Dime Adiós

      Весь вечер так и прошёл неловко, будто бы скомкано. Антонио чувствовал, как был угнетён его друг. И постепенно и тот страх, который ощутил испанец, пока возвращался домой, и то негодование, которое нахлынуло мигом, стоило Карьедо увидеть Альвеса, — всё это исчезло, будто и не возникало никогда в сердце. Потому что, несмотря на все недостатки, Афонсу всё ещё оставался человеком, из плоти и крови, со своими переживаниями и эмоциями… а также со своей особенной жизнью, в которую он уходил каждый раз, как переступал порог квартиры и отправлялся неизвестно куда.       Антонио хотел утешить португальца хотя бы для того, чтобы не дать ему упасть духом. Испанец повидал немало людей, раздавленных, растерзанных в клочья войной: людей, которым в один момент стало уже нечего терять. Никто из них не сказал бы по доброй воле, что пережил, но глаза, полные боли, поведали бы всё сами. Афонсу напоминал именного такого человека.       По комнатам разошлись рано. Карьедо долго не мог уснуть: мысли кружили в голове, словно беспокойные птицы над штормящим морем. В кромешной темноте он рассматривал трещину на потолке и неосознанно хмурился. Испанец пытался найти ответы на ставшие привычными «почему» и «зачем». Раньше такие размышления не приводили ни к чему толковому, потому что Антонио то и дело отвлекался, уходил от темы и в итоге возвращался к тому, с чего начинал. Но теперь всё было иначе.       Если бы Афонсу тогда не встретил испанца в трамвае, одному Богу известно, что стало бы с ними двумя. Они оба остались бы одни в этом страшном мире, где нет никакой гарантии на то, что будет завтра. Но что-то подтолкнуло их друг к другу. И тогда Альвес просто взял и зацепился за то, за что смог: увидев кого-то, кого посчитал похожим на себя, тут же повёл его за собой. Первое время Карьедо думал, что это просто наивность и доброжелательность португальца, но теперь Антонио понял, что было в этой ситуации что-то не так. Афонсу во всём искал выгоду, такой уж он человек, но какая может быть выгода оттого, чтобы поселить с собой незнакомца? Только сейчас испанец подумал о том, что то мог быть доведённый до крайности страх одиночества.       С другой стороны, Тонио прекрасно понимал на личном опыте, откуда мог возникнуть такой страх: это от потери кого-то близкого... Нет, не просто близкого человека, а родного. И если рассказы Афонсу о семье правдивы, то португалец до сих пор не отошёл от произошедшего до конца и потому стал искать кого-то, кем можно было быстро заменить утраченное. Чтобы не сойти с ума в четырёх стенах, где с многочисленных фотографий на тебя смотрят люди, которых больше нет. Не удивительно, что Альвес долго не возвращался в родной дом. Кстати… почему мужчина тогда до сих пор не снял все эти фото?       В эти дни португальцу нужен был человек терпеливый, не требующий многого, готовый выслушать и поддержать в любое время, потому что всегда был бы рядом — именно таким и был Тонио, идеальная кандидатура для «друга», удобного для Альвеса. Антонио мог бы пошутить, что практически стал питомцем с особыми привилегиями. «Вот квартира — живи, вот еда — ешь, вот кровать — спи; развлекай меня своим присутствием, а я буду выводить тебя на прогулку два раза в день и, может быть, ласково поглажу, если будешь хорошим мальчиком». Только вот португалец нового друга тащить на своём горбу уже изначально не собирался.       Кстати… он ведь что-то говорил о том, что нашёл для Антонио работу… верно? Был бы испанец моложе, он бы взбунтовался, что какой-то едва знакомый человек решает за него важнейшие жизненные вопросы, даже лично с Карьедо не советуясь. Он ушёл бы, захлопнув за собой дверь, заявляя, что сделает всё сам, в одиночку. Но теперь, после стольких событий, что остались позади, Антонио хотел покоя, и пока Афонсу щедр, надо просто пользоваться этим. А потом… день за днём и, может быть, вскоре родная Испания снова примет Карьедо в свои горячие объятия. Тем более… Альвес даже в чём-то нравился Тонио, как человек. Когда не смотрел на испанца таким страшным взглядом, естественно.       