New World

В день разжалования Сонхва не придал значения словам правителя Эрфеа о наказании, которое ему назначил король Чонсон. Ядовитое замечание утонуло в череде унижений, пережитых им в те полчаса, что он провёл в королевском кабинете. На фоне остального это казалось наименьшим из его проблем – шумом, не стоящим внимания, – и потому быстро затерялось за куда более насущными вещами. Лишь оказавшись в пыльном архиве Портового управления, он вспомнил о них и с пугающей ясностью осознал, насколько брат короля был прав. Он и в самом деле задыхался – не от пыли и духоты, хотя всего этого здесь хватало с избытком, – у него попросту не получалось вдохнуть здешний воздух полной грудью, будто ту сжимали невидимые тиски. В море Сонхва привык чувствовать: ярость закипала в крови, когда он вёл корабль в бой и сходился с врагом лицом к лицу, сковывал страх, когда на него обрушивался гнев короля, даже боль и унижение – те, к которым ему не хотелось возвращаться, – всё же были живыми, настоящими. Они не давали ему окончательно выпасть из реальности, подтверждали, что он еще способен откликаться на происходящее… что вокруг вообще что-то происходило. Здесь же, в этих стенах, не было ничего. Ни гнева, ни страха, ни боли – только ровная, беззвучная пустота, на которую внутри него уже ничто не отзывалось. Она не ранила и не спасала, не давала опоры и не требовала сопротивления. Просто вытесняла всё остальное, постепенно лишая его способности различать оттенки жизни, глуша её остроту, пока всё не становилось одинаково тусклым и безвкусным. Да и о каких оттенках могла идти речь, когда вся его реальность свелась к серым стенам. День за днём – лишь тишина и кипы бумаг: рапорты о потерях, прибытии и убытии кораблей, акты о списании вооружения, инвентаризационные описи, ведомости на выплату жалования экипажам, приказы о дисциплинарных взысканиях – выговоры, гауптвахты, разжалования… Сонхва чувствовал себя узником этих стен, однако назвать его пребывание здесь настоящим заключением всё же было нельзя: двери не запирались, у порога не дежурила стража… Это была всего лишь служба – работа, в которой Сонхва не видел ни цели, ни конца. Проходившие через его руки бумаги, по ощущениям, отправлялись прямиком в небытие. Попадая на полки архива, они оставались пылиться там навсегда – никому не нужные и всеми забытые. Однако каждое утро на его столе появлялись новые бумаги, которые надо разобрать, рассортировать и подшить. Единственное, что ему оставалось, – смиренно терпеть в ожидании вечера. С наступлением сумерек приходило долгожданное «освобождение» – не настоящее, конечно, – короткая передышка, позволявшая перевести дух и набраться сил. Но Сонхва ждал её как спасения. Ему жизненно необходимо было хотя бы на несколько часов выбраться наружу: в город, к побережью, куда угодно – лишь бы подальше отсюда. Он выходил из архива, брёл по мостовой, иногда спускался к причалам – и стоял, глядя на воду, на чужие корабли, на матросов, занятых делом, и не чувствовал ничего. Всё то же небо, те же волны и кружащие вокруг чайки, – но что-то изменилось. Море больше не звало его. Оно было здесь, рядом, – только руку протяни, – и при этом оставалось бесконечно далёким. Оно больше не сулило ни приключений, ни опасностей, ни надежды. В первые дни…недели ему ещё верилось в то, что всё это временно. Наказание – да, заслуженное, он не спорил, но все же не приговор. Ему просто хотели преподать урок, дать возможность зализать раны и остыть, прежде чем снова допустить до настоящей службы. Назначенные место и должность и правда подходили для этого: сидячая работа в тепле и сухости – с его ранением лучше, чем в холод и сырость палуб. Он верил, что нужно просто потерпеть, заслужить прощение, доказав, что он все ещё может быть полезен. С этой мыслью он просыпался каждое утро. С ней же засыпал. Вера ещё держала его на плаву, но с каждым днём становилась всё слабее, медленно утекая сквозь пальцы. Всё чаще он приходил к выводу, что его сослали сюда навсегда – убрали пылиться в этот архив, как один из тех документов, что ежедневно проходили через его руки: никому не нужный, всеми забытый, оставленный на полке до востребования, которое может так никогда и не наступить. Когда надежда окончательно разбилась о скалы, тишину внутри нарушило то, что он долгие годы пытался задушить. Любопытство. Тот самый голос, что всегда лез не в своё дело, встревал с вопросами там, где от офицера требовались только верность, исполнительность. Во флоте любопытство не поощрялось – оно мешало подчиняться и размывало чёткость приказов. Сонхва годами глушил его уставом, дисциплиной и верностью долгу, но полностью искоренить так и не сумел. Лишь научился делать вид, будто этого голоса не существует. Но теперь, когда всё внутри него выгорело дотла, любопытство осталось единственным живым огоньком. И Сонхва уцепился за него изо всех сил – как за последнее, что не давало окончательно уйти под воду. Сначала этот голос был тихим и робким – словно боялся, что его снова заставят замолчать. Но постепенно он креп, набирал силу, подбрасывая один вопрос за другим. Что за артефакт так нужен Короне? Оружие, символ власти, способ укрепить своё влияние – что именно скрывалось за Костяными Вратами и существовало ли оно на самом деле? Почему правители тратят столько времени и ресурсов на его поиски? Чонвон говорил, что всё это может оказаться очередной пустышкой. Сколько подобных зацепок уже было прежде? Сколько раз Корона шла по ложному следу, теряя корабли, людей и время в погоне за миражом? Вопросы множились и путались. Сонхва начал с того, что попытался собрать воедино всё, что ему уже было известно. Обрывки сведений, обронённые правителями в кабинете и историю, рассказанную Хонджуном в таверне Лориэля. Хонджун… Хотел ли он на самом деле предостеречь Сонхва, когда говорил, что тот впутывается во что-то опасное? Или, напротив, намеренно сыграл на его слабости, разжигая любопытство? Впрочем, теперь это уже не имело особого значения. Хонджун остался далеко, Корона точно не собиралась посвящать Сонхва в свои тайны, а значит, разбираться во всём предстояло самому. И тогда Сонхва начал поиски, сам толком не понимая, что именно надеется найти. Поднимал старые портовые ведомости, изучал описи грузов, просматривал отчёты о королевских экспедициях, цеплялся за любые упоминания чего-то странного или необъяснимого. Откопать здесь что-то, напрямую связанное с артефактом, Сонхва не рассчитывал, однако если ему удастся выйти на те же следы, что когда-то завели Корону в тупик, он, возможно, сумеет понять природу самого артефакта и то, почему вокруг него поднялось столько шума. Сонхва и сам не заметил, в какой момент это стало походить на фанатизм. Он перестал ждать вечера, чтобы поскорее покинуть архив, а, наоборот, всё чаще засиживался здесь до глубокой ночи, порой встречая рассвет среди пыльных стеллажей. Разумеется, столь нездоровое рвение не могло остаться незамеченным. Хванун и Гонхак – двое других работников архива, с которыми Сонхва делил трудовые будни, – первое время предпочитали закрывать на это глаза, однако их терпение не было бесконечным. Временами кто-нибудь из них всё же пытался воззвать к его разуму, но подобные разговоры неизменно заканчивались одинаково: Сонхва раздражался, собеседник