Драко Малфой и мучительное испытание любовью

Причина, по которой я держу свои чувства при себе? В том, что я не могу их объяснить. я не думаю, что люди понимают, какой это стресс — объяснять, что происходит у тебя в голове, когда даже ты сам этого не понимаешь.

Неизвестный // Кэрол Энн Трислер

Так могло выглядеть туманное сообщение Драко, адресованное Гермионе, если бы он вёл блог

~

      Раннее утро застало Драко в его кабинете. Он отправил письмо леди Сайре, в котором спрашивал — хотя и чувствовал себя слегка сумасшедшим — о любых известных ей слухах, связанных с ящиком Пандоры.              Выполнив эту задачу, он навёл некоторое подобие порядка на своём столе и придвинул к себе бутылку «Macpherson’s Rare Oak» вместе со стаканом.              Одетый в рубашку без пиджака и подтяжки, с огневиски в руке он облокотился о каминную полку и уставился на пляшущие языки пламени.              Шок от событий этого дня давал о себе знать теперь, когда в организме уже не было опимума, который мог бы его притупить.              Грейнджер была в безопасности. Всё висело на волоске, но она была в безопасности.              Он не испытывал ни одного из тех чувств, которые обычно возникали в случае опасного положения принципалов. Иногда — самонадеянность после того, как он лихо вытащил кого-то из безвыходной ситуации. Иногда, если столкновение можно было предотвратить, чувство вины, побуждающее его в следующий раз выполнить свою работу лучше. Но чаще всего — просто облегчение.              Ничего из перечисленного сегодня вечером. Образы крутились в его голове, а он чувствовал только тошноту. Прислоненная к стене ссутулившаяся фигурка Грейнджер, которую хватает Мур. Лицо ведьмы, сжатое массивной лапой Ларсена. Беспомощное тело Грейнджер, повисшее на его руке, когда он потянул её к двери.              Никакого облегчения. Только это… это стеснение в груди.              По какой причине?              Драко уставился на огонь и долгое время отказывался облекать «причину» в слова. Когда ему это удалось, он ужаснулся.              Причина заключалась в том, что, да помогут ему боги, этот принципал был ему дорог. Что выходило далеко за рамки притяжения Амортенции. Она была важна для него. Он заботился о ней.              Всё то, чего не должен чувствовать аврор. Хуже того, в одном аккуратном флаконе были собраны все факторы уязвимости, которые Драко ненавидел.              Уверенность, что это не любовь — была его единственным утешением. Любовь должна быть приятной: порхающие бабочки, возня со стихами и тому подобная чепуха. А это что за хрень?! Какая-то неведомая мерзкая хрень, которая держит его за горло и заставляет страдать.              Ведьма не должна быть ему дорога. Она должна быть просто… принципалом, а не кем-то особенным. В лучшем случае — коллегой.              Он великолепно облажался на этом фронте. Превосходно. Облажался на века.              Она не должна быть ему дорога. И да, так оно и было. Находиться рядом с ней было божественно. Это приводило его в ужас. Какой же он жалкий. Одержимый. Униженный. Обезумевший. Отвергнутый. Зависимый.              Драко ненавидел эту хрень. Он не хотел принимать в ней никакого участия. Он даже не просил о ней. Он точно знал, чего хочет, не считая моментов слабости, вызванных Грейнджер или Амортенцией. Холостой, непокорённый и свободный. Сам себе хозяин.              (Кстати, это была своего рода трусость. Он слишком боялся что-то потерять, следовательно, даже не начинал. А также гордость. Нежелание открываться и впоследствии пострадать. Отдать ей какую-то часть себя, которую она могла бы разрушить. Гораздо лучше оставаться одному и называть это свободой.)              Выход был. Он знал протоколы. Ему следовало поговорить с Тонкс и отказаться от задания. Пусть всё утихнет и уляжется само собой.              Возможно, в таком случае воцарятся мир и покой.              Даже размышляя над подобным сценарием, Драко знал, что не сделает этого. С оперативной точки зрения, время для отставки было совершенно неподходящим. А кроме того — к чёрту протоколы. К чёрту всё, что может отдалить её от него ещё больше. Он не хотел терять эту связь. Он был слишком эгоистичен. Слишком зависим. Он хотел продолжать этот непрерывный, бесконечно осмотрительный, дикий вид танца. Флирт, который притворялся, будто его нет. Промахи, которые тут же списывались на алкоголь и «заметались под ковёр».              