New World

Портовый городок встретил их гулом толпы и пестротой красок. На этом клочке земли, куда еще не добралась армия Элфорда, кипела жизнь. Пристань, словно растревоженный муравейник, кишела людьми: усталыми моряками, крикливыми торговцами и простыми горожанами, надеявшимися урвать товары подешевле. Между ними юрко сновали ребятишки – то тянули руку к чужому лотку, то, затаив дыхание, замирали у борта пришвартованного корабля, жадно ловя взглядом мачты и паруса. Хоть обычно Уёну и было по душе подобное оживление, сегодня он не торопился сходить на берег. Всё вокруг казалось слишком громким, слишком навязчивым, и он предпочёл остаться на палубе, наблюдая за жизнью города со стороны. Приближающиеся шаги почти потерялись в общем шуме порта. Он не обернулся, лишь замер в ожидании. Сначала ощутил ровное, тёплое дыхание на затылке, а следом – лёгкое прикосновение. Кончики пальцев скользнули по шее, заставив мурашки пробежать по позвоночнику, а затем, не задерживаясь, поднялись выше, распуская тугой хвост на макушке. Пряди упали на лицо, словно завеса, отделяющая его от царящей вокруг суеты. – Сааан, – имя сорвалось с губ приглушённым стоном, когда он подался назад в тепло знакомых объятий. – Ммм? – Губы Сана коснулись мочки уха в легком поцелуе. Наклонившись ближе, он провёл носом по скуле Уёна – медленно, с наслаждением, вдыхая его запах и оставляя частичку своего. – Что ты делаешь? – прошептал Уён, пытаясь сохранить серьёзность, но голос дрогнул, когда ладони Сана легли на талию. – Здесь же... полно народу, – он кивнул вниз, указывая на переполненную пристань. Смех Сана отозвался в груди лёгкой вибрацией: – Они выглядят очень занятыми, – руки скользнули ниже, смыкаясь в замок на его животе и притягивая ближе. – Сомневаюсь, что кому-то есть до нас дело. Последние слова растворились в новом поцелуе в шею – прямо туда, где под кожей стучал пульс, выдавая скрытое волнение Уёна. Сначала он лишь неподвижно принимал ласку, отдаваясь ей без сопротивления. Но желание заглушить внутреннее смятение и тревогу неумолимо толкало его ближе к Сану. Резким движением он подался вперёд, откинул голову на его плечо и сам подставил шею – уже не покорно, а требовательно. Теперь Уён ловил каждое прикосновение, словно боялся, что его вот-вот лишат этого мгновения. Его пальцы впились в рукава рубахи Сана, будто балансировал на краю пропасти, а тот оставался единственной опорой. Он отчаянно жаждал спрятаться в этой ласке, забыться, раствориться в чужом тепле. Закрыв глаза, он пытался утонуть в ощущениях, но что-то упорно удерживало его на поверхности. И Сану, читающему его как открытую книгу, не потребовалось много времени, чтобы уловить эту перемену. Игривая нежность мгновенно растворилась; губы замерли на горячей коже, но не отстранились. – Уёни? – осторожно позвал он, невольно задерживая дыхание, словно вслушивался в каждый нервный вздох Уёна, в каждый прерывистый удар сердца, отдающийся под его губами. – Что происходит? Ты уже который день сам не свой… – Всё в порядке, – вырвалось слишком быстро, чтобы прозвучать убедительно. – Я же вижу, что это не так, – пробормотал Сан, устраиваясь подбородком на его плече. – Поговори со мной, пожалуйста. – Я не знаю… – Слова застряли на полпути. Они так долго избегали этой темы, что теперь Уён понятия не имел, с чего именно стоило начать свое откровение. – Всё, что сейчас происходит, кажется таким… неправильным. – Неправильным? – С Сонхва. С тобой. Со всеми нами… – Уён тяжело вздохнул. – Он столько времени пробыл здесь, на расстоянии вытянутой руки, но я так и не решился заговорить с ним еще раз. Боялся сделать всё ещё хуже, а теперь… Он уходит, и меня не покидает мысль, что я упустил шанс что-то изменить. – Он сам не захотел, – тихо заметил Сан. – И ты тоже. После того вечера ты ни разу не заглянул к нему, даже не попытался поинтересоваться, как он. И вообще ведешь себя так, словно ничего не произошло. Как будто для тебя его никогда и не существовало. Я был уверен, ты просто злишься. Что нужно дать тебе побыть одному, остыть, собраться с мыслями. Но нет, ты не зол, Сан. Ты... спокоен. И я этого не понимаю. Не понимаю, как можно оставаться настолько невозмутимым? Сан промолчал. Его взгляд скользнул по пёстрому потоку людей, будто он пытался найти ответ где-то там внизу. Со стороны могло показаться, что он отстранился, но неуверенное переплетение его пальцев с пальцами Уёна выдавало растерянность, которую он не умел выразить словами. – Это всё, что мне остаётся. Нет смысла злиться или убиваться. Я просто... смирился? – запнулся он последнем слове, будто сам не был до конца уверен в том, что только что овучил. – Мне кажется, что я единственный, кто застрял там, в прошлом, – признался Уён в