раздражался в ответ, но каждый оставался при своём. Вот и сегодня всё началось с того же. Глухой удар папки о столешницу выдернул Сонхва из полудрёмы. Он вздрогнул, разлепил глаза и увидел перед собой Хвануна, который, хоть и занимал такую же должность, давно уже стал кем-то вроде негласного смотрителя архива и ревностно следил за порядком. – Опять здесь ночевал, – пробурчал он вместо приветствия. – Ты уже перерыл половину архива – и всё без толку. Не думаешь, что пора остановиться? Если бы здесь действительно было что-то стоящее, ты бы давно это нашёл. – Или оно лежит во второй, – отозвался Сонхва, разминая затекшую шею. Хванун недовольно цокнул и замахнулся на него одним из документов: – Упёртый как… – Да ладно тебе, – донесся усталый голос со стороны двери. Гонхак прошёл к своему столу – такой же сонный и растрёпанный, будто ночь его прошла немногим лучше, чем у Сонхва. Он тяжело опустился на стул, потёр ладонями лицо и покосился на Хвануна: – Сам-то не многим лучше. Сколько раз я тебе говорил: махни ты на него рукой. Но нет же, все равно продолжаешь ворчать каждое утро, будто это хоть что-то изменит. – Я просто хочу, чтобы в этом архиве был хоть какой-то порядок. – Порядок от этого не страдает, – пожал плечами Гонхак и придвинул к себе кипу бумаг. – Работу свою он выполняет исправно, а где и как проводит ночи – его дело. Хочет сидеть здесь до рассвета – пусть сидит. Тебе-то что с того? Сонхва тем временем, не желая вмешиваться в очередной спор, возникший из-за него же, молча поднялся из-за стола. Взял папку, над которой корпел до самого рассвета, но так и не нашёл ничего полезного, и направился к дальнему стеллажу, чтобы вернуть её на место. Хванун проводил его долгим взглядом, затем посмотрел на Гонхака и, видимо поняв, что поддержки от того сегодня не дождётся, лишь раздражённо фыркнул. Сонхва вернулся на свое рабочее место. Хванун демонстративно перебирал бумаги, явно предпочтя их обществу товарищей по архиву. Что ж, по крайней мере документы ему не перечили. Гонхак покосился на него, хмыкнул и перевёл взгляд на Сонхва. Секунду смотрел, прищурившись, затем молча провел пальцем по собственной щеке, указывая на что-то. Сонхва непонимающе нахмурился, затем провёл ладонью по лицу. На пальцах остался чернильный след. Он потёр щёку рукавом и снова посмотрел на Гонхака в ожидании вердикта. Тот скривился и качнул головой – стало только хуже. Сонхва тяжело выдохнул, признавая поражение, и снова поднялся из-за стола. Через боковую дверь он вышел в узкий дворик, где у стены стояла старая бочка с дождевой водой, даже в самый жаркий день сохранявшей приятную прохладу. Он зачерпнул немного и плеснул в лицо – холод обжег кожу, тонкими струйками стек по шее под воротник, окончательно прогоняя остатки дрёмы. Сонхва снова потёр щёку, на этот раз наверняка стирая следы чернил, после чего опёрся ладонями о край бочки и всмотрелся в собственное отражение. Из тёмной воды на него смотрело осунувшееся лицо с потухшим взглядом и глубокими тенями под глазами. Сонхва задержал на нём взгляд, но человека, которого видел перед собой, будто не узнавал. Он ещё раз провёл ладонью по лицу – уже без всякой необходимости. Несколько капель сорвались с пальцев, и поверхность воды пошла мелкой рябью, размывая отражение. Мужчина встряхнул мокрые руки и подставил лицо слабому утреннему ветру. Тот принёс с собой запах соли, водорослей и сырой древесины – запах, к которому Сонхва привык за годы службы настолько, что тот давно стал для него родным. Теперь же каждый вдох отзывался где-то глубоко внутри тупой, ноющей болью. Вдали шумел порт: кричали чайки, гремели якорные цепи, хлопал парус, натягиваемый на рею. Люди перекрикивались между собой, кто-то ругался, кто-то смеялся. Всего в нескольких минутах отсюда кипела жизнь, и всё же Сонхва казалось, что он был отделен от нее непреодолимой пропастью. Он постоял еще немного, жадно впитывая каждый звук, прежде чем вернуться в стены архива. Те встретили его молчанием. Хванун, кажется, уже окончательно успокоился и теперь с головой ушёл в работу, методично переписывая что-то в потрёпанную книгу учёта. Гонхак, подперев щёку ладонью, лениво скользил взглядом по бумагам с таким отсутствующим видом, будто мыслями находился где угодно, только не в архиве. Сонхва прошёл к своему столу, опустился на стул и уже собирался открыть очередную папку, когда взгляд зацепился за оставленный на краю стола нехитрый завтрак: яблоко, сыр и ломоть свежего хлеба. Он поднял глаза на Гонхака. Внимание мужчины было полностью поглощено бумагами, однако почувствовав на себе чужой взгляд, он все же оторвался от страницы и встретился глазами с Сонхва, покачал головой, отвечая на его немой вопрос, а затем кивнул в сторону Хвануна. Тот сидел всё так же прямо, уткнувшись в книгу учёта, и, казалось, ничто в мире не могло оторвать его от этого занятия. Гонхак тихо зевнул, потёр лицо ладонью и снова уткнулся в бумаги. Архив постепенно погрузился в привычную рабочую тишину, нарушаемую лишь шуршанием перьев, шелестом страниц да редким скрипом половиц в коридоре.

***

Ближе к вечеру Гонхак уже начинал клевать носом над бумагами, поэтому, дождавшись окончания рабочего дня, первым с явным облегчением отложил перо и поднялся, разминая затёкшие плечи. Хванун задержался на минуту – навёл порядок на столе, выровнял стопку документов, – но тоже встал. Оба посмотрели на Сонхва, который, казалось, и не заметил, что рабочий день подошел к концу. – Ты сегодня как – с нами или опять до утра? – полюбопытствовал Гонхак. – Задержусь ненадолго, – ответил Сонхва, хотя все понимали, что «ненадолго» растянется в лучшем случае до глубокой ночи. Хванун, уже взявшийся за дверную ручку, тяжело вздохнул – даже не оборачиваясь, – и вышел из архива. Гонхак проводил его взглядом, подошёл к столу Сонхва и, опершись бедром о край столешницы, скрестил руки на груди. – Слушай, – начал он негромко, – ты же сам понимаешь, что Хванун прав. Ничего стоящего ты здесь не найдешь. У людей, которые торгуют подобными вещами, достаточно денег и связей, чтобы такой груз никогда не появился ни в одной описи. Если что-то подобное и попадает в эти бумаги, то только дешёвые подделки и безделушки, которыми разводят доверчивых идиотов. – Я знаю. – Тогда к чему всё это? Сонхва ненадолго замолчал, глядя на разложенные перед ним бумаги. – Потому что люди ошибаются, – произнёс он наконец. – Одни могут не понять, что именно держат в руках, другие – забыть подчистить бумаги, а третьи просто не суметь договориться как следует. – Но тебе-то что с того? Неужели веришь во всю эту чушь? – Не верю. Просто… любопытно. – Знаешь, у меня тоже много чего вызывает интерес. Но я из-за этого не ночую на рабочем месте и не забываю про сон и еду. А то, чем занимаешься ты, давно уже вышло за рамки обычного любопытства, не находишь? – И что у тебя? – попытался перевести тему Сонхва. Гонхак нахмурился, не понимая вопроса. – Вызывает интерес? – Нет уж, мы не обо мне говорим. Сначала ты ответь, почему так вцепился во всё это? С чего вдруг такое любопытство ко всякой чертовщине? На службе с чем-то подобным сталкивался? – Не сталкивался. Просто слышал всякое. Достаточно, чтобы начать задаваться вопросами. – И что именно? Сонхва лишь покачал головой, ясно давая понять, что продолжать