чаще, — я говорил ласково, чтобы по интонациям моего голоса СоЛа не поняла, что мы ругаемся. — Она наш ребёнок, правильно думать и беспокоиться о ней. — Но она у тебя в приоритете! — ЁнРан, — я рявкнул её имя, сам того не осознавая. СоЛа в моих руках сжалась. — Ты ведь всё детство росла с ужасным человеком, который никогда не думал о тебе. Почему ты пытаешься вести себя так же с нашей дочерью? Её мои слова задели сильнее, чем я рассчитывал. Она посмотрела на меня так, как смотрят на людей, предавших родину. Разве что не плюнула мне в лицо, а потом унеслась прочь из кухни, звеня ключами на выходе. Я не стал её останавливать. Ей нужно было время переосмыслить кое-что, а мне нужно было накормить СоЛа. Я прискорбно выдохнул, когда услышал, что она уехала на своей машине, очень громко браня мой байк, припаркованный «не на том месте». Я подумал, что нужно вернуть его в гараж как можно скорее, а потом так же скоро продать в интернете. Глупо, но я спихивал все свои беды на байк. Каждый раз, как он возникал снова на горизонте, случалось что-то плохое. — Мама уехала? — СоЛа приуныла, поджимая пухлые губки и расстроено глядя на меня. — Она ненадолго, — ответил я, как всегда, ошибаясь.

***

Этот день был паршивым от и до. Меня словно лицом вниз проволокли по всем подъёмам и спускам американских горок. У СоЛа действительно был насморк, а к вечеру поднялась температура почти до тридцати восьми. Она чувствовала себя плохо и вредничала, не давая мне вызвонить ЁнРан. Она мне очень нужна была сейчас, но не брала трубку, а когда оператор просил оставить голосовое, СоЛа непременно начинала хныкать и требовать чего-то. Я обидел ЁнРан, но не жалел о сказанном. Если бы она поставила себя на место СоЛа, она наверняка бы поняла, каково это. Её обижал отец, а теперь она норовила обидеть свою дочь. — ЁнРан? — я выдохнул в трубку, когда на мой очередной звонок ответили. — Ты уже едешь домой?.. — Здравствуйте, это госпиталь «Чеджу Халла», — голос звучал бодро и как-то слишком радостно. — Госпиталь? — я чуть не упустил градусник, которым до этого пытал СоЛа. — Ли ЁнРан в госпитале? — Минуточку… — девушка по ту сторону взяла даже больше времени, хотя поиск имени моей жены занял считанные секунды. — Извините, кем вы приходите-… — Муж, — выпалил я, ощущая, как сдавливает виски от волнения. У нас не могло всё быть хорошо, особенно с тех пор, как чёртов байк оказался перед домом. Нужно было выставить его на продажу, как только я оказался дома. Пускай у меня ехала крыша, но я был уверен, что это его заслуга. — Не могли бы вы подъехать, пожалуйста? — девушка затараторила серьёзно в трубку. — Ёндон, Дорён-ро, 65… — Вы можете сказать сейчас? — СоЛа в кровати снова хныкала и просила принести ей воды. — У моей дочери температура, я не… — Простите, — она звучала больше неловко, чем сочувствующе, — наши доктора сделали всё, что от них зависело, но у пациентки были травмы, несовместимые с жизнью. Я словно снова читал ту газету в две тысячи пятнадцатом. И строки перед глазами расплывались, потому что я всё ещё не осознавал всю важность напечатанного или сказанного. Я переспросил, требуя детали, узнавая об аварии из-за неисправности каких-то деталей в машине, о медицинской страховке, которая что-то там покрывала, о машине, которую уже увезли на штраф-площадку, о ЁнРан. Мой разговор с девушкой длился тридцать четыре минуты, потому что я всё спрашивал, не зная, что произойдёт после того, как положу трубку. У меня не было плана действий. У меня не было рядом мамы и адвоката, которые написали бы его для меня. Я пребывал в таких смешанных чувствах, разрываясь между потребностью немедленно отправиться в больницу, чтобы убедиться в том, что это не розыгрыш, а кошмар наяву, и утешить как-нибудь СоЛа с температурой, что в итоге просто стоял на месте и не делал ничего. Я был плохим парнем, плохим спасателем, плохим мужем и даже отцом. Я ни с чем не справлялся. А ведь я старался изо всех сил. — Папа, — СоЛа снова звала, прижимая к ноющей голове совёнка, — папа, у меня болит… Её слова как никогда точно описывали то же, что чувствовал я. У меня тоже болело. Я сглотнул, поворачиваясь к дочери, ютившейся под покрывалом. Информация о ЁнРан была как-то далека от меня, от моей действительности прямо сейчас, и я на автомате отправился к СоЛа, чтобы напоить её водой, приложить к её голове марлю с уксусом, а потом отпроситься у неё на минутку, чтобы закрыться в ванной и выблевать весь ужин. Потом я, конечно, позвонил своей маме, не упрашивая, а ставя её перед фактом, что она должна сейчас же приехать к нам домой и позаботиться о СоЛа, пока я буду пытаться разобраться с тем, что пугало меня до замирающего сердца в груди.