Антонио уснул к полуночи, всё так же лёжа на спине и сложив на груди руки. Обычно ему снились яркие, живые сны, где постоянно надо было куда-то двигаться и бежать, но, в отличие от реальности, Карьедо здесь бежал без тревоги, а скорее с азартом и энтузиазмом, словно гнался за мечтой, которая ждала его где-то впереди. Но в ту ночь на ум пришло что-то иное.       Испанец стоял посреди бескрайнего поля алых гвоздик. Лёгкий ветерок трепал их лепестки, а вместе с ними — и кудри мужчины. Карьедо не слышал абсолютно никаких звуков: птиц, животных, людей, — лишь шум ветра и шорох цветов. Над головой распростёрлось пастельно-голубое небо с прозрачными облаками, а солнце зависло над горизонтом, словно вот-вот должно было сесть, но время будто остановилось, и оттого создавалось такое впечатление, будто весь этот странный мир в коем-то роде замер. С одной стороны, такая обстановка успокаивала, расслабляла, но с другой — наоборот тревожила.       Постояв так пару мгновений, Антонио обернулся, и лёгкая ухмылка, что была ранее на губах испанца, мигом спала. Там, вдалеке, не было ничего, лишь голая, выжженная земля, на которой лежал пепел. От чёрных кучек этого пепла вверх клубами поднимался дым и запах доносился какой-то зловонный, будто бы не трава там горела, а чья-то кровь и плоть. Карьедо от таких ассоциаций поёжился и зажмурил глаза. Он пару раз мотнул головой, пытаясь проснуться, — чаще всего получалось сразу, — но что-то не дало ему сделать этого… Или, если быть точнее, «кто-то», а не «что-то».       Спину холодком обдало, словно там сзади теперь стоял человек. От подобного ощущения вновь захлестнула тревога. Антонио вжал голову в плечи и медленно, с опаской развернулся обратно. Но его хмурые брови быстро разгладились, стоило заприметить знакомую улыбку и эти извечно печальные глаза.       Конечно, Альвес, кто же ещё. Афонсу стоял поодаль от испанца абсолютно расслабленным, его распущенные волнистые волосы развевались на ветру. Когда Карьедо опустил взгляд, он увидел, что там, вдали, где был португалец, вместо гвоздик во всю цвели кустарники лаванды. Антонио даже сделал два осторожных шага вперёд, и тогда его нос уловил знакомый цветочный аромат, который никогда испанцу не был по нраву, но в тот момент показался таким… успокаивающим?       Взгляд Альвеса так и звал нового друга подойти ближе, но вот тело не показывало этого совершенно никак. Португалец ни на полметра не сдвинулся. Это насторожило испанца. И потому и он сам замер и более не пытался приблизиться.       Но… им всё ещё было комфортно стоять так, — далеко.       Антонио даже представить не смог, сколько времени они неотрывно друг на друга глядели, когда внезапно ощутил на своём плече чужую горячую ладонь. И вот она уже оказалась настоящей, потому что в следующий же миг Карьедо распахнул глаза и увидел перед собой теперь уже реального Афонсу, — не такого, каким он был во сне.       Он сидел рядом и смотрел в лицо испанца. Взгляд Альвеса был ещё заспанным, но уже уставшим, словно мужчина за всю ночь так и не прилёг ни на минуточку. Хотя Карьедо не удивился бы, если бы это оказалось правдой: вполне могло.       — Bom dia, — уже в привычной спокойной манере произнёс португалец, слегка потрепав друга за плечо. — Вставай. Уже пора. Если бы я был на твоём месте, то не хотел бы опоздать на первый рабочий день. На первый рабочий день? Ах да, точно… Антонио тяжко вздохнул, вновь закрывая глаза и лениво потягиваясь. Вот о чём он благополучно вчера забыл, и теперь за это расплачивался. Испанец закрыл лицо руками и тихо измученно простонал. Ему не хотелось никуда идти и было откровенно лень. Только сейчас мужчина осознал горькую правду, что за последние годы своей бродячей жизни, вдобавок втянутой в запутанные политические игры, он совсем разучился работать как нормальный человек в мирное время.       — Не унывай. Всё не так плохо, — португалец сдержал смешок при виде такой реакции друга и ласково погладил его по руке. — Ты привыкнешь.       — Мне бы хоть знать, куда идти надо и что делать, — послышался недовольный ответ. Афонсу тут же нахмурился:       — Разве я не сказал тебе? Он получил лишь краткое «нет». Португалец понятливо кивнул, поднялся с чужой постели и направился к двери.       — Тогда расскажу по пути. На самом деле, не такая уж и сложная работёнка. Возможно, тебе даже понравится. Альвес вышел из комнаты, оставив после себя лишь интригу и слабый запах табака. Почему для него всегда так сложно сказать всё сразу как есть?       Испанец приподнялся на локтях, тяжко вздыхая в последний раз, прежде чем окончательно покинуть постель. Стараясь побыстрее избавиться от удручающей хандры, мужчина вдруг понял, что уже даже начал привыкать к тому, что Афонсу будит его по утрам. Было в этом что-то очень душевное. Семейное даже… Карьедо всегда думал, что в семье именно так и начинается утро. Он и сам не знал, почему у него когда-то сложилось такое мнение, но, что любопытно, оно не менялось.       Антонио постарался умыться и одеться быстрее, чтобы никому никого не пришлось ждать. Когда с подготовкой было закончено, испанец вышел в кухню в поисках португальца, но его там не оказалось. Не было его и на балконе. Оставалось лишь последнее возможное место.       Дверь в спальню была прикрыта, но за ней можно было отчётливо услышать шорох от перелистывания страниц. Карьедо замер около неё, прислушиваясь, и только спустя минуту решился осторожно постучать, а после — украдкой заглянуть в комнату.       Альвес сидел на кровати, просматривая альбом, который держал на собственных коленях. Этот альбом казался каким-то маленьким, грязным и потрёпанным, пыльным, но Афонсу с каким-то странным трепетом перебирал страницы и с благоговением рассматривал фотографии. Было очень сложно разглядеть, что же там на них. Испанец, набравшись смелости, открыл дверь полностью и переступил через порог, немного наигранно окликнув друга:       — Ах вот ты где, Афонсу! Я уже думал, ты заждался и ушёл без меня! Антонио улыбнулся, но в следующий же миг улыбка спала с его лица: внезапное появление Карьедо вырвало португальца из его собственного мира. Альвес резко поднял голову и с силой захлопнул альбом, пустив вверх небольшое облачко пыли.       — Эм… Что-то не так, амиго? — испанец сделал робкий шажок назад; даже тон голоса мужчины стал в разы тише. Португалец глубоко вдохнул и шумно выдохнул, жмуря глаза.       — Нет, всё в порядке, — избегая чужого взгляда, он поднялся с кровати, и будто бы нарочно небрежно закинул альбом в ящик письменного стола, только после этого взглянув в сторону Карьедо, — Просто у вас, испанцев, есть странная манера разговаривать криком. Была в его словах определённая доля правды. Антонио усмехнулся с долей неловкости, пролепетав одними губами извинения.       — Идём. Нам и правда уже пора. Надень сегодня обувь поудобнее. — Афонсу вышел в коридор, оставив Карьедо наедине с мыслями. Тонио ещё пару секунд стоял неподвижно, пытаясь осознать произошедшее и предположить, что такого было в том альбоме, но затем, переосмыслив слова друга, резко обернулся и вышел следом.       — Но у меня же только одна пара! Альвес равнодушно отмахнулся:       — Тогда наденешь мою, разницы никакой. Лучше уж так, чем вообще никак. Стоит сказать, размер обуви у испанца и португальца действительно оказался один и тот же.

