Dime Adiós

      Утром Афонсу ушёл. Неизвестно, куда и зачем.       Проснувшись в гордом одиночестве к самому началу дневной сиесты, Антонио обошёл всю квартиру в поисках хозяина, но так ничего и не нашёл. Ни писем, ни записок, ничего. Карьедо не знал, как себя развлечь, но его любопытство привлекала каждая вещь, что могла хоть что-то рассказать об Альвесе.       Тогда-то испанец впервые и отважился переступить порог комнаты португальца, и в нос смельчаку сразу ударил запах табака. Похоже, Афонсу всё же не сдержал данного днём ранее обещания о том, что будет курить только на балконе… Ну или же владелец квартиры раньше слишком часто курил именно здесь. В основном всё было чисто, разве что стул у рабочего стола был завален одеждой, но из прочего — ничего, что могло бы показаться неопрятным. На стенах висела очередная порция фото с семьёй и с какими-то городскими и природными пейзажами. Кажется, Альвес раньше увлекался фотографией.       Единственное фото, которое вызвало сомнения, стояло на тумбочке рядом с кроватью. Полная женщина с длинными кудрявыми волосами, сидя в кресле, держала на руках младенца и улыбалась в камеру. На фотографии была аккуратная подпись — «Малыш Габриэль».       Габриэль… кто это? Хотя… португалец же говорил, что у него была большая семья. Скорее всего это, один из его братьев. Стало быть, эта женщина — сеньора Альвес. Антонио улыбнулся, подметив то, как Афонсу был похож на мать. Те же черты лица, пусть и более острые, такие же длинные волнистые волосы…       Может, если подумать, примерно так же могла выглядеть и мать Карьедо. От этой мысли с лица испанца пропала улыбка, и он отвернулся в непонятном смятении.       В углу комнаты стояла гитара. Выглядела она так, будто к ней не притрагивались лет десять, — покрыта толстенным слоем пыли. Антонио взял её в руки и отправился на кухню, так как там было больше всего солнечного света. Было время, когда ещё мальчишкой испанец играл на улицах Мадрида, собирая в шляпу монетки, или же пел серенады под окнами какой-нибудь красивой девчонки. Неплохо было бы вспомнить эти беззаботные деньки.       Стряхнув с инструмента пыль и сыграв парочку аккордов по памяти, Карьедо цокнул языком — расстроена. Так как занять себя было нечем, испанец кропотливо настраивал каждую струну, постоянно проверяя, пока наконец не достиг идеала, по своим меркам. Антонио начал играть с простого, постепенно подбирая мелодии всё сложнее и сложнее.       После этого пошли песни, но Карьедо никогда не пел в одиночестве, поэтому просто нашёптывал слова. И видимо вселенная решила устроить ему сюрприз, чтобы одному не было так грустно, потому что в один момент дверь прихожей распахнулась и затем с таким грохотом закрылась, что задрожали стены. Альвес пришёл не то, что раздражённым, — он был в гневе. Тяжёлой поступью португалец прошёл на кухню и, увидев Антонио с гитарой в руках, опустил голову, убийственным взглядом посмотрев на испанца исподлобья.       — Что-то случилось? — неуверенно спросил Карьедо, окончательно перестав играть.       — Ничего, что тебя бы касалось, — Афонсу хмыкнул и окинул взглядом кухню, — За весь день ничего не приготовил?       — Знаешь, после нашего вчерашнего опыта я не решился, — Антонио неловко усмехнулся, чувствуя накатывающую тревогу.       — А чем ты был занят? Весь день струны перебирал? — хозяин отвернулся, но его голос всё ещё звучал озлобленным, — И раз тебя в детстве не учили, нельзя брать чужие вещи без спроса. Оба мужчины замолчали. Карьедо чувствовал накатывающую обиду: это уже был не первый раз, когда Афонсу начинал отчитывать его, как провинившегося ребёнка. Но Антонио меньше всего хотел потерять крышу над головой, которая досталась ему так легко, так что испанцу оставалось только стиснуть зубы и сдержать тяжкий вздох. Тем временем Альвес принялся за готовку, что, по всей видимости, постепенно успокоило его.       — Умеешь петь, Тонью? — спросил Афонсу, не оборачиваясь.       — Умею. А что? — испанец с неохотой ответил, но даже и не сделал замечания по поводу искажения своего имени: смирился.       — Я наслышан о революционных песнях с твоей родины. Споёшь мне одну? Антонио сжал руки в кулаки и шумно сглотнул. Вспоминать те времена он точно не хотел.       — Представь себе, забыл все, до единой! Так что не могу…       — Представь себе, соврать мне – это худшее, что ты можешь сделать в данной ситуации, — слишком спокойный для таких фраз голос португальца заставлял Карьедо чувствовать себя только более тревожно. — Я просто хотел, чтобы ты напомнил мне… как же там пелось… — Афонсу тихо напел отрывок первой строчки: Si me quieres escribir … Если хочешь написать мне… Закусив кончик языка, Антонио опустил глаза в пол. Испанец действительно соврал: он знал чуть ли не все песни до единой. Особенно республиканские. Руки предательски обхватили гитару в привычном жесте, и с губ последовало робкое продолжение. Ya sabes mi paradero Уже знаешь ты, где мой пост — Ну же, не стесняйся, — Альвес почти что промурлыкал эти слова, действительно звуча расслабленным, будто от былого раздражения не осталось и следа. Карьедо снова, в очередной раз повёлся. Теперь он увереннее заиграл и запел громче. Si me quieres escribir Если хочешь написать мне Ya sabes mi paradero Уже знаешь ты, где мой пост En el frente de batalla Я на фронте Primera línea de fuego На первой линии огня Антонио помнил, как с гитарой в руках пел, сидя в закутке какой-нибудь кафешки, приспособленной под экстренный госпиталь и пункт помощи пострадавшим в забастовках и боях на улицах города, - просто одно из временных укрытий, где храбрецы зализывали свои раны, прежде чем снова хвататься за оружие. Задача Карьедо состояла лишь в том, чтобы поддерживать боевой дух солдат, больше ничего. Антонио не хотел вмешиваться в планы операций и брать в руки пушку, он знал, что не продержится долго. Но даже так он оказался втянут в дела одной из сторон. Si tú quieres comer bien Если хочешь есть хорошо Barato y de buena forma Дёшево и сытно En el frente de batalla На фронте Allí tienen una fonda Есть одна таверна Испанец сжал гитару в руках чуть крепче: он начал вспоминать всё, что происходило в последние годы. Он говорил, что хотел остаться в стороне и потому не смог сделать свой выбор. Но Карьедо соврал. В строю республиканцев он обрёл то, чего у него никогда не было ранее — семью, верных друзей и товарищей. И всех их Антонио потерял. Всех до единого. И именно поэтому он сбежал как трус, не способный постоять за себя в одиночку. En la entrada de la fonda На входе в таверну Hay un moro Mohamed Будет ждать тебя мавр Мухаммед Que te dice: “Pasa, pasa, Скажет он: «Входи, входи, Qué quieres para comer?” Чего желаешь отведать?» Антонио вспомнил то, что так долго старался забыть, — тот день, когда начал бояться самолётов в небе. Когда на улице стоял запах метала и гари, а к небу вместе с чёрным дымом взмывал гул из человеческих криков ужаса. Когда прекрасный городок Герника превратился в руины. Если бы грешной душе Карьедо после смерти уготовлен был Ад, Антонио мог поклясться, выглядел бы он именно так, как окружение испанца в тот день. Только огонь бы не прекратился никогда. А если бы и прекратился, то всё вскоре началось бы заново. Паника медленно накатывала с новой силой. El primer plato que dan На первое подадут тебе Son granadas moledoras Измельчённые гранаты* El segundo de metralla А на второе – шрапнель и осколочные снаряды Para recordar memorias Чтобы оживить твои воспоминания Оживить… воспоминания… Антонио отложил гитару, даже не доиграв остаток мелодии. Он понял, всё это на самом деле было не спроста. Что этот чёртов португалец опять задумал?       — Афонсу, — дыхание испанца дрожало, словно он готов был заплакать, — Зачем? Глаза заблестели от солёных капель, что вот-вот побежали бы по щекам Антонио, если бы он себя не сдерживал. Альвес сделал вид, будто бы не понял вопроса. Он спокойно вытер мокрые руки и обернулся к Карьедо, облокотившись спиной о столешницу.       — Одна песня, а ты уже плачешь, Тониньо**? Как быстро, — со лживым сожалением португалец вздохнул, натягивая улыбку.       — Зачем ты это делаешь?! Почему ты опять издеваешься надо мной?! — испанец ударил ладонью по подлокотнику дивана и резко поднялся на ноги. — Что ты хочешь от меня?! Скажи! Афонсу надул губы, перестав улыбаться, и опустил глаза в пол.       — Дай-ка подумать, — он прижал палец к губам и тихо промычал, после чего таким же холодным взглядом, как и ранее, посмотрел на Карьедо. — Потому что я хочу указать тебе на то, к чему ты должен стать безразличен.       — Что за чушь ты опять несёшь? — Антонио схватился за голову и перестал кричать: в голове была такая каша, что невозможно было что-либо разобрать.       — Ты говорил, что не выбирал сторону. Что ни к чему никогда не был причастен. — шаг за шагом Афонсу медленно стал подходить к испанцу, — И что же я вижу? Я вижу, как ты плачешь над песней республиканцев. Но ты ведь даже никогда не брал в руки оружие, не участвовал в боях. Тогда какое право ты имеешь проливать слёзы, когда это не твоя война?       — Это война моего народа! — сделав резкий шаг вперёд Карьедо оказался лицом к лицу с португальцем, не заметив, как опять повысил голос, — И ты ничего о ней не знаешь! И не можешь знать! Потому что никакая газета и никакая радиостанция тебе никогда не скажет правду! А вот я скажу! Я скажу, как там всё на самом деле! В следующий миг Антонио резко замолк, потому что из лёгких внезапно вышел весь воздух, а на уровне диафрагмы резко расползлась боль: получил удар локтем под дых. Карьедо попытался обхватить живот руками, зажмурив глаза, но был одним толчком повален обратно на диван.       — Дорогуша, ты забыл, где ты? — Афонсу склонился над телом испанца, с явной агрессией вцепившись в спинку, — Мне кажется, забыл. А у нас тут, между прочим, уже есть свой «вождь», в отличие от вас. Как это относится к тебе? А я скажу, как: если ты хоть кому-либо расскажешь о том, что ты принимал участие в революционных действиях на республиканской стороне, то какой-нибудь ублюдок сделает «звоночек» и твоя блядская жизнь закончится очень быстро и очень болезненно. На моём месте сейчас мог бы быть кто угодно, и ты мог выдать себя с поличным. Отныне любое напоминание о прошлом для тебя пустой звук, а любая песня – просто мелодия. И научись наконец врать: для тебя полезно будет. Понял? Антонио наконец сделал шумный глубокий вдох и кивнул с хриплым «Понял», что слетело с губ.       — Прекрасно. А теперь пора поесть. — Альвес поднялся и сделал пару шагов назад. — О, и я нашёл для тебя работёнку, завтра у тебя первый день. Если тебя устроит – останешься.       — Н-не нужно мне от тебя ничего, больной ублюдок, — просипел Карьедо, со всей злостью и негодованием смотря португальцу в лицо. Почти сразу после этого Антонио поднялся и направился прямиком к выходу из квартиры. Теперь уже испанец стал причиной того, что стены содрогнулись. Афонсу тяжко вздохнул и сел за стол, прикрыв ладонью лицо. Теперь, когда вся агрессия была вымещена на Карьедо, португалец понял, что перестарался. Изначально доброе намерение превратилось в конфликт.       — Не стоило мне так с ним… — прошептал Альвес, вытянув из кармана брюк пачку дешёвых сигарет.       