этот разговор не собирается. Гонхак и Хванун и без того знали больше, чем им следовало. Порой Сонхва казалось, что этих двоих в его жизни стало непозволительно много. Они постоянно крутились рядом, совали нос в его дела и раз за разом разрушали ту дистанцию, которую он так старательно пытался удерживать. И хуже всего было то, что, вопреки собственному желанию, Сонхва всё же успел к ним привязаться. Именно поэтому он предпочитал молчать. Чем меньше эти двое знают, тем лучше – и безопаснее как для самого Сонхва, так и для них. Если поиски однажды заведут его туда, куда заходить не следовало, и за любопытство всё же придётся ответить… ко дну он пойдёт один. – Да брось, мы же не чужие, – не унимался Гонхак, ткнув Сонхва кулаком в плечо. Рука у него была тяжёлая – такие бы в дело, а не бумажки перебирать. Но и своё место Гонхак занимал вполне заслуженно: внимательный к мелочам, наблюдательный и сообразительный, он умел подмечать то, что другие порой бы пропустили. Именно поэтому собеседником он был крайне неудобным. Хлопнула дверь – Хванун молча прошёл к своему столу, достал из ящика ветошь и с показным равнодушием принялся вытирать принесённую с собой бутыль. Со стороны могло показаться, что разговор его совершенно не интересует, однако Сонхва готов был поспорить, что тот ловит каждое слово. И, судя по тому, сколько времени у него занял путь до кладовой, часть разговора он, скорее всего, услышал стоя под дверью. – Рассказал бы уже нормально, может, мы и правда смогли бы чем-то помочь. Или хотя бы мешаться перестали, – в очередной раз попытался прорвать чужую оборону Гонхак. – Было бы славно – мечтательно протянул Сонхва, переворачивая страницу, на что его собеседник лишь фыркнул и закатил глаза. Хванун тем временем подошёл к ним и поставил на стол Пака новую бутыль с маслом. Сонхва проследил за его движением и вспомнил, что в его лампе оставалось совсем немного. Ещё вчера он собирался сам заглянуть за ним в кладовую, но, как обычно, забыл. – Чем больше кто-то скрытничает, тем сильнее это разжигает интерес, – Хванун упёрся обеими ладонями в столешницу и подался вперёд, заглядывая Сонхва прямо в глаза. При своем небольшом росте выглядел сейчас он довольно внушительно. Сонхва с трудом подавил в себе желание отвернуться. Хванун был непредсказуем в самом неудобном смысле этого слова. Мог с самого утра разразиться ворчанием из-за какого-нибудь пустяка – и тогда оставалось только переждать, пока гроза утихнет сама собой. Был той ещё язвой и умудрялся совмещать одержимость порядком с мальчишеской несерьезностью. Стоило им с Гонхаком сцепиться языками, как архив из места, где хранят государственные бумаги, мгновенно превращался в настоящий балаган. К этим сторонам его характера Сонхва давно приспособился. Но вот такой Хванун – тихий, внимательный, цепляющийся за каждое слово и слишком пристально следящий за его реакцией, – ставил в тупик. И дело было вовсе не в том, что Сонхва прежде не доводилось сталкиваться с таким типом людей. Как раз наоборот. Один из них так же смотрел на него, вытаскивал наружу сомнения и рушил то, что казалось Сонхва незыблемым. Паку не нравилось, что Хванун раз за разом оживлял в его памяти эти воспоминания. – Я не скрытничаю. Просто есть вещи, о которых я не хочу говорить, – ответил он после короткой паузы, а затем перевёл взгляд на Гонхака. – Да, это связано с моей прежней службой. А она, как вам обоим известно, закончилась не самым лучшим образом. Так что давайте закроем эту тему. Гонхак покосился на Хвануна. Тот не сдвинулся с места – всё так же опирался ладонями о стол, внимательно разглядывая Сонхва, словно пытался понять, говорил ли тот правду или пытался уйти от ответа. – Со службой значит? – Косвенно, – кивнул Сонхва. – Просто байки, которые не дают покоя. Ничего такого, что стоило бы вашего внимания. – Тогда ты ищешь ответы не там, – заметил Хванун. – Я ему уже говорил, – покачал головой Гонхак. – Есть портовые таверны, рынки, да хоть к причалу выйди да послушай, кто о чём болтает. А он сутками сидит в архиве и ищет то, чего здесь отродясь не водилось. – Люди много о чём болтают, – Сонхва вернулся к документам, пытаясь изобразить занятость, чтобы от него поскорее отстали. – Сегодня одно, завтра другое. Бумаге доверия больше. – И много тебе твоя бумага рассказала? – усмехнулся Хванун. Рука, переворачивающая очередную страницу, едва заметно дрогнула. Сонхва не решился поднять глаз, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. Больше всего сейчас хотелось просто встать и уйти – оборвать этот разговор и скрыться от пристальных взглядов товарищей. Но уход означал бы признание поражения, а Сонхва не собирался доставлять Хвануну такого удовольствия. – Вот видишь, – с холодным торжеством заметил тот, – я всё-таки прав. Затем выпрямился, скрестил руки на груди и продолжил уже спокойнее: – Мы с Гонхаком собирались через пару дней сходить куда-нибудь выпить. Пойдём с нами. Посидишь, послушаешь, о чём люди говорят. Верить их словам тебя никто не заставляет, но кто знает – вдруг среди всей этой болтовни и правда мелькнёт что-нибудь полезное. А если нет, то хотя бы голову проветришь. – Как-нибудь в другой раз. Затея Сонхва не понравилась. Он никогда не жаловал шумные сборища. Пьяный гомон, тесноту, воздух, пропитанный запахом пота и дешёвого алкоголя – всё это было чуждо ему и прежде, а теперь, после месяцев, проведенных в архиве, и вовсе казалось чем-то невыносимым. Как ни странно, он успел привыкнуть к тишине, что некогда душила его, а теперь стала чем-то вроде убежища. Мир за стенами архива всё ещё манил своими красками, звуками и запахами, но он предпочитал держаться в стороне, ограничиваясь ролью наблюдателя. – И когда наступит этот твой «другой раз»? – не унимался Хванун. – Уже столько месяцев работаем бок о бок, а так ничего о тебе и не знаем. Давай хоть раз выберемся куда-нибудь вне архива. Пропустим по кружке, развеемся, послушаем местные байки. – Да, давно пора, – подхватил Гонхак. – А то скоро совсем одичаешь без общения с живыми людьми. – Не переживайте, вашего общества мне вполне достаточно, – сухо отозвался Сонхва. – Меня всё устраивает как есть. Хванун потянулся вперёд и захлопнул лежащую перед ним папку: – Ну раз тебя устраивает наше общество, то в чём проблема провести в нём один вечер? – Он же всё равно не отступит, – заметил Гонхак, с трудом сдерживая улыбку. – Я тоже не собираюсь, – уперся Сонхва. – И что? Силком потащите? – Если понадобится – да, – совершенно серьёзно ответил Хванун. – Заняться вам нечем…             – Так-то действительно нечем, – согласился Гонхак. – Ты – самое интересное, что случилось с этим архивом за последний год, но и слова о себе лишнего не скажешь, если это не касается работы. Сам спрашивал, что мне интересно, – вот, пожалуйста. Удовлетворишь любопытство? Он подался вперёд: – Хочется узнать, какой ты вне архива, когда не прячешься за своими бумажками. Мы ведь первое время тебя вообще не трогали – видели, в каком состоянии ты сюда пришёл. Дали освоиться, привыкнуть. Но ты уже давно здесь, а всё ещё держишься так, будто мы тебе чужие. Пора бы уже стать частью команды. Команда…От одного только слова в груди что-то болезненно сжалось. Перед глазами на мгновение всплыли лица. Сначала – те двое, которых он когда-то называл