***

      Только по дороге Антонио понял, что забыл позавтракать. Когда его желудок противно заурчал от голода, испанец скривил лицо, что не осталось без внимания Альвеса.       — No me digas(1), Тонью, — в голосе португальца прозвучал упрёк, — Тебе уже двадцать пять лет, не пятнадцать, а ты даже не можешь правильно о себе позаботиться.       — И что с того? Будешь меня ругать за это, мамочка? — фыркнул с издёвкой Карьедо, надеясь хоть как-то задеть подобным выпадом Альвеса. Испанец мог стерпеть насмешки друга, — они даже бывали забавными иногда, стоит признать, — но вот когда Афонсу начинал так отчитывать Тонио, тому резко становилось не по себе. Потому приходилось пускать в ход какие угодно словесные приёмы, лишь бы португалец заткнулся.       Антонио думал, что в этот раз его миссия удалась, так как Афонсу действительно умолк. Но, не тут то было, потому что сразу затем Альвес прыснул со смеху, прикрывая рот рукой, чтобы не засмеяться в полный голос:       — Знаешь, Тонью, ты, конечно, парень смышлёный, — португальцу пришлось немного отдышаться, чтобы вновь заговорить нормально, — Но только рот у тебя без замка. Альвес мог умело ранить морально, и он делал это больно, но, по всей видимости, неосознанно для себя, — таков был его странный характер. Тонио тут же залился краской и отвернулся, надув губы. Он даже зашагал чуть быстрее, лишь бы не чувствовать на себе этого хитрого взгляда чужих зелёных глаз. План оказался максимально провальным.       В тот день было пасмурно и влажно, и небо над городом нависало так, будто вот-вот осело бы на улицах густым туманом. Хоть бы сегодня не было дождя… Антонио так и шёл вперёд, пряча руки в карманы брюк и чувствуя себя обиженным, пока в один момент Афонсу не схватил его под локоть, заставив резко остановиться.       — Мы вообще-то пришли. Я пытался тебе сказать, но ты меня не слушал. Альвес кивнул на рядом стоящее здание. Карьедо проследил за чужим взглядом и затем в неверии нахмурился.       — Почтовое отделение? Серьёзно?       — Не нравится? Испанец не знал, что и сказать. С одной стороны, это далеко не худшее, что можно было предложить, но вот с другой… Антонио пока пробыл в Лиссабоне всего-то пару дней, и не то что в улицах ещё не разбирался, он не разбирался в картах. И Альвес должен был прекрасно это помнить. Оттого происходящее начало казаться Карьедо одной большой и злой шуткой.       — Как хочешь. Можешь пойти в порт таскать грузы на доках. Или потрошить рыбу на рынке. Или можешь податься в прачки. О, ну, конечно, как я мог забыть про работу на каком-нибудь заводе поблизости, там тебе тоже будут рады. Мне кажется, рано ещё нос воротить. Как думаешь? Сквозь голос Альвеса так и сочилась язвительность. Сжав руки в кулаки, испанец глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Ему казалось, что из его ушей вот-вот повалил бы пар от злости и раздражения. Но было одно «но»: Афонсу прав. И данный факт заставил Карьедо стиснуть зубы и покорно молчать.       — Не глупи, — прозвучало неожиданно тихо и мягко над ухом Тонио, — Хотя бы попробуй. Португалец бережно приобнял друга со спины одной рукой и погладил его по плечу, — точно так же ласково, как и с утра. На удивление, этот жест неплохо справлялся с тем, чтобы усмирять гнев испанца. Они простояли так всего пару минут, не больше, но Карьедо казалось, что прошло уже несколько часов, когда он наконец решился сказать хоть что-нибудь.       — Ладно, — прошептал Антонио, чувствуя, как опускаются его собственные плечи и расслабляются ладони.       Разве у него когда-либо был выбор? Нет. Так с чего бы этому выбору появиться сейчас? Проще уже плыть по течению и дать кому-то более разумному контролировать пущенную на самотёк жизнь.       — Вот и умница, — Альвес отстранился и пока ещё неспешно пошёл дальше по улице, — Не забудь сказать, что это я тебя прислал. Встретимся вечером, Тонью. Enhorabuena(2)! Он напоследок отсалютовал другу, прежде чем ускорить шаг и вскоре полностью скрыться из виду.       Оставшись в одиночестве, Антонио почувствовал странную пустоту внутри и всем телом содрогнулся, словно его обдало потоком холодного ветра. Испанец понял, что морально ещё не был готов для того, чтобы самостоятельно договариваться по поводу работы. Ему не хватало уверенности в себе и смелости, а уже нужно было брать себя в руки и толкать через силу, чтобы войти наконец в эту чёртову дверь, на которую Карьедо пялился с наитупейшим лицом, как казалось мужчине тогда. Но ничего сделать уже было нельзя, надо было идти. Собравшись с силами, Антонио вытер вспотевшие руки о ткань штанов и, сделав глубокий вдох, наконец переступил порог почтового отделения.