Равновесие, как он сказал Тонкс.              Это правда. Напряжённый статус-кво. То, что он хотел сохранить. Своего рода счастье.              Но этого было недостаточно, не так ли?              Драко оттолкнулся от камина с новой порцией разочарования. Взмахом волшебной палочки он погасил огонь и вышел из кабинета, без какой-либо реальной дальнейшей цели.              В величественных коридорах поместья было темно. Холодный октябрьский ветер бился в окна, ветви деревьев стучали по дому.              Драко заметил, как кто-то движется из тени в его сторону.              В конце коридора виднелся белый силуэт. С помощью Люмоса она освещала пол перед собой.              У её лодыжек семенило оранжевое пятно с высоко поднятым хвостом. Грейнджер выпускала своего кота на улицу.              На ней был один из тех пеньюаров, о которых она упоминала в Провансе.       Драко застыл на месте. В глубине души ему хотелось развернуться и убежать, не подвергая себя тому, что наверняка станет ещё одной мучительной встречей. Два часа напряжённых размышлений не заставили его член забыть о страданиях этого дня. При таких темпах она, вероятно, могла бы просто провести кончиком пальца по его щеке, и он бы вмиг затвердел.              Другая же его часть очень хотела лично осмотреть этот пеньюар и продолжить изучение и понимание маггловской моды.              Гляньте на него. Он только что потратил несколько часов на самобичевание, а теперь колеблется, вместо того чтобы поступить правильно.              Неисправимый негодяй.              Заметив его, Грейнджер подскочила, прижав руку к груди.       — О, это ты. Я тебя не побеспокоила? — спросила она шёпотом. — Извини… Глотику нужно пописать.              — Я как раз заканчивал, — сказал Драко таким же тихим голосом. Если они разбудят эльфов, те поднимут шум, засыпят их предложениями полуночных закусок и прочими неприятностями.              — Как у тебя дела с вопиющей некомпетентностью? — поинтересовалась Грейнджер.              — Ужасно. Где ты выпускаешь кота?              — Прямо здесь, — ответила ведьма.       Она зевнула, прикрыв рот рукой, и полусонная повела его в один из салонов. Он поплёлся следом за ней. Её бледные ноги мелькали в темноте. Её волосы, заплетённые в уже порядком растрепавшуюся косу, были перекинуты через плечо.              Шёлковый пеньюар облегал её бёдра, ягодицы и грудь. Она шла босиком.       Это было… великолепно. Соблазнительно. Всё.              Аврор не трахает своего принципала.              Но, чёрт возьми, неужели он будет любоваться ею сзади?       Он наблюдал за покачиванием её бедер, за колыханием ткани, за очертаниями икр. За изяществом её лодыжек… которые он так давно ощущал под своими пальцами… он и сейчас помнил каждый их изгиб и впадинку.       Он почувствовал запах антисептика и сгоревшей спички.              Ему следовало развернуться и спастись бегством.              Грейнджер подошла к одной из дверей на террасу, отодвинула в сторону прозрачные занавески и распахнула створку. Кот выскочил наружу.              — Я прикажу поставить здесь кошачью дверцу, — сказал Драко. — Если он знает эту дорогу.              — О, в этом на самом деле нет необходимости.              — Я бы предпочёл, чтобы ты не бродила по ночам в одиночестве.              — Тц-ц. Поместье практически неприступно, по крайней мере, мне так говорили. Ты — самая большая угроза, с которой я столкнулась за время своих ночных вылазок.       — Я?              — Да. В тот момент ты выглядел ужасно раздражённым.              — Ты встретила меня в неудачное время.              — Ой? А что, обычно ты весьма жизнерадостен в половине третьего утра?              — Неумолимо.              — М-м, — протянула Грейнджер с сонной усмешкой на губах.       Она снова зевнула, прикрывшись ладошками, затем открыла дверь, чтобы посмотреть, куда делся кот.              Было что-то колдовское в деревьях, лишённых листвы и простиравших голые ветви к чёрному небу.       Ветер трепал занавески, делая их похожими на привидений. Вместе с ним в комнату ворвался меланхоличный запах ночной осени — сырой, отяжелевшей от чего-то сверхъестественного.              Приближался Самайн. Завеса между мирами истончалась.              Грейнджер вздрогнула и прикрыла дверь.              