братьями. Люди, которым он доверял безоговорочно, а они однажды просто исчезли, растворившись в ночи и оставив его одного разбираться с последствиями собственного доверия. Следом возникли другие лица – тех, кому не повезло доверился уже ему. Людей, которых он не сумел уберечь и которые теперь навсегда остались где-то под толщей холодной морской воды. Две команды. Два раза, когда доверие заканчивалось для него потерей. Повторять этот урок в третий раз не хотелось. Вот только Гонхак и Хванун не знали. Сонхва медленно перевёл взгляд с одного на другого. Наверное, он мог бы избежать этой вылазки, просто рассказав, почему так отчаянно избегает сближения. Но меньше всего ему сейчас хотелось омрачать их будни в архиве грузом собственного прошлого. Судя по довольным лицам, свою маленькую осаду они спланировали заранее. Эти двое уже всё решили между собой, а его согласие, похоже, требовалось исключительно ради приличия. – Вы невыносимы. – Мы знаем, – ответил Хванун с таким видом, будто только что получил комплимент. – Значит, договорились, – довольно кивнул Гонхак, истолковав слова Сонхва как согласие, отошёл к своему столу и потушил лампу. – Завтра после работы? – Вам так не терпится? – Терпится, но если дать тебе время, ты найдёшь с десяток причин отвертеться. – К тому же будет повод наконец дойти сегодня до кровати и как следует выспаться, – добавил Хванун. – Сколько ещё собираешься сидеть? – Недолго. Час, может, два. Гонхак бросил быстрый взгляд на Хвануна, явно ожидая, что тот снова начнёт читать нотации. Однако тот лишь покачал головой и принялся молча собирать вещи. Видимо, решил, что одной победы им на сегодня вполне достаточно. – Поступай как знаешь, – произнёс Гонхак с таким сочувствием, будто не участвовал в этом заговоре. – Но раз договорились, отвертеться уже не выйдет. Так что лучше бы тебе и правда выспаться. Сонхва проследил за тем, как они уходят. Гонхак замешкался на пороге, словно хотел добавить что-то ещё, но в последний момент передумал. После того как дверь за ним закрылась, Сонхва позволил себе устало откинуться на спинку стула. Архив снова погрузился в привычную тишину. Он ещё немного посидел над бумагами, скользя взглядом по строчкам, потом со вздохом закрыл папку, потёр уставшие глаза и тоже начал собираться. Если уж избежать завтрашнего вечера не получится, встречать его и правда следовало отдохнувшим.

***

Утро следующего дня выдалось холодным и промозглым. Капли дождя мерно барабанили по крыше архива, и Сонхва то и дело поглядывал в окно с надеждой, что непогода спутает планы его товарищей. Но ближе к вечеру дождь сошёл на нет. Город, умытый затяжным ливнем, отнюдь не выглядел серым и унылым – напротив, показался Сонхва обновлённым и неожиданно живым. Вечер выдался на редкость приятным: наконец спала жара, державшаяся всю последнюю неделю, лёгкий ветер ласкал лицо и путался в волосах, вдали догорала бледная полоска заката, а мостовые уже вовсю блестели влагой в свете зажигающихся фонарей. В такую погоду Сонхва и сам был бы не прочь выбраться наружу, возобновить свои прогулки к причалу, о которых совсем забыл за последние пару месяцев, неспешно пройтись вдоль воды, позволяя крикам чаек и мерному плеску волн понемногу вытеснить из головы всё, что успело накопиться за день. Но у Хвануна с Гонхаком были совсем другие планы на этот вечер, и, к несчастью для Сонхва, именно ему в них отводилась главная роль. Они направились к докам – в ту часть порта, куда Сонхва почти не забредал, и чем дальше их компания уходила от оживлённых улиц, тем меньше становилось света. Фонари с закопчёнными стёклами горели тускло и неохотно, едва разгоняя сгущающиеся сумерки. Место было незнакомым, а потому казалось вдвойне неуютным. Таверна, к которой они в конце концов вышли, пряталась в тени соседнего склада. Вывеска над дверью тонула в густом сумраке, и Сонхва, как ни вглядывался, так и не смог разобрать названия. – И что это за место? – спросил он, останавливаясь перед входом. – Увидишь, – коротко бросил Хванун, толкнул тяжелую дверь и первым шагнул внутрь. Сонхва приготовился к худшему, однако таверна оказалась куда приличнее, чем он ожидал. Внутри царил полумрак – свет нескольких масляных ламп на стенах да свечей на столах едва разгонял тени. Воздух, как и в любом людном помещении, был тяжёлым, но пахло на удивление приятно: жареным мясом, свежим хлебом и элем – ни вони прокисшего пива, ни сырости, ни затхлости, которые Сонхва ожидал встретить в подобном месте. Пол был щедро присыпан опилками, а столы оказались неожиданно чистыми. Похоже, владельцы заведения заботились о его репутации куда больше, чем можно было предположить, глядя на его неприметный фасад. Зал не пустовал. Дальние столы были заняты местными работягами – грузчиками, портовыми рабочими, мелкими торговцами, – что пришли сюда отужинать или пропустить по кружке после тяжёлого дня. У стойки собралась небольшая толпа – слушали рослого парня, который, увлечённо жестикулируя, что-то рассказывал. Одет он был вполне обычно – простая рубаха и видавшие виды штаны, – однако в глаза бросались детали, плохо вязавшиеся с обликом простого работяги: в ухе поблёскивали серебряные колечки, а светлые волосы, коротко стриженые на макушке, на затылке оставлены длинными прядями, собранными в пару тонких косичек. Внешность у него была яркая, из тех, что невольно остаются в памяти. Сонхва не сомневался, что недостатка в чужом внимании этот парень никогда не испытывал – такие без всякого труда приковывали к себе взгляды. Время от времени из толпы доносились смешки, недоверчивые возгласы и ехидные замечания. Кто-то спорил с рассказчиком, кто-то подначивал его, но всё это больше напоминало дружескую перепалку, чем настоящую ссору. – Ну? – Гонхак обернулся к нему с усмешкой. – Не так страшно, как ты себе представлял? Сонхва не удостоил его ответом – лишь бросил короткий взгляд, в котором не было ни согласия, ни возражения, затем молча направился к столу, который уже успел облюбовать Хванун. Гонхак был прав лишь наполовину. Сонхва действительно не прельщала перспектива провести вечер в таверне, но вовсе не потому, что он опасался столкнуться с грязью, пьяными дебошами или прочими неприятностями, которыми обычно пугают подобные места. После всего, что ему довелось повидать на службе, такие вещи едва ли могли произвести на него впечатление. Куда больше его тревожило другое: вечер предстояло провести в компании людей, которых он все эти месяцы упорно держал на расстоянии. На работе между ними существовали понятные правила и рамки. За её пределами они неизбежно начинали стираться. Хванун выбрал стол поближе к той самой компании, что оживлённо что-то обсуждала. Отсюда прекрасно было слышно всё, о чём говорили у стойки, однако сами они оставались на расстоянии достаточном, чтобы не выглядеть любителями совать нос в чужие дела. Сонхва опустился на стул напротив. Гонхак тут же устроился рядом и, не тратя времени на расспросы, махнул разносчице и заказал всем эля. – Я не пью, – попытался отказаться Сонхва. – Да ладно тебе, – отмахнулся Гонхак. – Если бы мы хотели тебя споить, взяли бы что-нибудь покрепче. А это так, чисто символически. Чтобы разговор клеился. Да и к тому же непьющий человек в таверне выглядит подозрительно. – К слову о подозрительности, – заметил