***

      Тем вечером Альвес возвращался домой куда позднее обычного. Мужчина шёл быстро, вжав голову в плечи. Одна рука его была сжата в кулак в кармане брюк, другая держала сигарету. Взгляд португальца бегал по брусчатке под ногами, но совершенно не следил за дорогой, отчего Афонсу чуть не врезался в парочку прохожих по пути. Настроение было ещё более скверным, чем вчера, хотя казалось — куда уж хуже. И была тому причина: обстановка в мире медленно, но верно накалялась.       Альвес не читал газет и не слушал новости по радио, даже чтобы узнать погоду. Он вообще старался оградить себя от всего, что происходило вокруг. Если образно, добровольно погрузил себя на дно стакана, чтобы лишь приглушённо слышать звуки мира. В коей-то степени, он делал то, что пытался делать Антонио, но более успешно. Хотя всё равно полностью оградиться не представлялось никакой возможности. До его ушей всё равно доходили и слухи и реальные факты, чтобы появилось достаточное основание предположить, что вскоре мир изменится навсегда и никогда больше не будет таким, как раньше.       Дождь всё-таки пошёл. Португалец даже не мог ничем прикрыться, его лёгкая куртка намокла уже спустя пять минут. Но усталость в теле была настолько ужасна, что проще было дойти до дома и промокнуть, нежели отсидеться где-либо. Когда он наконец смог добраться до дома и уже в предвкушении встал у двери, Альвес вдруг понял: ключей в карманах брюк не было. Не было их и в сумке и в карманах куртки тоже, сколько бы не шарился в своих вещах Афонсу.       — Mierda(3), — прошептал португалец, нахмурившись и цокнув языком, когда наконец оставил тщетные попытки что-либо отыскать. Он прислонился спиной к стене и сложил руки на груди, думая, что делать дальше.       Хотя погодите, может Антонио уже успел вернуться раньше него? С воодушевлением мужчина тут же вернулся к двери и громко постучал, понимая, что если Карьедо и был дома, то наверняка спал после трудного дня: в квартире было слишком тихо. Но только вот никто не ответил. И после второй попытки тоже.       У Афонсу не осталось сил даже выругнуться. Он не знал, что и предпринять. Нужен был перерыв, после которого можно было бы собраться и подумать логически. Доставая дрожащими руками пачку сигарет, чудом не промокшую в сумке, и зажигалку, мужчина сел на ступени лестничной клетки и снова закурил. И только сейчас, в полной тишине, он вдруг понял, что на этом этаже жилой осталась только его квартира. Если представлять примерно, на часах должна была бы как раз настать пора ужина, а за ужином люди активно беседуют или хотя бы гремят посудой, но в тот момент не было слышно совершенно ничего.       Теперь-то португалец начал вспоминать: в одной из квартир раньше жила милая пожилая сеньора, которая всегда угощала братьев и сестёр Альвес домашней выпечкой и сладким, пусть многие из них на тот момент уже были взрослыми юношами и девушками. На выходных к ней обычно приезжали её собственные дети, а потом уже и внуки, но затем… случилось «что-то», о чём Афонсу так никогда и не узнал, и старушка осталась в одиночестве. В последний раз он заходил к соседке сразу после смерти матери. А когда покидал родной дом, и самой сеньоры уже не стало.       Что же по поводу другой квартиры, то её жильцы почему-то постоянно менялись. Приезжали и уезжали уже спустя год. В основном это были женатые парочки, ещё совсем молодые и не очень-то при деньгах. Наверное все они просто снимали эту квартирку на неопределённый срок, как самый дешёвый вариант, а потом перебирались в другое место. Настоящего же владельца никто из семьи Альвес никогда не видел.       В опустевших комнатах квартир ещё остались личные вещи, книги, одежда, обувь, посуда, мебель, картины, фотографии, — всё, что принадлежало жильцам. Наверняка теперь это всё пахло старостью и сыростью, медленно гнило и покрывалось плесенью. Примерно то же могло случиться и с пустующим семейным гнёздышком Альвесов, если бы Афонсу не решил вернуться.       