***

Тот вечер я помню как в тумане. Я сел за руль своего байка в тот третий день дважды, и я бросил его у больницы тогда, никогда не планируя его забирать. Я бродил по больничным коридорам под гудение ламп под потолком и пытался по крупицам собрать произошедшую на перекрёстке аварию. Все кругом были заняты, и всем по-настоящему было плевать на мою потерю. Они отвечали резко и грубо, но как только узнавали, что я муж Ли ЁнРан, необычайно смягчались и отправляли меня в другое крыло. Я видел её тело. Такое безжизненное и смуглое от летнего солнца. Мне казалось, что оно по-прежнему дышит, что не может быть так, что в одно мгновение кто-то есть, кто-то обнимает тебя за плечи, прижимается к твоей спине и тихо смеётся, а в другое лежит на кушетке в прозекторской, и тебя просят заканчивать со своей скорбью поскорее, потому что у живых здесь ещё много работы. Была ли моя история с ЁнРан последствием всех принятых мною решений? Когда я согласился на уроки с ней. Когда флиртовал. Когда без спроса поехал к её дому. Когда сбил её отца. Когда мы целовались в море и я хотел видеть её своей женой. Когда появилась СоЛа… Мне особенно сложно идти по каждому сделанному шагу назад, представляя, было бы всё по-другому, если бы я и в тот день, как всегда, отказался садиться за руль? Изменило бы что-то между нами отсутствие СоЛа? Как всё сложилось бы, если бы тем январским вечером я бросил байк на улице и унёс ЁнРан на руках от её отца? Я сидел в пустом гараже, в который боялся входить несколько лет, и вот теперь в нём не осталось ничего, что меня пугало. За один день исчезло всё. Или почти всё. — Папа? — у СоЛа из носа торчала скрученная салфетка, а игрушку она держала за совиное крыло. Она спустилась босиком в голубой ночной рубашке, представая передо мной маленьким призраком прошлого. — Как твоя голова? — я ещё помнил, какие вещи должен был у неё спрашивать, чтобы не казаться совсем непутёвым отцом. Она пробежала босиком по асфальту и кусочку твёрдой земли, запрыгивая в освещённый одной-единственной лампочкой гараж и забираясь ко мне на руки. Она была тёплой, даже горячей. Я инстинктивно протянул ладонь к её лбу, прижимаясь к нему и стараясь понять, температура выше тридцати семи, тридцати восьми или тридцати девяти. Видимо, что-то выше тридцати восьми, потому что СоЛа выдохнула почти с удовольствием от моего холодного прикосновения. — Бабушка дала мне таблетку… Я заглянул ей в лицо, переживая с новой силой. — Какую таблетку? Целую или половинку? — я стал мысленно перебирать запасы нашей аптечки, гадая, были ли там лекарства для детей, и не переборщила ли моя мама. Но нет, не переборщила. В роли бабушки она справлялась куда лучше, чем в роли моего родителя. — Папа, — СоЛа заговорила шёпотом, будто это был большой секрет, — бабушка сказала не спрашивать тебя про маму. Почему? Она ушла? Я сжал её крепче в объятиях. Она была такой маленькой и хрупкой, и то ли это были галлюцинации, то ли от неё действительно пахло духами ЁнРан. — Я… не уверен, — я не знал, как ей сообщить. Ещё было слишком рано. Она была слишком маленькой. Ей было слишком плохо. — Это хорошо, — её слова были тем самым бумерангом. Он прилетел мне прямо в грудь. Стукнулся об неё и упал в мои ладони горящим детским телом. ЁнРан тоже считала, что смерть её отца — это хорошо. — Почему, СоЛа? — я не моргал, пока слёзы застилали глаза, потому что от этого они лишь скорее оказались бы на моих щеках. — Потому что она меня не любила, — СоЛа прижалась к моей груди покрасневшей щекой, устраиваясь поудобнее и закрывая глаза. Она отпустила свою любимую игрушку, чтобы ухватиться за моё предплечье. «Но она любила меня», — меня душили эти слова, но я никак не мог сказать их СоЛа. — Я уложу тебя спать, — в итоге произнёс я, с трудом поднимаясь с пола вместе с дочерью. Она была лёгкой, как пушинка, но в тот вечер мне всё казалось чересчур тяжёлым. Я тогда впервые подумал, что уже не так молод, как когда-то, и что далеко не всё могу вынести и пережить. — Почитаешь сказку? — спросила СоЛа, цепляясь пальцами за мою футболку. Завтра у меня было больше дел, чем когда-либо. У меня ноги подкашивались при мысли о похоронах. Это слово пугало меня до чёртиков. Как и необходимость созваниваться с матерью ЁнРан. И, быть может, сообщать об этом кому-то из наших бывших друзей. И быть социально-активным в день, когда хочется сбежать и запереться от всего мира. — Почитаю, — я вдохнул полной грудью летний воздух, толкая дверь в дом и внося СоЛа внутрь. Она поджала ноги, чтобы я не задел их о дверной косяк, но я и так был очень осторожен. Я мечтал, что ЁнРан со мной навсегда. Я думал, что спас её в тот вечер у дома, когда тонкая корка льда покрывала брусчатку, когда в моих ушах звенело её «Помоги мне». Но я заблуждался. Я просто выиграл немного времени до следующего прыжка над пропастью. И провалился. Детская ладошка упёрлась в мою грудь, где-то в районе сердца. СоЛа держалась за меня. Я понял это на всех возможных уровнях и чуть не задохнулся от удивления, когда подумал, что могу провалиться снова. И в то же время не имею права сделать этого. Из-за дочери. — Не могу дышать, — проговорила плоско она, подражая моей манере речи. Я вытянул у СоЛа из носа скрученную салфетку, заставив её улыбнуться. — Спасибо, папа. Что ж, мне стоило ухватиться и держаться за неё так же, как это делала она. По крайней мере у меня была причина смотреть под ноги и стараться не оступаться снова. Хотя жизнь такая штука, что если суждено провалиться по самую шею, это всё равно случится.