ответ. – Я не умею так, как ты. Не могу просто взять и перечеркнуть всё, сделав вид, будто между нами ничего не было. Начал привыкать жить с этим, отодвигая воспоминания подальше, но его появление здесь словно вскрыло старую рану. Я скучал по нему… по нам. Но, кажется, у меня нет права на это чувство, – он сглотнул, сжимая пальцы Сана чуть крепче. – Я устал. Безумно устал. И кажется, единственный способ это прекратить – попытаться всё исправить. Найти какое-то понимание между всеми нами, но я не могу сделать это в одиночку. А вы даже не думаете идти навстречу. Да и не должны, наверное. Как будто это мое личное наказание, ведь именно из-за меня все когда-то посыпалось и… – Мы приняли это решение вместе. Ты не должен брать всю вину на себя. – Но ведь это правда моя вина. Эта дурацкая идея пришла именно в мою голову. Я так боялся потерять тебя, что, не раздумывая, решил отказаться от него… – Уён заговорил так быстро, что Сану трудно было разбирать слова. С детства у него была привычка тараторить, когда эмоции били через край. – Успокойся, – Сан осторожно развернул парня лицом к себе, чтобы иметь возможность смотреть тому в глаза. – Может быть, идея была и твоя, но я поддержал её. Это было нашим общим, обдуманным решением. Я думал, мы давно уже закрыли этот вопрос, поэтому хватит корить себя за… – Да какая, к черту, разница! – Перебил Уён, повысив голос. Взгляд испуганно заметался по сторонам, избегая встречи с глазами Сана. – Да, мы решили, что будет проще не вспоминать. Но где мы теперь? Как далеко смогли убежать от этой истории? Был ли вообще в этом хоть какой-то смысл? Он засыпал Сана вопросами один за другим, не давая вставить и слова. Тело била мелкая дрожь, пальцы впивались в ладони Сана с силой утопающего, который хватается за единственную надежду на спасение, чувствуя, как течение затягивает под воду. – И ладно, я успокаивал себя мыслью, что каждый из нас останется при своём, будет жить так, как считает верным для себя. Что Сонхва, наверное, лучше остаться там, потому что это единственное, что он считал правильным, единственное, чему он мог доверять. Но, в отличие от него, у нас был этот выбор, даже если он и дался нам тяжело, – голос дрогнул. – Даже если ошибки стоили дорого. – Хва никогда не согласился бы жить так... – возразил Сан, стыдливо опуская взгляд. – Откуда нам знать?! Мы ведь даже не удосужились спросить. – Это было давно. Слишком поздно жалеть о случившемся – все равно уже ничего не вернешь... – А я хочу! Хочу вернуть все назад. Смотрю на него и не могу отпустить, – он сжал ладони в кулаки так, что костяшки побелели. – Возможно, если бы он ненавидел нас, я бы еще смог это принять. Но как бы он ни плевался ядом, в его глазах нет ненависти – только боль и непонимание. Это одновременно и убивает меня, и дает надежду, заставляет верить, что еще получится достучаться, объяснить всё, попытаться вымолить прощение... Он замолчал, вглядываясь в лицо Сана, и добавил почти шёпотом: – Но я как будто бьюсь о стену… Не знаю как к нему подступиться. Сонхва наконец-то с нами, так почему... почему мы снова должны его терять? Поток слов иссяк. Сан не торопился отвечать. Казалось, он собирается что-то сказать, но нужных слов так и не находились. Одни и те же избитые утешения, что они оба заучили наизусть словно молитву, давно уже перестали помогать. – Я не знаю, – наконец выдохнул он, в голосе впервые зазвучала откровенная растерянность. – На этот раз... давай не будем решать за него. Уён почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. Он хотел возразить, но, встретившись взглядом с Саном, понял – бесполезно. В этих глазах не было привычной твёрдости; только усталое смятение и та же неуверенность, что терзала его самого. Никогда раньше он не видел Сана таким. Сан сделал шаг вперёд и осторожно, почти несмело, притянул Уёна к себе, заключая в объятия. Тот замер, всё ещё напряжённый, но вскоре обмяк, уткнувшись лбом в его плечо. Уён наотрез отказывался принимать такую реальность. Его разрывало от вины, сожаления и беспомощности: каждое воспоминание, каждое принятое решение висело на нём непосильным грузом. Он отчаянно хотел все исправить, попытаться вернуть то, что когда-то было между ними, но в одиночку был бессилен. А тот, кто должен был быть рядом, разделить эту вину – просто стоял и молчал. Он видел, как близкий человек выбирает избегание, и это болезненно контрастировало с его собственной потребностью хоть как-то исправить последствия. Сан не вмешивался – просто отстранился, словно прятался от боли, надеясь, что время сгладит всё само собой. Но именно это избегание и ранило сильнее всего – потому что Уён жаждал действия, а получал тишину. И в этой тишине он почувствовал себя окончательно одиноким.