Хванун. – Ты хоть и не в военном, но держишься так, будто вот-вот начнёшь принимать рапорты. Мы-то привыкли, а вот остальных это может насторожить. Пока выглядишь так, словно пришёл сюда с проверкой, никто при тебе лишнего слова не скажет. Лишишь себя даже крошечного шанса случайно услышать то, зачем шёл… – А зачем шел-то? – как бы между прочим поинтересовался Гонхак, пододвигая к себе одну из принесенных кружек. Отпил немного, довольно кивнул и легонько толкнул вторую в сторону Сонхва. Сонхва посмотрел на кружку, затем на Гонхака и едва сдержал в себе желание съязвить, что единственная причина, по которой он здесь, – это парочка не желающих слышать «нет» товарищей по архиву. Вместо ответа он лишь покачал головой, давая понять, что говорить на эту тему не собирается, взял кружку и сделал первый глоток. – Понятно, – вздохнул Гонхак. – Мы же не требуем раскрывать все тайны. Просто дай хоть какую-нибудь зацепку. Что вообще искать? Сонхва помедлил, покрутил кружку в руках и всё-таки нехотя произнёс: – Что-нибудь... необычное. – Это мы и так знаем, – покачал головой Хванун. – Необычное что? Людей? Вещи? Явления? Сонхва замешкался с ответом, и Хванун, не дождавшись, продолжил сам: – Судя по тому, что всё это время ты рылся в описях ввозимых грузов, речь идёт о чём-то материальном. Так? – Так, – коротко кивнул Сонхва, потому что отпираться не было смысла. Пусть он и не посвящал этих двоих в свои поиски, они всё равно постоянно крутились рядом и были достаточно наблюдательны, чтобы подметить столь очевидное. – Значит, какая-то необычная вещь, которая, по-хорошему, вообще не должна была попасть ни в одну опись. Но ты надеешься, что кто-то где-то ошибся и всё-таки оставил след. – Если вы и так всё прекрасно поняли, к чему тогда этот допрос? – Это не допрос, – пожал плечами Хванун. – Просто делимся предположениями. – И много надпредполагать успели? – Достаточно. Например, что твоя загадочная вещь связанна с кем-то очень влиятельным. И вероятнее всего с самой Короной. Ты ведь не только грузовые описи изучал. Тебя интересовали ещё и записи о подготовке экспедиций, журналы снабжения, списки команд. А такие мероприятия по карману только тем, у кого есть власть и ресурсы. – Многие шепчутся, что Корона интересуется всякой чертовщиной, – подхватил Гонхак. – Так что само по себе твоё любопытство никого особенно не удивляет. Странные находки, волшебные, якобы, вещицы, люди… – Люди? – С даром. Маги, ясновидящие, целители – все, кто способен видеть или чувствовать то, что скрыто от обычных людей. Когда-то таких держали при дворе дел, о которых вслух не говорят. Похоже, решили возродить традицию… Гонхак пожал плечами. – Вот только такие люди и без того редко встречались, а как поползли слухи, что ими заинтересовались, так и вовсе попрятались. Но сейчас не о них. В народе разные разговоры ходят, и никто толком не знает, что именно ищет Корона. Но тебе, в отличие от большинства болтунов, как будто известно чуть больше. Ищешь что-то вполне конкретное. И раз столкнулся с этим на службе и столько месяцев копаешься в портовых бумагах, значит, это «что-то» так или иначе связано с морем. – Как и вся твоя биография, – задумчиво добавил Хванун. – Было время, когда твоё имя гремело во флоте. Молодой командор, которому прочили большое будущее. Стремительный взлёт – и такое же стремительное падение. И о причинах разжалования никто ничего толком не знает. Сдаётся мне, то, что ты ищешь, имеет к этому прямое отношение, ведь так? – Если ваши догадки хотя бы отчасти верны, то вы сами должны понимать, почему подобное лучше не обсуждать вслух. В таких местах – так особенно, – Сонхва кивнул в сторону шумной компании у стойки. – Насколько я помню, мы пришли сюда собирать слухи, а не давать пищу для новых. – А мы и не требуем подробностей. Просто подтверди или опровергни наши догадки, чтобы мы понимали, в правильном ли направлении движемся. А там, может, и действительно сможем помочь. – Оставьте. Не надо вам в это ввязываться. – Сонхва, – вздохнул Хванун, – ты серьёзно думаешь, что у нас получится остаться в стороне? По-хорошему, мы должны были ещё несколько месяцев назад сообщить начальству, что наш новый архивариус проявляет нездоровый интерес к определённым бумагам… – Но не сообщили, – закончил за него Гонхак и улыбнулся так, словно речь шла о какой-то безобидной шалости, а не о нарушении должностных инструкций. – Именно. Так что, в каком-то смысле мы уже давно стали твоими сообщниками. И, как видишь, твоего приглашения нам для этого вовсе не потребовалось. – Так что, мы правы? Корона. Море. Всё так? Сонхва выдержал паузу, переводя взгляд с одного на другого. Гонхак смотрел на него с нетерпением, Хванун – спокойно, но за этим спокойствием угадывалось любопытство. Они и правда не требовали от него прямых ответов, лишь надеялись получить хоть какую-то зацепку. И после всего, что они уже сделали – после того, как покрывали его все эти месяцы, не задавая лишних вопросов, – он, наверное, был им должен хотя бы это. – В общих чертах – да. – Так всё-таки ты не знаешь, что конкретно ищешь, или просто не хочешь говорить? – Не знаю, – признался Сонхва. – Подробности того, что касалось моей службы, я раскрывать не могу. Но, честно говоря, особой ясности эти знания вам всё равно не добавят. Хванун приподнял бровь, явно ожидая пояснений. – Я действительно не знаю, что именно ищу, – продолжил Сонхва. – Знаю лишь, что существует некая вещь, которая представляет интерес для Короны и находится она где-то за морем. На этом всё. – Сонхва, – начал Гонхак, – ты, конечно, извини, но с такой бедной информацией твои шансы найти хоть что-либо стоящее не особо-то и велики. Зачем тебе это вообще? Ответ был. И довольно простой. Но произнести его вслух перед двумя людьми, которых он больше не мог считать просто товарищами по работе, но и назвать кем-то большим пока не решался, оказалось неожиданно трудно. Слишком уж это было… личным. К откровениям Сонхва не привык, но, чуть помедлив, всё же решился: – Наверное, потому что мне хочется понять, из-за чего у меня всё пошло под откос. Таверна вокруг них продолжала шуметь, но за их столом воцарилось молчание, которое некоторое время никто не решался нарушить. – И это единственная причина? – наконец осторожно поинтересовался Хванун. Сонхва поднял на него взгляд, пытаясь понять, что именно скрывается за этим вопросом. Хванун смотрел слишком внимательно, будто пытался разобраться в чём-то ещё, но спросить напрямую так и не решался. – Рассчитывал услышать что-то более... грандиозное? – Нет, – ответил Хванун с лёгкой усмешкой, – этого вполне хватит. Раз с этим разобрались, может, всё-таки попробуем послушать, о чём сегодня рассказывают? Сонхва покосился на компанию у стойки, которая после обсуждения всевозможной морской живности успела перейти к романтическим фантазиям моряков, изголодавшихся по женскому обществу. – Русалки? – поморщился он. – Даже звучит нелепо. Детские сказки. – Ну, знаешь, – Гонхак махнул разносчице, жестом показывая обновить их кружки. – Сказки сказками, а вдруг действительно что-то интересное всплывёт? Эти рыбки, кажется, падки на всякие блестяшки. Может, то, что ты ищешь, как раз в их сокровищнице и припрятано. Сонхва лишь закатил глаза, не удостоив эту теорию ответом. Впрочем, его