Выгнать себя на улицу и подышать свежим воздухом скорее всего стало лучшим решением для Карьедо на тот момент. Полчаса быстрой ходьбы — и агрессии как не бывало! Разве что… спустя полчаса возвращаться ещё совсем не хотелось. Ноги привели Антонио к тому месту, которое показывал Афонсу ранее, — то, с красивой панорамой. В тот вечер было ветрено, и вскоре испанцу пришлось уйти, потому что он почувствовал, как стремительно замерзал. Но именно там Карьедо понял, что он… боялся? Да, наверно. Боялся того, что закрутилось вокруг него. Эта страна с её незнакомыми порядками, этот город, что казался не таким уж чужим, но при этом совсем не родным. Этот португалец с его странным поведением и желанием не то помочь другу, не то поиздеваться над ним… брр, только от одного воспоминания того холодного взгляда Альвеса у Антонио по спине шли мурашки.       Но что Афонсу хотел на самом деле? Оставалось только гадать.       Карьедо не мог отрицать того факта, что всё сказанное португальцем на кухне было правдой и что испанцу следовало быть на чеку и помалкивать о своём прошлом, но то, в какой жёсткой манере это было преподнесено, Антонио совершенно не радовало. Может, стоит спросить Альвеса, в чём именно дело, когда всё немного уляжется?       Испанец вернулся только тогда, когда за окном потемнело. Голодным и продрогшим. Мужчина прошёл на кухню как можно тише и подкрался к плите. Заглянув под крышку сковороды, он тихо выдохнул с облегчением, — хозяин любезно оставил половину от того, что приготовил, несмотря на то, что его новый сосед ушёл со словами «мне ничего от тебя не надо».       Антонио поставил сковородку на стол и сел есть в темноте, даже не удосужившись включить свет или взять тарелку. В квартире было подозрительно тихо, но Карьедо почти на 100% был уверен в том, что Альвес находился в своей комнате, и именно поэтому испанцу не хотелось наделать лишнего шума. И, видимо, какое-то время эти меры предосторожности работали, но в последний момент, когда Антонио уже почти доел свою порцию, переключатель вдруг щёлкнул и люстра над головой Карьедо зажглась.       Увидев то, в каком виде ел сосед, хозяин, привалившись боком к дверному косяку, искренне рассмеялся, чем вызывал у испанца приступ смущения и негодования.       — Вкусно? — спросил Афонсу, сложив руки на груди. Антонио молча кивнул, стирая с уголков рта остатки соуса. Карьедо всё ещё был обижен на португальца и не горел желанием разговаривать с ним, но… придётся. Только спустя пару мгновений, собравшись с мыслями, сосед наконец осмелился посмотреть в лицо хозяина… и увидел то, чего не ожидал. Заметив, как вздёрнулись в удивлении брови Карьедо, Альвес неловко отвёл взгляд и перестал улыбаться.       — Что с тобой? — поинтересовался испанец, отодвинув от себя сковородку. Видок у Афонсу был не очень. Распущенные волосы лежали взлохмаченными локонами на плечах, рубашка была наполовину расстёгнута, глаза казались покрасневшими, а лицо немного припухшим от слёз.       — Да так, ничего. Всё в порядке, — Альвес отмахнулся, вновь натянув кривую улыбку, — И раз я здесь, я хотел бы изви—       — Афонсу, — прервал его Антонио, — я понимаю, что ты ещё не доверяешь мне. Но теперь мы живём вместе. Мы же… друзья, верно? Ты можешь рассказать мне, что происходит. Хотя бы частично. Португалец закусил губу и опустил взгляд в пол. Теперь казалось, что мужчина не сложил на груди руки, а обнимал себя, словно хотел защиты.       — Ты и правда хочешь знать?       — Я бы не спрашивал, если бы не хотел, — Антонио пожал плечами и придвинул стул, намекая Альвесу присесть. Хозяин шумно вздохнул и всё же уселся рядом.       — Сегодня, с разницей в 4 часа, по очереди забрали двух моих приятелей. Я не знаю, что с ними будет теперь, но я точно знаю, что ни один, ни второй никогда больше не вернётся домой. — проговорил Афонсу и спрятал лицо в ладонях, опираясь локтями о стол. Антонио не нашёлся, что ответить, и потому просто положил руку на плечо друга в знак поддержки, продолжив внимательно слушать.       — В последнее время репрессии становятся делом частым. Все пленные попадают под одно обвинение – «государственная измена». Никому и дела нет, виновны они или нет. Но знаешь, чего именно я боюсь? — португалец положил ладони на стол и повернул голову к собеседнику. — Мы оба с тобой в группе риска. Ты приезжий испанец из Мадрида, имевший связи с республиканцами. А я… — Афонсу вдруг прикусил язык, чтобы вовремя прерваться, но потом сжал руки в кулаки и продолжил почти шёпотом, — только недавно прибыл из-за границы. Я соврал тебе вчера, сказав, что был на севере страны по рабочим делам. Не знаю, как долго мы продержимся, но если придётся бежать, я сделаю всё возможное, чтобы сбежать как можно быстрее. Поэтому я попытался предупредить тебя о том, что тебе надо быть осторожнее, но на тот момент я всё ещё не мог смириться с произошедшим и… и со внезапной потерей ... и я был в ужасном состоянии весь день... и поэтому случилось то, что случилось. Мне жаль... — чем дольше говорил Альвес, тем больше он запинался, но ни одной слезы так и не потекло вниз по щекам.       Тогда Антонио понял, что его всегда так настораживало во взгляде португальца: печаль, которая из раза в раз бралась непойми откуда и исчезала непойми куда. Даже когда Афонсу злился или, наоборот, радовался. Наверняка дело было не в одних репрессиях и политической обстановке в стране, существовало ещё что-то, что друг нарочно пытался скрыть от всего мира, но видимо делал это так давно, что в конце концов стал игнорировать те мгновения, когда это чувство появлялось вновь.       Но кто вообще такой Карьедо, чтобы заставлять Альвеса признаться? Пока что никто.       Правда… хотелось всё же верить, что однажды Афонсу расскажет о том, что его тревожит. Потом, когда они будут друг другу ближе, чем сейчас.       А пока…       — Ну же, hombre(1), не впадай в панику раньше времени. — попытался приободрить друга Антонио, аккуратно погладив его по спине. — Сейчас будущее может казаться не таким уж красочным для нас, но нельзя же сожалеть о том, чего ещё даже не случилось! Иногда нужно просто… делать, что можешь, и верить в лучшее. Карьедо заметил, как напряжённые плечи собеседника медленно опустились и ладони, до этого сжатые в кулаки, расслабились. В воцарившей тишине никто никого не торопил и не заставлял говорить. Португалец заправил за ухо непослушную прядь волос и, сделав глубокий вдох, продолжил:       — Сложно признать это, но… — Альвес спокойно прикрыл глаза с ухмылкой, — иногда твоя голова действительно выдаёт умные мысли, Тонью. Испанец скривил губы и фыркнул, закатив глаза.       — Да что бы ты понимал в умных мыслях, — Антонио пихнул португальца в плечо кулаком, но почти сразу обнял и прижал к себе крепко. — Хоть ты и язва редкостная, но мы с тобой в одной лодке, поэтому лучше уж нам работать вместе и не ссориться по пустякам.       — Замётано, — Афонсу положил голову на чужое плечо и обнял Карьедо в ответ.       Лёд между ними постепенно таял, пусть Альвес и не замечал того, как быстро это на самом деле происходило. Быть может, однажды печали в зелёных глазах с оттенком морской синевы станет меньше. Сноски и словарик: *гранаты – имеются в виду снаряды **Тониньо – игра слов от имени Тонью и исп. «niño» (ниньо), то есть «ребёнок». В итоге получается прозвище вроде «малыш Тонью» 1) hombre – дословно человек/мужчина; в данном случае используется как обращение по типу «мужик», но на самом деле по значению ближе к «приятель»