***

Сидящий в углу Юнхо, мурлыкающий под нос незатейливую песенку, не вызывал у Сонхва ни капли раздражения; напротив, его присутствие создавало какую-то особую уютную атмосферу. За время, проведённое на корабле, Сонхва успел привыкнуть к этому парню и даже проникся к нему симпатией – непривычной, но тем не менее ценной в нынешних обстоятельствах. Юнхо уверенно орудовал ножом, вырезая из дерева небольшую фигурку лошадки. Линии были ещё грубыми, но уже угадывались очертания: голова, изгиб шеи, тонкие ноги. Сонхва часто видел такие самодельные игрушки у детей в столице. Да и у него самого когда-то было что-то похожее – в том далёком, коротком промежутке, которое он мог назвать детством. Слишком уж рано ему пришлось повзрослеть... – Когда-то давно я вырезал такие для друга, – лезвие замерло в руках Юнхо, когда он заметил, с каким интересом Сонхва следит за его занятием. – Конечно, в то время они получались совсем неказистыми. Я был всего лишь мальчишкой, впервые взявшим в руки нож – чего ещё стоило ожидать? Но ему нравилось... – Губы парня тронула лёгкая улыбка, вызванная тёплыми воспоминаниями о детстве и первой дружбе. – Помню, все руки тогда изрезал. Мать была в ярости… правда, не совсем из-за этого. – А из-за чего? – Сонхва не планировал поддерживать беседу, но что-то в тоне Юнхо зацепило его. Вопрос сорвался с губ сам собой. – Типичные матери: «Не играй с этим, не дружи с тем». Негоже такому, как я, общаться с городскими беспризорниками, – вздохнул Юнхо, проводя большим пальцем по почти готовой гриве лошадки. – А детям ведь плевать – главное, чтобы человек был хороший... Юнхо на секунду замолчал, будто видел перед собой те счастливые беззаботные дни. – Он делился со мной крадеными яблоками, – тихо добавил он. – А я с ним – своими игрушками. – А что было потом? – спросил Сонхва, сам удивляясь своему внезапному интересу. – Много чего. Мать твердила о дурном влиянии... и, возможно, в чём-то даже оказалась права. Мы в детстве часами фехтовали на палках, воображая себя великими пиратами, а он всё твердил, что когда-нибудь мы обязательно уплывём на настоящем корабле. Именно он когда-то потащил меня за собой навстречу «приключениям». – Юнхо сделал паузу, всматриваясь куда-то вдаль. – В итоге мы оказались здесь. – Жалеешь? – Нет, – спокойно признался пират, словно говорил о чём-то обыденном. – Всё это стало частью меня. Так что нет, я ни о чем не жалею… – Совсем ни о чём? – Сонхва не мог скрыть лёгкого недоверия в голосе. Его собственное прошлое тянулось за ним шлейфом сожалений, и он не понимал, как можно быть столь беззаботным. – Не думаешь, что мать хотела для тебя другой жизни? – Может быть. Но я сам выбрал свою. Пусть и не ту, о которой она мечтала, но я не хочу ничего менять. – Разве это жизнь – прятаться по трюмам, бегать от патрулей, каждый день смотреть смерти в глаза? – в голосе Сонхва прозвучало не столько осуждение, сколько недоумение. – А твоя так уж сильно отличается? – мягко парировал Юнхо, откладывая нож в сторону, встретился с ним взглядом. – Оба мы каждый день заглядываем смерти в глаза. Разница лишь в том, что ты рискуешь ради чужих интересов, а я – ради собственной свободы. Я не осуждаю твой выбор, но и ты не суди мой. Внезапно скрипнула дверь трюма, и в проёме возникла фигура Хонджуна, о существовании которого Сонхва начал понемногу забывать. – Ты тоже здесь? – Обратился капитан к Юнхо. В ответ тот лишь медленно приподнял бровь, убирая за пояс нож. – Скорее ожидал увидеть здесь Уёна, – пояснил Хонджун. – Стоит нам где-нибудь остановиться, и тебя обычно не поймаешь... – В этот раз решил отсидеться на корабле, – пожал плечами парень, после чего поднялся и направился в сторону выхода. – Не буду вам мешать. Пойду лучше найду Минги. – Ты не меша... – начал было капитан, но Юнхо уже успел прошмыгнуть мимо него и