молчание оказалось достаточно красноречивым, потому что Хванун тут же разразился смехом: – Забавно. Ты готов поверить в загадочный артефакт, за которым охотится Корона, но русалки для тебя уже перебор. – Сколько лет в море – ни разу их не видел. – А магические вещицы в руках держал значит? Сонхва осёкся – крыть было нечем. Но то, как его поймали на слове, совсем не походило на прежние попытки загнать в угол и вытянуть ответы. Этот выпад показался Сонхва беззлобным, как дружеская подколка, какими обмениваются между собой люди, давно знающие друг друга. Стоило ему чуть-чуть приоткрыться, удовлетворив их любопытство, – и напряжение будто исчезло само собой. И этот разговор – лёгкий, непринуждённый – вдруг оказался именно тем, чего ему так давно не хватало. Он поднял вновь наполненную кружку – хотя ещё недавно отказывался от первой – и сделал глоток, пряча за этим едва заметную усмешку. Пожалуй, и в самом деле не было ничего плохого в том, чтобы позволить себе расслабиться на один вечер. Просто посидеть, послушать очередную версию старой морской байки и не думать ни о чём серьёзном. – Эй, Ги! – окликнул Хванун парня с косичками. – Рыбки эти, они ведь не только моряков спасают, верно? Про затонувшие корабли, что они обчищают, тоже ходит немало историй. Знаешь что-нибудь про их сокровищницы? Хванун не стал заходить издалека, как делал это с Сонхва, а задал вопрос прямо, не заботясь об осторожности. Сонхва невольно напрягся и отметил про себя, что впредь стоит тщательнее обдумывать, кого посвящать в свои дела. И уж тем более кого брать в разведчики. Гонхак, заметив его озадаченное лицо, хмыкнул в кружку: – Не переживай. Хванун знает, с кем и как говорить. Минги – настоящий кладезь историй, но если хочешь узнать что-то конкретное, лучше спрашивать прямо. Иначе его унесет куда-нибудь в сторону и до нужного вы так и не доберетесь. – Сокровища – громко сказано, – покачал головой парень у стойки. – Золото им без надобности, а вот посуду там, гребни, зеркальца, детские игрушки, – любую мелочь, что прежде была дорога кому-то, – это они любят. Настоящие ценности, конечно, тоже прихватить могут, но редко. Для них важнее то, что о прежней жизни напоминает. – Прежней жизни? – негромко переспросил Сонхва у товарищей за столом. Истории про русалок он, конечно, слышал, но эта деталь оказалась для него в новинку. – Человеческой, – пояснил Минги, каким-то чудом расслышавший его сквозь общий шум. – Они ведь утопленницы. Чьи-то жёны, дочери или невесты – кому не посчастливилось пережить путешествие или на негодяев нарваться... а кто и по собственной воле ушёл. – Чёрт… – Хванун с Сонхва одновременно обернулись на голос Гонхака. Тот опрокинул кружку и, недовольно поморщившись, принялся вытирать рукавом образовавшуюся на столе лужицу, бормоча что-то себе под нос. – Зря люди считают море жестоким, – тем временем продолжал Минги, бросив короткий взгляд на их стол. Он, кажется, и правда, как предупреждал Гонхак, вошёл в кураж, а любопытство слушателей подгоняло его вперёд не хуже попутного ветра. – На самом деле оно милосердно. Принимает всех: и грешных, и праведных. Дарит бедняжкам, с кем судьба обошлась жестоко, новую жизнь, забирая взамен память, чтобы не рвали душу тоской по тому, что осталось на берегу... Стирает воспоминания, как волны стирают следы на песке. Он на мгновение умолк и задумчиво покрутил кружку в руках. – Но душа – штука сложная. Что-то, видать, все-таки остается. Наверное, поэтому они и тянутся к человеческому, словно пытаются вспомнить, кем были до того, как море нарекло их своими дочерьми. Сквозь печаль, с которой Минги говорил об этих созданиях, проступала неожиданная теплота. Словно он действительно верил в то, что рассказывал, и судьба этих созданий вызывала в нём искреннее сочувствие. Для него эта история явно была чем-то большим, чем очередная байка, которой развлекают посетителей. Зал тоже это почувствовал. Смолкли кружки, стихли перешёптывания – таверна замерла, погрузившись в тишину, в которой невольно задерживаешь дыхание, опасаясь спугнуть её слишком шумным выдохом. Каждый, казалось, думал о чём-то своём. – А если ей встретится не вещь, а человек? – неуверенно спросила женщина за соседним столом. – Кто-нибудь, кого она когда-то любила. Или, наоборот, ненавидела. Такое случалось? Минги замер, так и не донеся кружку до рта – вопрос явно заставил его задуматься: – Не доводилось слышать… Море большое, людей в нём немного, а тех, с кем у русалки могла бы быть общая история, и того меньше. Так что шансы на такую встречу невелики. К тому же на поверхность они почти не поднимаются. – Разве? – тут же донеслось из зала. – Их ведь постоянно замечают: то силуэты среди скал, то хвост в воде мелькнёт. Выходит, не такие уж они и редкие гости наверху. Минги обвёл помещение взглядом, задержавшись на столе Сонхва и его спутников дольше, чем следовало. Задумчиво покрутил колечко в ухе, рассматривая сначала Хвануна с Гонхаком, затем самого Сонхва. – В воде всякое может привидеться – она любит искажать очертания. Бывает, конечно, и вправду мелькнёт что-то необычное, но чаще всего рыба – это всего лишь рыба, а всё остальное дорисовывает воображение. А вот что до скал... – Он помедлил, нагнетая обстановку. – Не стоит к ним приближаться. Особенно ночью... Теперь абсолютно всё внимание в таверне было приковано к Минги, и тот явно наслаждался происходящим. Стоило признать, рассказчик из него был действительно превосходный. Он мастерски выдерживал паузы, нагнетая обстановку, точно чувствовал, где добавить красок, а где, наоборот, оставить недосказанность, чтобы слушатели сами начали дорисовывать картинку. – Пока мы охотимся за чудом, на нас тоже ведётся охота. Скалы да узкие проливы – их излюбленные угодья. Мы, люди, забываемся: хотим коснуться неизведанного, подойти ближе, рассмотреть получше, понять. Видим впереди что-то прекрасное – и перестаём думать об опасности. А только этого они и ждут… – Сирены? – уточнил кто-то из толпы. – Они самые, – подтвердил догадку Минги. – Не ожидаешь ведь от прекрасной девы – не важно, хвост у неё или ноги, – подвоха. Смотришь в эти глаза – грустные, человеческие, – и сам ловишься точно рыбка на крючок. Сонхва отвлёк скрип отодвигаемого рядом стула. – Я отойду ненадолго, – бросил ему Хванун перед тем как направиться к выходу. – Пригляди за ним, – добавил он уже тише, кивая в сторону Гонхака. – Не то вся работа завтра ляжет на нас двоих. Сонхва непонимающе нахмурился и перевёл взгляд на соседа. Тот был настолько поглощён историей Минги, что не обратил внимания на их перешёптывания. Слушал внимательно, не пропуская ни слова, но в глазах уже появилась легкая хмельная рассеянность. Только сейчас Сонхва уловил запах чего-то куда крепче эля. Он покосился на кружку Гонхака, пытаясь понять, когда тот успел сменить напиток. Хванун хмыкнул, похлопал Сонхва по плечу и скрылся за дверью. Гонхак, похоже, не заметил и этого. Он по-прежнему не сводил взгляда с Минги, полностью растворившись в истории. Сонхва поймал себя на лёгкой зависти. Ему самому подобное никогда не давалось. Даже в такие спокойные моменты, когда, казалось бы, можно выдохнуть, какая-нибудь мысль обязательно не давала ему покоя, цеплялась за другую, тянула за собой третью, и вскоре голова снова оказывалась забита