Португалец слабо улыбнулся, чувствуя, как по его щеке бежит скупая слеза. Быть постоянно окружённым событиями прошлого — нелегко. Одно внезапное воспоминание, — и он уже погружался в чувство тоски по тем временам, когда всё было хорошо. Когда братья не были упрямыми баранами, а сёстры — легкомысленными дурами. И когда мама была жива…       Мужчина прикрыл глаза и облокотился о лестничные перила. Его постепенно клонило в сон. Но внезапно входная дверь в подъезд громко хлопнула, заставив Афонсу вздрогнуть, а затем послышались тяжёлые, чавкающие явно от влаги шаги. Карьедо замер перед устроившимся на ступенях другом в самом ужасном виде, который только мог быть: испанец промок настолько, что вода с него текла ручьями. Мужчина чуть ли не задыхался, щёки его были ярко-красного оттенка, а сердцебиение можно было слышать даже с того места, где сидел Альвес. А ещё у испанца дрожали ноги.       — Как твой день? — хрипло спросил Афонсу и закашлялся, зажимая рот рукой. Он, сам того не замечая, выкурил где-то пять сигарет за раз, одну за одной, и теперь ощущал, как к горлу постепенно подступала тошнота, но старался это скрыть. Раньше бывало, что он выкуривал за раз и больше, но видимо португалец успел уже отвыкнуть от такого количества никотина. Антонио молча приземлился рядом, пытаясь восстановить дыхание и успокоиться. Ещё где-то минуту он молчал, прежде чем наконец ответил:       — Я дважды потерялся, стёр в кровь ноги, так и не поел. — Карьедо говорил на удивление тихо, медленно и делал паузы между словами. — Меня заставили работать после смены. А ещё я испортил твои ботинки. Так получилось. Прости… Альвес почувствовал где-то в груди резкий укол жалости, стыда и вины за случившееся: это ведь он заставил Тонио попробовать.       — Не извиняйся. Может, это и в правду оказалась работа не для тебя. — португалец опустил потяжелевшую руку на плечо друга, — Попробуем найти что-то ещё. В ответ он услышал язвительный смешок, а сразу затем — шёпот:       — Кому вообще будет нужен такой идиот? — Антонио убрал чужую руку, прилёг спиной на ступени и заговорил громче, — Не утруждай себя, амиго. Я привыкну. Я обещаю. Мне просто нужно немного времени… Кажется, сегодня новый начальник не стал церемониться и слишком жёстко объяснил испанцу, где ему на самом деле место, когда оценил работу новичка за первый день. Понятливо кивая, Альвес уже мысленно поставил себе цель поговорить с руководством того отделения.       — А почему мы вообще здесь сидим? — внезапно задал вопрос Карьедо, чуть приподнимая голову.       — Я потерял ключи. — честно ответил Афонсу, потирая пальцем ноющий от подступившей головной боли висок. — Боюсь, сегодня мы ночуем прямо здесь. Я поищу их завтра на работе, но не обещаю, что найду. Португалец слабо ухмыльнулся, словно посмеялся над самим собой, и закрыл глаза, пытаясь заставить себя придумать хоть какой-нибудь выход из данной ситуации.       — Но… ключи у меня, — после недолгого молчания вдруг сказал Тонио, даже как-то приободрившись, — Ты дал мне их сразу, как мы вышли с утра. Вот они. Испанец достал связку из кармана брюк и незамедлительно передал в руки друга. Всё же хозяином здесь был именно Альвес, а раз так, то ему и открывать. Португалец посмотрел на неё будто бы с неверием, а затем выдохнул с нахлынувшим облегчением. Он запрокинул назад голову и в странном блаженстве расслабился на минутку, прежде чем поднялся, уже в который раз подошёл к двери и наконец открыл её. Без лишних слов мужчина тут же скрылся где-то в глубине квартиры. Антонио зашёл сразу после друга, но тут же остановился, — с испанца до сих пор ручьями текла вода.       — Афонсу? — позвал Карьедо, не зная, что и предпринять, чтобы не испачкать и не залить грязью всё вокруг, — У меня тут… проблемка. Поможешь? Пожалуйста? Альвес выглянул из ванной комнаты и кивнул головой, подзывая друга к себе:       — Иди сюда, Тонью. Только сними обувь, для начала. Антонио тут же разулся, в который раз мысленно подмечая то, в каком ужасном виде ему приходится возвращать одолженную утром пару ботинок, и прошёл в ванную. И замер сразу, как переступил через порог, немного сбитый с толку увиденной картиной: португалец стоял в одном нижнем белье и старательно выжимал над раковиной куртку. Даже не поворачиваясь к испанцу, он хрипло проговорил:       — На дне ванны стоят два таза. Скинь всё туда. В один — светлое, в другой — темное. Я займусь этим потом. Карьедо кивнул и принялся расстёгивать пуговицы на рубашке, при этом стараясь усмирить своё любопытство. Это был первый раз, когда Афонсу был раздет перед ним. Тонио всегда было всё равно на то как выглядели его собеседники, особенно если то были мужчины, но рядом с португальцем что-то вдруг переменилось в беспокойной голове, отчего Карьедо вдруг стало до жути интересно поглазеть на друга. Может, всё дело в таинственности того образа, который так старательно поддерживал Афонсу? Антонио по-прежнему многого о нём не знал, поэтому неосознанно начал ценить каждую новую крупицу информации.       Испанец поначалу честно пытался не смотреть на Альвеса в открытую, но потом окончательно сдался: чужое тело привлекало сильнее, чем что-либо в этой комнате. Португалец оказался крепче, чем считал Антонио раньше, хотя куда важнее было то, что кое-где на его теле виднелись особые шрамы, — не длинные и не короткие линии, а светлые крупные точки. Испанец удержал себя от того, чтобы нервно сглотнуть: он прекрасно знал, как люди получают такие, но при этом всё равно спросил, пересилив свой минутный страх:       — Афонсу… — неуверенно начал Карьедо, не отводя растерянный, но всё ещё изучающий взгляд, — Скажи… Ты когда-нибудь попадал под обстрелы? Антонио был готов к тому, что Альвес ему не ответит или переведёт тему, как то и происходило всегда, когда испанец задавал вопросы о чужом прошлом. Но тот вечер был полон необычного.       — Было дело, да. — без лишних раздумий ответил португалец и в последний раз встряхнул отжатую куртку, после чего сразу посмотрел на Карьедо, — И кажется, попал ещё раз прямо сейчас, учитывая, как сильно ты прожигаешь меня взглядом последние пять минут. Всё произошло настолько быстро, что Тонио только сильнее растерялся, чувствуя себя загнанным в угол. От внезапного замечания испанец вздрогнул и отвернул голову, смутившись:       — Как ты это… ? У него даже совести закончить фразу не хватило. Благо, что Альвесу не надо было лишних разъяснений.       — Ты кое о чём забыл. — Альвес постукал по чему-то стеклянному над раковиной, заставив испанца посмотреть… и смутиться только сильнее.       «Точно… Зеркало…».       Больше комментариев не понадобилось. Афонсу вышел, оставив Тонио одного в полнейшем замешательстве. Казалось бы, ничего необычного не случилось, но Карьедо чувствовал себя весьма пристыженным и даже может быть самую малость униженным. Чтобы не думать о произошедшем, испанец как можно быстрее скинул с себя оставшуюся мокрую одежду и разложил по тазам, прежде чем ушёл на кухню.       Свет включен не был. Португалец стоял в балконном проёме, опираясь на него спиной, и смотрел на затянутое тучами небо. Где-то вдали прозвучали устрашающие раскаты грома. Было в этом всём что-то очень нагнетающее.       — Будешь ужинать? — спросил Карьедо, пытаясь найти что-нибудь, из чего быстро можно было бы сварганить что-нибудь съестное. Он очень не хотел обсуждать произошедшее минутами ранее и потому сразу решил задать новую тему разговора.       — Нет, — на выдохе произнёс Альвес, — Не в аппетите сегодня. В скрещенных на груди руках ничего не было. Афонсу всё ещё немного тошнило после прошлой дозы никотина и голова по-прежнему болела. Он устал. Но покоя найти тоже не мог.       — Что-то случилось? — поинтересовался Тонио, включая небольшую лампу над плитой и зажигая газ. В ответ не послышалось ничего, кроме нового раската грома за окном. Карьедо украдкой взглянул на португальца и спросил уже гораздо тише, — Плохие новости, да?       — Германия заняла часть Чехословакии. — произнёс Альвес абсолютно без эмоций. — На законных основаниях. После этих слов вновь стало тихо. Антонио сдержал нервный вздох и, отвернувшись от друга, поставил сковородку на плиту. Испанцу, голодному и измождённому работой, к удивлению постепенно стало всё меньше хотеться есть. Когда молчание уж больно затянулось, он всё же не выдержал:       — И… что это значит для нас? — продолжил Карьедо, разбивая на сковороду парочку яиц. Афонсу тяжко и будто бы раздражённо вздохнул, пробурчав:       — Ты сам прекрасно знаешь. Тонио хмыкнул; ему не нравилось то, как Альвес уходил от ответа именно тогда, когда ответ был жизненно важен.       — Нет, — возразил испанец спокойно, — Не знаю. Скажи. Португалец сдался. В этот раз Антонио победил. А победителю полагается награда в виде правды.       — Немцы уже заняли Рейнскую зону, присоединили к своим территориям Австрию, а теперь ещё и Судетскую область. Они наращивают боевую мощь. И если до этого был хоть какой-то шанс, что хоть кто-то помешает им, то теперь — нет. Им только больше развязали руки… — Афонсу говорил так, будто у него стоял ком в горле. Сделав небольшую паузу, он слабо дрогнул и обнял себя руками, продолжая, — Не буду вдаваться в особые подробности заключённого договора, но скажу одно: мирно жить нам осталось не долго. Может быть год, может быть полгода, а может и три месяца. Грядёт новая глобальная война, и каждый знающий человек это понимает. Вот оно что… Теперь Карьедо действительно осознал, что произошло. А ведь возможно, он даже не успеет вернуться домой, в Испанию, как снова начнётся человеческая мясорубка. Антонио не знал, чего ждать. И Афонсу тоже не знал. Никто не знал.       — Тогда… что нам делать? — испанец дрожащими руками выключил газ и снял сковороду с конфорки, чтобы переложить яичницу на тарелку и поставить на стол.       — Жить. – ответил Альвес, — Надеяться. Верить… — прервавшись, он ненадолго задумался, а затем добавил, — И любить. Любить себя и жизнь, потому что лишиться её скоро станет проще, чем когда-либо. Португалец говорил так, будто знал, что скоро умрёт, и это искренне напугало Карьедо. Нет… не может же всё быть… «так». Не может же?       — Почему ты думаешь, что всё сложится так плохо? — испанец сделал пару шагов ближе к другу и положил ладонь ему на плечо.       — Антонио. — Альвес обернулся и посмотрел в чужие глаза тем самым взглядом, от которого каждый раз бежали по спине мурашки. — Я просто знаю. Голос португальца дрогнул так, будто он вот-вот бы заревел от безысходности, но в его виде не было ни намёка на слёзы. Их просто… не осталось больше: выплакал все до единой. Карьедо много людей повидал в своей жизни, пускай и ещё такой короткой, но он никогда ещё не встречал такого, как Афонсу.       — Я верю. Верю, что ты знаешь, — испанец кивнул и приобнял друга за плечи. — Но сейчас не время об этом думать. Ты устал. Пойди приляг.       Антонио заботился о нём. Честно и искренне. Карьедо даже не понял, когда начал так дорожить Альвесом, ведь они знакомы только четвёртый день. Это даже как-то глупо, наивно, по-детски, но испанец ничего не мог с собой поделать.       Афонсу знал — Антонио чувствовал.       Наверно, это их и связывало.       В чужих объятиях португалец расслабился и даже попытался улыбнуться уголками губ, пусть вышло так себе. Он понял, Карьедо был прав, отдых действительно не помешал бы.       — Тогда, — Альвес осторожно убрал с себя чужую руку и направился к выходу из кухни, напоследок обернувшись, — Доброй ночи, Тонью.       — Доброй, Афонсу, — ответил испанец, провожая друга. Как только португалец ушёл, Антонио медленно выдохнул и посмотрел на стол, — на тарелку с яичницей. Есть уже как-то и не хотелось вовсе… Словарик: 1. No me digas – да ладно тебе; не могу поверить 2. Enhorabuena – пожелание кому-то удачи в предстоящих делах; самый близкий перевод из привычного нам – «В добрый путь». При желании можно трактовать и как «Ну, с Богом» или как «Ни пуха, ни пера». 3. Mierda – дерьмо