скрыться за дверью. Впервые после тех двух дней на острове они с Сонхва остались один на один. В воздухе тут же повисло какое-то непонятное напряжение, и никто из них не мог объяснить причины его появления. – Как Вы уже поняли, мы добрались до материка, и здесь наши пути расходятся, – голос Хонджуна вдруг показался Сонхва не таким уверенным как минуту назад в присутствии Юнхо. – У меня есть знакомый, который поможет вам доехать до Либбона, а оттуда уже своим ходом доберётесь до Элфорда. Но выдвигаться нужно сейчас. Либбон... Элфорд... Мысленно прокладывая маршрут по знакомой карте, Сонхва мгновенно сориентировался. Если путь лежит через Либбон на север, к элфордским границам... Он ещё не видел сам порт, но внезапная сдержанность Хонджуна и сам факт, что пираты рискнули пристать именно здесь, говорили сами за себя. На этом участке побережья лишь одно место могло быть относительно безопасным для их рода деятельности – Лориэль. Последний свободный клочок земли, не подконтрольный Короне. Захолустное, нищее государство, не имевшее ни ценных ресурсов, ни стратегического значения. Лориэль давно превратился в последнее пристанище для тех, кого Империя вышвырнула за свои пределы: беженцев, контрабандистов и прочего сброда, не согласного с властью Элфорда. Идеальное место, чтобы затеряться. – Я могу добраться и сам. – У вас нет ни монеты за душой, ни связей в этом порту, – голос Хонджуна стал жёстче, но в нём слышалась не угроза, а предостережение. – А форменный мундир на Вас – как мишень для любого, кто потерял из-за нашего государства дом или семью. Вам не просто никто не поможет – сдадут первому же патрулю или прирежут в переулке за пару серебряных. – Он сделал паузу, давая Сонхва переварить сказанное. – На вашем месте я бы не стал пренебрегать помощью. Даже если она исходит от тех, кого вас учили презирать. Сонхва замер, мысленно взвешивая все варианты и риски и пришёл к единственно возможному, хоть и отвратительному, выводу. Пират прав. Это осознание ранило сильнее любого оскорбления. Сонхва поднял на капитана мрачный, настороженный взгляд. Он не спешил отказываться или соглашаться – лишь изучал, выискивая в глазах того подвох, скрытую цену этой «милости». – Так мы идем? – спросил Хонджун, видимо приняв его молчание за согласие. – Чего вы хотите за свою помощь? – Сейчас? Ничего. Но если когда-нибудь наши пути вновь пересекутся... я вспомню о сегодняшнем дне. И уже тогда мы поговорим о долгах. – Так не пойдет. Я не стану вашим должником с неопределёнными обязательствами. Назовите свою цену сейчас. – Хорошо, – растянул капитан. – Неприкосновенность меня и моей команды. Ваше слово, что, если когда-нибудь окажетесь в ситуации, где есть возможность навредить мне или моим людям – вы останетесь в стороне. Вот моя цена. Не золото, не информация. Просто... нейтралитет. – Ладно. Договорились. – Сонхва коротко кивнул, глядя куда-то мимо капитана. – Я не трону ни тебя, ни твоих людей, если, конечно, вы не нападете первыми. – Всех моих людей. Без исключений, – уточнил Хонджун. – Грызться можете сколько угодно, но любая попытка навредить им закончится для вас очень плохо. Мы поняли друг друга? – По рукам. – Отлично, – Хонджун протянул ладонь, помогая ему поняться. Сонхва с трудом поднялся на ноги, и его лицо мгновенно исказила гримаса боли. Он инстинктивно схватился за Хонджуна, когда острый спазм пронзил голень. Прошло почти две недели, и рана постепенно заживала, но всё ещё давала о себе знать. Он мог наступать на ногу лишь слегка, перенося основную тяжесть на здоровую конечность. Каждый шаг отзывался ноющей болью глубоко под кожей, заставляя его двигаться медленно и осторожно. Сонхва ощущал горькую иронию происходящего: человек, к которому он питал такую сильную неприязнь, теперь стал для него единственной опорой. Что ж, по крайней