тревогами, вопросами и сомнениями. Гонхак же сидел себе, потягивал что-то из кружки, слушал байки и выглядел совершенно безмятежным, будто оставил все заботы за дверями этой таверны и просто наслаждался вечером. Сонхва невольно усмехнулся – возможно, стоило хотя бы раз попробовать поступить так же. Он сделал ещё один глоток. Вкус здешнего эля нравился ему всё больше: мягкий, чуть терпкий, отдающий легкой сладостью. Напиток шёл легко, разливая по телу приятное тепло и понемногу прогоняя остатки напряжения. Сонхва откинулся на спинку стула – впервые за вечер позволив себе эту маленькую вольность – и вновь сосредоточился на рассказе Минги, не пытаясь гадать, где в нём заканчивается правда и начинается вымысел. – Сирен часто с русалками путают, – продолжал рассказчик, понизив голос почти до шёпота. Люди в зале притихли, невольно подаваясь вперёд, чтобы не упустить ни слова. – Издалека они и правда похожи: такие же тонкие и изящные. Волосы струятся по плечам, точно шелковый водопад – любая земная красавица позавидует. А чешуя в лунном свете сверкает так, что рядом с ней меркнут любые драгоценности, – Минги выдержал короткую паузу, позволяя слушателям дорисовать в воображении этот сказочный образ. – Красиво... Страшно красиво. Но если заметите такую красоту – лучше сразу уносить ноги, пока ещё есть шанс. Потому что если она запоёт... Это будет последнее, что вы услышите. И последнее, что увидите, прежде чем острые зубы и когти вопьются в вашу плоть, чтобы разорвать на части. Но поверьте, это не самое страшное... Минги медленно обвёл взглядом притихший зал и продолжил ещё мрачнее: – Самое страшное – то, что, когда звучат их голоса, ты теряешь себя. Не просто волю или разум, а всё, что когда-то составляло твою суть. Практически не существует такой ценности, такой священной привязанности, что удержала бы тебя в реальности, не позволив потерять связь с миром, и заставила бы бороться до конца. Мечты, клятвы, надежды и воспоминания, даже лица близких – всё это меркнет и постепенно затихает, не в силах противостоять их песне. И тогда ты становишься лишь пустой оболочкой, что движется по чужой воле. С безмятежной улыбкой на губах идешь навстречу своей погибели, хотя на самом деле умираешь задолго до того, как окрасишь море в алый. Он делал всё по канонам хорошей истории: разогрел, напугал, а теперь терпеливо ждал, пока кто-нибудь задаст напрашивающийся вопрос. Сонхва видел эту уловку насквозь – и всё равно повёлся точно мальчишка, которому не терпелось услышать продолжение сказки: – Но ведь что-то всё-таки должно быть? Что-то, что может удержать? Иначе некому было бы вернуться, чтобы рассказать… Минги посмотрел на Сонхва с лёгким прищуром, явно довольный тем, что мыслит в верном направлении: – Есть, – кивнул он. И после всех разговоров о крови, смерти и чудовищах ответ прозвучал до нелепого просто: – Любовь. По залу пронеслись смешки и недовольные перешептывания. Кто-то даже освистал Минги за излишнюю сентиментальность, но тот и бровью не повел. Спокойно дождался, пока шум утихнет, и продолжил свой рассказ: – Да, прозвучало слащаво, понимаю. Но что есть, то есть. Пока что любовь – единственная известная нам незыблемая святыня, против которой бессильна даже нечисть. Но я говорю не о той любви, что даётся нам от рождения. Любить тех, с кем нас связывает кровь, – сестёр, братьев, родителей, детей – заложено в человеческой природе. Как бы мы ни пытались от этого отгородиться друг от друга, какие бы стены не возводили, кровь всё равно тянется к крови. В этом нет нашей заслуги. Минги медленно поднял руку и прижал ладонь к груди: – А вот впустить в сердце человека, который пришёл извне, – совсем другое. Найти родственную душу в этом мире дорогого стоит, а довериться ей настолько, чтобы её счастье стало для тебя важнее собственного, – ещё дороже. Такая любовь идёт от самого сердца – искренняя и бескорыстная. Она может быть тайной или безответной, может приносить больше боли, чем счастья, но даже так остаётся самым надёжным якорем для человеческой души, потому что никакой, даже самый сладкий голос не отзовётся там, где уже поселился кто-то другой. – Чушь это всё, – раздалось откуда-то из-за спины Сонхва. Говорящего он не увидел, но Голос прозвучал резко, с вызовом. – Бабьи выдумки. Хотят, чтобы мы за них держались, вот и придумывают. Красиво, конечно, только в такие сказки только дураки верят. Женщина за соседним столиком – та самая, что ранее задавала Ги вопрос, – закатила глаза, но промолчала, не став ввязываться. С такими спорить – себе дороже. Минги, напротив, отмалчиваться не стал. Он перевёл взгляд в ту сторону, откуда донёсся выкрик, и негромко, будто размышляя вслух, произнес: – Может, и так. Но лучше иметь хоть какую-то надежду, пусть это и будет вера в сказку, чем не иметь ничего. Да и любовь по приказу не приходит, её не навяжешь под страхом смерти. Она своевольна, как море: живёт по собственным законам, не спрашивает дозволения и не считается ни с условностями, ни с доводами разума. – И всё-таки – почему любовь? – спросил кто-то у стойки. – Почему не дружба? Не долг? Не вера? – Не знаю, – развел руками Минги. – Не я пишу законы. – Кто бы их не писал, звучит несправедливо: выходит, что если человек так и не встретил никого особенного, то и шансов на спасение при встрече с сиреной у него нет? – Жизнь вообще несправедлива. Будь все в ней честно и предсказуемо, какой бы тогда был интерес? – усмехнулся Минги, словно находил во всей этой теме что-то забавное. – А что до сирен... нет, спастись всё же можно. Если среди товарищей окажется кто-то неподвластный чарам – глядишь, и удержит тебя от шага за борт. Так что не всё на любви держится. Она – основа, да. Но и от людей рядом многое зависит: от того, какая у вас команда, как крепко вы друг за друга стоите. Тут уже в дело вступают и дружба, и долг, и простая человеческая порядочность. Может случиться так, что тебя просто проводят взглядом навстречу смерти и даже не попытаются остановить. Так что стоит внимательно смотреть, кому доверяешь свою жизнь и с кем выходишь в море. Да и о том, как сам к людям относишься, тоже забывать не стоит, потому что, если ты ни разу никому не протянул руку, не жди, что в трудный час кто-то протянет её тебе. В толпе тут же поднялся ропот: одни согласно закивали, другие недовольно заворчали, сочтя последние слова Минги излишне нравоучительными. По таверне прокатился гул голосов, быстро переросший в спор – каждый спешил высказать своё мнение. Минги, довольно улыбаясь, скрестил руки на груди и наблюдал за реакцией зала. Вид пары десятков людей, с жаром обсуждавших его слова, явно доставлял ему удовольствие. Сонхва снова покосился на Гонхака. Тот сидел, растёкшись по стулу с совершенно отсутствующим видом и казалось готов был вот-вот начать клевать носом не смотря на поднявшийся вокруг шум. Кружка с неизвестным недопитым содержимым стояла в опасной близости к краю стола. Сонхва аккуратно переставил ее подальше и вздохнул, понимая, что своими двумя Гонхак сегодня до дома уже не дойдёт, так еще и всю дорогу придется слушать ворчания Хвануна за то, что не уследил. Вспомнив о Хвануне, Сонхва вдруг осознал, что тот отсутствует уже подозрительно долго. Учитывая его талант находить неприятности буквально на ровном месте, это начинало