Драко не смотрел вниз. Он был на сто процентов уверен, что сквозь тонкий шёлк пеньюара будут видны её соски. Ни черта он не желал знать о груди Грейнджер, кроме того, что уже почерпнул то тут, то там.              Он не хотел знать. Совсем. Больше никаких подробностей, спасибо.              Драко застыл в нерешительности, разрываясь между тем, чтобы пожелать ей спокойной ночи — самым безопасным, мудрым и правильным решением — и желанием остаться. Это было бы мазохизмом, безрассудством и глупостью.              Последнее, конечно, победило. Как бы не бичевал себя Драко, он всё равно остался.              Ему нужно было сохранять равновесие, вот и всё.              Он задумался, что бы такое сказать. Никаких идей не последовало, за исключением комментариев о её сиськах. Блестяще.              Драко потряс головой, пока из неё не выпало что-то путное, и, наконец, произнёс:              — Пеньюар лучше, чем коврик для пикника.              Он услышал изумлённый вздох Грейнджер.              — Коврик для пикника в стирке. — Она посмотрела вниз на пеньюар. — Рада, что ты одобряешь — он ужасно маггловский.              Драко встретился с ней взглядом — обычный зрительный контакт, не опуская глаз, а затем снова отвёл его в сторону.              — Я, пожалуй, начинаю ценить маггловскую моду.              — Момент подлинного личностного роста, — с торжественным одобрением объявила Грейнджер.              — Нельзя лежать без дела, знаешь ли, необходимо продолжать расти.              — Вперёд и вверх.              — Увеличение.              — Преображение.              Драко столь усердно концентрировался на правильном соотношении взглядов в сторону и зрительном контакте (без сисек), что теперь с трудом следил за ходом разговора.              Кроме того, ему казалось, что, возможно, они говорят о пенисах. Снова.              В уголках губ Грейнджер заиграла улыбка.              Несмотря на попытки похищения, время, проведённое с ним в поместье, пошло ей на пользу. У неё округлилось лицо, на щеках появился румянец и вернулись ямочки.              — Коврик для пикника стал бы отличным подарком для сирот, — сказал Драко.              — Ты всегда принимаешь интересы сирот близко к сердцу?       — Какому сердцу? — уточнил Драко.              — У тебя оно есть — может, маленькое, чёрное и сморщенное, но есть.              — Допустим. И да, в этом смысле я бескорыстен.              — Драко Малфой — соль земли.       (Собственное имя на её губах вызвало у него лёгкий трепет. Он хотел, чтобы она произносила его снова, и снова, и снова… вздыхала, стонала, целовала в губы.)              Драко всматривался в темноту.              — Сколько времени требуется коту, чтобы пописать?              — Он скоро вернётся. Он стареет, иногда процесс занимает у него чуть больше времени.              — Сколько ему сейчас?              — Точно не знаю. Наверное, ему было несколько лет, когда он оказался у меня на третьем курсе.              — На третьем курсе? Подумать только! Давненько же у тебя этот говнюк.              — Давненько. Книзлы могут жить в неволе до полувека, первая половина уже позади… надеюсь, у него впереди ещё несколько хороших лет.              Грейнджер подошла к окну, выходящему на другую сторону террасы, и выглянула наружу.       — О, он охотится. Ну… пытается. Мой бедняжка.              Грейнджер оперлась локтями о подоконник, чтобы понаблюдать за происходящим.              А Драко, чемпион мира по идиотизму, решил пристроиться у неё за спиной, чтобы тоже взглянуть на зверя.              Потому что, очевидно же, это была отличная идея. Сближение с ней никогда не приводило к осложнениям.              Кривоногая фигура кота пряталась в траве снаружи, безуспешно пытаясь поймать то одно, то другое существо.              — Думаешь, там мышь? — спросила Грейнджер.              — Или землеройка, или гном. Если он что-нибудь поймает, тебе стоит взять с меня плату за услуги по борьбе с вредителями.              — Только если ты возьмёшь с меня плату за пребывание здесь.              — Конечно, нет.       — За услуги по спасению жизни, а также постель и питание. — Грейнджер вздохнула. От её дыхания холодное оконное стекло запотело. — Я отвратительно навязчивая особа.              На самом деле, её присутствие было желанным и доставляло Драко огромное удовольствие к жизни в поместье.              