мере, терпеть такое положение вещей осталось недолго. Пребывание на борту этого корабля для Сонхва было, если не мучительным, то уж точно далеким от чего-то приятного. Он ждал свободы, мечтал о свежем ветре и солнце, но, поднявшись наверх, к яркому свету, которого так не хватало, он не ощутил облегчения. Там, наверху, он увидел их. Они не замечали его, полностью растворившись друг в друге. Оба казались такими хрупкими и уязвимыми в этом мгновении – Уён, прижавшийся к груди Сана, будто ища защиты, и Сан, чьи руки мягко и бережно обнимали его за плечи. Всё это выдавало их истинные чувства – глубокую связь, которую Сонхва подсознательно ощущал очень давно, но боялся признать. Он не испытывал ни злости, ни раздражения – скорее тихое, светлое чувство, больше похожее на зависть. Полные любви взгляды, которые Сан и Уён дарили друг другу даже не подозревая, что выдают себя с головой, нежные прикосновения в те редкие моменты, когда считали, что никто не смотрит, секреты, что теперь хранили лишь двое... И вот теперь, на свободе, они не скрывались. Без страха, без опаски, они позволяли своим чувствам быть явными. Неужели, решившись на побег, они действительно думали, что он сможет предать их? Да, он, безусловно, стал бы спорить. Говорить о безрассудстве, о последствиях, о тысячах причин, почему это безумие, но на предательство не пошел бы никогда. Сонхва, недолго думая, прыгнул бы за ними в бездну, если бы только они позволили... И сейчас, глядя на Уёна и Сана, которые обрели столь желанную свободу, он невольно задумался: «А действительно ли они счастливы?». И хотя на первый взгляд эти двое и казались свободными словно птицы, на самом деле, глубоко внутри них тяжелым камнем, не позволяющим взлететь, таилось чувство вины за цену этой свободы. Уён дал понять это сам, Сан же... За годы, проведённые вместе, Сонхва успел узнать его слишком хорошо. Сана было нелегко вывести из себя: он редко позволял себе вспышки гнева – и уж точно не без веской причины. Настоящие основания для злости, для обиды, были у самого Сонхва, но никак не у Сана. Поэтому та ненависть, которую тот демонстрировал, выглядела скорее наигранной, чем настоящей, кричаще неестественной на фоне его истинной натуры. И только теперь, глядя на то, с какой нежностью Сан держит Уёна в своих объятиях, словно пытается оградить его от всех невзгод этого мира, Сонхва наконец понял… Всё это время – отчуждённость, холодность, показная резкость – были лишь маской. Сан намеренно провоцировал его, сознательно перетягивая на себя весь гнев. Он понимал, как тяжело Уён переживал произошедшее, какую глубокую рану оставило бы в его душе любое осуждение или упрёк Сонхва. Сан брал на себя всё тяжёлое и тёмное чтобы оградить Уёна от боли и не позволить ему сломаться. Да уж… эти двое действительно удивительны. – Хотите попрощаться? – размышления Сонхва прервал голос капитана. Тот повернулся, ожидая увидеть привычную раздражающую усмешку, но вместо этого столкнулся взглядом с парой карих глаз, полных неожиданного сочувствия. – Думаю, в этом нет необходимости, – сухо ответил Сонхва, стараясь скрыть внезапную уязвимость. – Уверены? Конечно, нет. Несмотря на все разногласия и молчаливые обиды, ему всё ещё хотелось оказаться рядом. Ещё раз услышать их голоса, получить их внимание хоть на миг. Но он понимал: лучше раствориться тихо, как тень. Так будет легче и им, и ему. – Более чем, – ответ прозвучал ровно, но слишком тихо. После этих слов он поймал себя на том, что сердце бьется слишком быстро. Хонджун кивнул, его взгляд задержался на Санe и Уёне, прежде чем снова вернуться к Сонхва. – Может быть, так оно и лучше... Он не стал убеждать, что время залечит раны, просто разделил с ним эту тишину – последнюю дань памяти утраченному. И хотя признаться в этом он бы не смог, Сонхва был благодарен ему за понимание.