Звучит до безобразия приторно.              — Всё это попадает под раздел «обеспечение безопасности Грейнджер», — сказал Драко. — Это моя работа, а твоя — излечение неизлечимых.              — Точно. Но мне не нравится чувствовать себя в долгу перед то… — Грейнджер прервала тираду, чтобы выдохнуть. — О! Думаю, он поймал кого-то, смотри!              Драко мог бы посмотреть в соседнее окно. Но нет — его идиотский мозг возжелал получить обзор именно из этого окна. Того, возле которого она стояла. Очевидно же.              Возмутительно, как мало сопротивления он оказывал, находясь рядом с ней.              Малфой отодвинул занавеску и перегнулся через ведьмино плечо, чтобы выглянуть наружу. Он почувствовал прикосновение её волос к своему подбородку.              Кот что-то держал во рту.              — …Это лист, — удивился Драко.              Грейнджер рассмеялась. Живоглот гордо прошествовал по лужайке, высоко подняв свой приз. Затем его внимание привлёк другой лист, он уронил первый и, припав к земле, затаился.              — О, он снова охотится. Тебе не обязательно оставаться, это может занять некоторое время.              — Я не против. Это забавно.       Ведьма оглянулась на него через плечо.              — В самом деле? Ну ладно.              Ветер с порывистыми стонами метался вокруг дома. Растущая луна сияла над чёрной линией деревьев тонким серебряным полумесяцем.              Гладкое плечо Грейнджер было… так близко. Драко невольно засмотрелся на него, на тонкую бретельку, поддерживающую пеньюар, и отбрасываемые ветром тени, которые играли на её коже.              — Ты ни в коем случае не в долгу передо мной, — сказал Драко, возвращаясь к прерванному разговору.              — Очень любезно с твоей стороны, хоть это и не делает сказанное тобой правдой, — ответила Грейнджер.              — Хочешь, мы запишем в табличку, кто из нас ведёт в счёте?       — Думаешь, я ещё не выполнила это упражнение?              — Конечно, выполнила.              — Знаю… я просто невыносима, — сказала Грейнджер.              — Спасибо, да, так и есть. Каков результат?              — До сегодняшнего дня — примерно поровну, но с перевесом в твою пользу; я дала себе всего лишь пол-очка за преимущество Талфрина. Но благодаря сегодняшнему спасению моей жизни, ты значительно вырвался вперёд.              — Неужели? Отлично. Мне нравится побеждать.              — М-м. Не мог бы ты сходить и заняться чем-нибудь умеренно опасным для жизни? — поинтересовалась Грейнджер, неопределенно махнув рукой. — Подавиться сырной палочкой или ещё чем-то в этом роде?              Драко рассмеялся. При следующем вдохе до его носа донёсся аромат её шампуня.              Он подкрался поближе, чтобы посмотреть на кота (очевидно), который терзал листок с особой кошачьей жестокостью.              — Когда я лежал в больнице Святого Мунго и у меня были те галлюцинации, я видел, как он сражается с нунду, — сказал Драко.              Он был достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от её тела сквозь тонкий шёлк и сквозь рубашку у него на груди.              Грейнджер застыла на месте.              — Правда?              — Да. Снова и снова, по кругу. Он бился неистово. И в конце концов, победил.              Кот скрылся за углом.              Грейнджер прижала волшебную палочку к стеклу и выпустила Люмос, осветивший лужайку.       Они оба наклонились вперёд, чтобы понаблюдать за следующей сценой охоты. Теперь Драко чувствовал, как шёлк её пеньюара скользит по ткани его рубашки. Теперь он чувствовал, как её задница касается его брюк спереди. Пуговица на его ширинке задела её поясницу.              Сохраняй равновесие. Сохраняй это грёбаное равновесие.              Он положил руку на оконную раму.              Дыхание Грейнджер участилось — её выдали едва заметные запотевшие пятнышки на стекле.              Чувствовать её было так приятно — соблазнительно — сладостно.              Что же эдакого было в этой ведьме?              Почему запретный плод был самым сладким?              — Это… — начал Драко, но тут же прочистил горло, потому что его голос внезапно стал хриплым. — Тот нейротрансмиссионный коктейль, которым ты угостила меня в больнице Святого Мунго.              — А что с ним? — спросила Грейнджер с лёгким придыханием.              — Он ослабляет запреты?              — Да.              — Значит, люди говорят правду, под его воздействием?              — Вроде того. Он воздействует на определённые тормозные интернейроны в коре головного мозга. — Этот напряжённый профессорский голос был для Драко в новинку, и определенно ему нравился. — Он снимает обычные фильтры. Большинство людей впадает в состояние приятной расторможенности.              — Значит, когда я сказал, что хочу тебя поцеловать, ты знала, что это правда. Это был не просто… делириум.              Грейнджер взглянула на него через плечо. Её глаза потемнели.              С каких это пор взгляд между ними стал таким тяжёлым?              Она кивнула.              — Полагаю, это похоже на действие алкоголя, — продолжил Драко.              — Механизм действия другой, но да.              — Я выпил три порции огневиски, — объявил Драко.              Он понятия не имел, к чему клонит.              А вот она догадалась.              — И, — спросила Грейнджер, — ты всё ещё хочешь меня поцеловать?              Мир перестал вращаться.              Ему потребовалось мгновение, чтобы ответить, — как будто он мог дать какой–то другой ответ, кроме полного страсти утвердительного.              Драко провёл кончиком пальца по тому месту, где сходились её плечо и шея.              — Да. Прямо здесь.              — Целуй.              Мир возобновил своё вращение. Слишком быстро. Мозг был как в тумане.              Какое равновесие? Он никогда в жизни не слышал этого слова.              Малфой отвёл в сторону её растрепавшуюся косу. Он позволил себе провести пальцем по её шее вниз, к плечу, где бретелька пеньюара нежно касалась кожи. Кончик его пальца скользнул по бретельке, хотя на самом деле ему хотелось просунуть под неё палец и снять с плеча.              Свет от её Люмоса задрожал, а затем погас.              Он склонил к ней лицо, почувствовал тепло её кожи, вдохнул истому и запах сгоревшей свечи.              Драко коснулся губами того места, на которое так долго смотрел, о котором так страстно мечтал. Он почувствовал, как она вздрогнула, прижавшись к нему, и увидел, как её тихое прерывистое дыхание растаяло на холодном стекле.              Он поцеловал её в шею. Под его губами промелькнуло воспоминание о ночи в саду — нежность лепестков роз.              Малфой ухватился за оконную раму второй рукой. Ведьма оказалась в восхитительной ловушке его объятий. Теперь она никуда не денется.              Не то чтобы она хотела убежать. Грейнджер прижалась к нему, её голова покоилась у него на плече, её задница — которую он часто представлял, но ещё ни разу не чувствовал — прильнула к его паху. Он положил на нее руку, сжал и ощутил, как она удивлённо вздрогнула.              Драко снова поцеловал её в шею, затем двинулся — восхитительно, восхитительно — вверх, прямо под ушко. Оттуда он мог смотреть вниз и видеть её ключицы и округлость грудей — их точную форму, и, да, пики сосков под шёлком, тонкую полоску тени там, где её груди прикасались друг к другу, и биение пульса в ложбинке между ключицами. Пока ещё недостаточно быстрое, чтобы отдаваться эхом на его безымянном пальце, но уже трепетавшее там, под кожей, и если бы он повернул её к себе, то почувствовал его под своими губами.              Он не знал, что делать дальше… он точно знал, что делать дальше… он не знал, стоит ли ему это делать… он знал, что не стоит… он был насквозь пропитан эндорфинами, одурманен её кожей, его сердце бешено колотилось, а разум тонул в тумане…              Она вздохнула и придвинулась к Драко ещё ближе, её задница прижалась к нему. Его твёрдость была очевидна. Он толкнулся в Грейнджер, из глубины её горла вырвался довольный стон, но они не должны были… не должны были.              Она подняла руку и просунула пальцы под лямку подтяжки на его плече. Он обнял её за талию и притянул к себе, покрывая грубыми поцелуями её затылок, а поцелуями, которые больше напоминали укусы — плечо. Её дрожь и судорожный вздох были самыми сладостными на свете. Другую руку Грейнджер закинула за голову, запустив пальцы в его волосы, и потёрлась о его возбуждённый член. Настала очередь Драко сдерживать судорожный вздох.              — Мне, блять, снова четырнадцать, и я собираюсь кончить в штаны, если ты продолжишь в том же духе, — пробормотал он ей в шею.              Грейнджер издала хриплый стон и снова прижалась задницей к его члену.       — Я… боже… но мы… мы действительно…              — Не должны? — процедил Драко сквозь зубы.              — Нет. Не должны.              — Мы не должны, — повторил Драко, ненавидя себя. — Я думаю, это было бы… благоразумно.              — Я не хочу быть благоразумной. Я хочу быть глупой.              — Ты — Грейнджер. Это оксюморон.              Она убрала руку с его волос… ужасно.              — Ты прав. Я… я не знаю, что на меня нашло…              (Во всяком случае, не Драко, а жаль.)              — Мы находимся в эпицентре грёбаного возрождения оборотней, — сказала Грейнджер.       — Да.       — Они активно пытаются меня убить.       — Да.              — Сегодня меня в буквальном смысле похитили.              — Да.              — Я тружусь над самым интеллектуально требовательным проектом из всех, что у меня когда-либо были, и, возможно, самым сложным из всех, над которыми я когда-либо буду работать.              — Да.              — У меня нет ни одной свободной клетки мозга… У меня нет никаких дополнительных умственных способностей, которые я могла бы посвятить чему–то ещё…              — Да. Конечно. Мы не должны усугублять и без того непростую ситуацию.              — Да, — согласилась Грейнджер. — Это может всё… существенно усложнить.              — Да.       — Так что… мы не должны.              — Мы не должны.              Грейнджер застонала, уткнувшись в ладони.       — Что со мной не так…              — Скажи мне, когда разберёшься, — попросил Драко. — Я страдаю от того же… недуга.       — Мой предварительный диагноз — безудержный идиотизм. — Грейнджер по-прежнему тяжело дышала. — Точно. Хорошо. Всё в порядке. Это был сон, ничего этого не было.              — Отлично. Я никогда в жизни не чувствовал себя более бодрым, но ладно.       — Ты спишь, как и я.              — Отлично. Ничего этого не было.       Раздалось приглушённое мяуканье.              Чёртов кот наконец-то счёл нужным вернуться в дом. Он сидел за дверью на террасу и пристально глядел на них.              Драко задался вопросом, как много он успел увидеть.              Они с Грейнджер отступили друг от друга. Новая дистанция показалась ему жестокой и холодной.              Член Драко прослезился во всех смыслах этого слова.              Грейнджер впустила кота. Её лицо раскраснелось, а зрачки расширились и потемнели.              Она вышла из комнаты, не оглянувшись.              Драко повернулся, чтобы уйти, но вдруг замер. Среди привычного запаха сгоревшей свечи, который обычно сопровождал Грейнджер, безошибочно угадывался аромат женского возбуждения.       Драко отправился грешить.

~

      Закрыв дверь своей спальни, он прислонился к ней, расстегнул ширинку и высвободил свой многострадальный член. Они были ближе, чем когда-либо прежде, и вызванные Грейнджер эндорфины в его крови делали фантазию такой лёгкой, такой достижимой — он чувствовал её запах, он знал, как она пахнет, когда мокрая.       Сцену внизу было легко дорисовать в воображении — он представил, как разворачивает ведьму к себе, приподнимает так, чтобы она села на подоконник, и спускает бретельки пеньюара с плеч, чтобы её прелестные сиськи, наконец, оказались прямо перед ним. Его рот полностью занят ими: от нежной нижней части вверх к соскам, дразнившим его сквозь шёлк. Драко ласкает их языком и кончиками пальцев. Ведьма облокачивается на оконную раму, приподнимает подол пеньюара и предлагает ему себя, мокрую, а он принимает это угощение поцелуями, затем языком и пальцами. Сначала в медленном темпе, а затем всё быстрее. Он хочет попробовать на вкус то место, откуда исходило её возбуждение, он хочет, чтобы оно растеклось по его подбородку. Вот он находит нужный угол, который ей нравится больше всего, и она выдыхает какие–то указания — «не останавливайся» или «да», и он чувствует, как она пульсирует и сжимается под его ртом и вокруг пальцев.              Нарисованная воображением картина подтолкнула Драко к краю. Он выдохнул и в последний раз провёл рукой по своему члену, и оргазм настиг его одним, двумя, тремя, четырьмя толчками.              Несколько миллионов наследников Малфоев брызнули на пол.              Упс.              Сердце бешено колотилось. Драко пытался восстановить контроль над своим дыханием.              В кольце пульсировало эхо сердцебиения.              Её.              Он был не единственным грешником в ту ночь.