настораживать. Посчитав это достаточно веской причиной проверить, всё ли в порядке, а заодно сбежать от поднявшегося в таверне гомона, Сонхва поднялся из-за стола. Бросив последний взгляд на Гонхака, он решил, что на несколько минут того вполне можно оставить без присмотра. В конце концов, как человек, которому поручили следить за товарищем, Сонхва уже успел с треском провалиться. Он вышел в ночь, и та встретила его прохладой, заставив невольно поёжиться. Снаружи было тихо. Лишь пара котов, рывшихся в ящиках неподалёку, шугнулась и растворилась в темноте. Хвануна нигде не было видно. Сонхва прошёлся вдоль таверны, заглянул за угол – ничего. Где-то под рёбрами начинало скрестись беспокойство. Хванун не стал бы исчезать без объяснений и уж тем более – не оставил бы Сонхва одного с пьяным Гонхаком, зная, что тот и без того был не в восторге от их совместной вылазки. Этого, конечно, было недостаточно, чтобы всерьёз начинать бить тревогу, но и отмахнуться от дурного предчувствия у Сонхва не получалось. Оставалось только пойти и проверить, не ошибается ли оно. Он свернул в тёмный переулок. Луна, серебрившая лужи под ногами, давала ровно столько света, чтобы видеть, куда ступаешь. Здесь стояла странная тишина – будто сам город затаил дыхание. Из таверны ещё долетали приглушённые голоса и редкий смех, но больше не слышалось ничего: ни ночных шорохов, ни даже далёкого собачьего лая. За годы службы Сонхва успел усвоить: такая тишина редко сулит что-то хорошее. Рука сама потянулась к голенищу сапога. В его новой, мирной жизни оружие давно перестало быть необходимостью, но избавиться от этой привычки Сонхва так и не смог. Клинок, что он всюду носил при себе, давал пусть и хрупкое, но всё же ощущение контроля. С ним было спокойнее. Вот и сейчас, стоило пальцам привычно сомкнуться на рукояти, как тревога немного отступила. Сонхва двинулся дальше. Переулок уводил всё глубже в темноту, петляя между глухими стенами складов, и чем дальше он заходил, тем тише становилось вокруг, пока внезапный порыв ветра не донёс до него обрывки голосов. Далёких, приглушённых, будто пробивавшихся сквозь толщу воды. Сонхва пошел на звук, стараясь ступать как можно тише. Голоса доносились из закоулка, скрывавшегося за одним из поворотов. Хорошее место для тайной встречи – укрытое от посторонних глаз и с несколькими путями отхода на случай, если разговор прервут незваные гости. Сонхва безошибочно узнал силуэт Хвануна, который то и дело настороженно оглядывался по сторонам. А вот его собеседника разглядеть не удавалось: тот привалился к стене и почти полностью сливался с тенями, так что невозможно было определить ни роста, ни телосложения. Говорили тихо, на грани с шёпотом – слишком осторожно для случайной встречи старых знакомых. Сонхва прижался спиной к холодной кладке и затаил дыхание. Выйди он сейчас из укрытия – разговор тут же оборвётся. Спешить не стоило. Сначала нужно было разобраться, что здесь происходит, и лишь потом решать, как действовать дальше. Вопросы, которые у него появились к Хвануну, задать можно будет и позже. Он напряг слух, но разобрать слов так и не получалось – собеседники говорили так тихо, что отдельные фразы растворялись в ночном воздухе прежде, чем могли бы долететь до Сонхва. Он быстро перебрал возможные варианты. Попытаться подобраться ближе, прячась в густой тени вдоль стены, было слишком рискованно. Вернуться в лабиринт переулков, обойти здание с другой стороны и выйти к закоулку поближе – слишком долго. Он не знал, сколько у него времени. Разговор мог закончиться в любую минуту, а незнакомец – исчезнуть раньше, чем Сонхва успеет что-либо предпринять. Оставалось только ждать, надеясь, что собеседник Хвануна хотя бы на мгновение выйдет из тени и позволит разглядеть своё лицо. Разговор продлился ещё несколько минут, показавшихся Сонхва бесконечными, но удача так ему и не улыбнулась. Незнакомец похлопал Хвануна по плечу, что-то сказав тому на прощание, и исчез в одном из проходов. Лунный свет так и не выхватил из темноты его лица, позволив различить лишь силуэт: невысокий, разве что немного выше самого Хвануна. По походке можно было предположить, что он довольно молод, возможно того же возраста. На этом всё. Остальное скрыла темнота. Хванун постоял ещё немного, провожая незнакомца взглядом, затем огляделся по сторонам и нырнул в противоположный проулок – к таверне. Сонхва на мгновение замешкался, выбирая, за кем именно последовать. Второй мужчина был ему совершенно незнаком. Сонхва не знал кто он и на что способен. Пускаться за ним в одиночку, не представляя, чего ждать, было бы чистой воды безрассудством. Быстрым шагом Сонхва двинулся обратно в переулки, надеясь перехватить Хвануна раньше, чем тот доберётся до таверны. Если уж задавать вопросы, то сейчас – пока ещё есть шанс застать его врасплох. Собирался ли Хванун вообще рассказывать об этой встрече, Сонхва не знал. Но если судить по тому, что тот просто исчез, не сказав ни ему, ни Гонхаку ни слова, – едва ли. У каждого человека есть право на свои тайны. Сонхва прекрасно это понимал – у самого их было более чем достаточно. Вот только принять, что секреты могут быть у людей, которым он, пусть и нехотя, начал доверять, оказалось неожиданно трудно. Он перегнал Хвануна, срезав путь через соседний проулок, притаился за углом и, когда тот поравнялся с ним, резко схватил его за грудки, впечатав в стену. Лезвие прижалось к чужому горлу раньше, чем Сонхва успел осознать, что вообще делает. – Какого... Сонхва? – едва не выругался Хванун, уставившись на него во все глаза. – Ты с ума сошёл? Перебрал, что ли? Сонхва и сам опешил, не зная, что ответить. Он ведь не собирался угрожать Хвануну – лишь остановить его и заставить объясниться. Но тело, подчиняясь старым рефлексам, среагировало раньше разума. На одно короткое мгновение Сонхва захотелось убрать нож и извиниться, однако он тут же задавил в себе этот порыв. Идти на попятную было уже поздно. – С кем ты говорил? – Сонхва попытался придать голосу твёрдости, но тот всё равно предательски дрогнул. Оставалось только молиться, чтобы Хванун этого не заметил. – Ты мне допрос устраиваешь? – Отвечай. Хванун покосился на лезвие у своего горла и усмехнулся: – На свидание ходил. Я, знаешь ли, имею право на личную жизнь. Врываться в неё с ножом – крайне дурной тон. Мы всё-таки не на войне, Сонхва. – Прекращай юлить, иначе... – Иначе что? – Хванун вопросительно выгнул бровь и спокойно посмотрел ему в глаза. – Прирежешь меня? Ну давай. Дерзай. Он красноречиво перевёл взгляд на нож. – Только потом объясни Гонхаку, а заодно и нашему начальству – почему в архиве вдруг стало одним сотрудником меньше. Думаю, им будет любопытно. Сонхва ощутил, как краска стыда медленно приливает к лицу. Он прекрасно понимал, насколько нелепо выглядит, но ещё хуже было то, что Хванун, похоже, решил этим воспользоваться. Вместо того чтобы ответить прямо, он переводил всё в шутку, давил на его неуверенность, заставляя Сонхва чувствовать себя идиотом и сомневаться в собственной правоте. Сонхва слишком хорошо знал этот приём. Некоторые предпочитали уходить от неудобных вопросов не силой, а словами, превращая серьёзный разговор в фарс, пока собеседник сам не начинал жалеть, что вообще его затеял. Именно в такую игру сейчас и пытался втянуть его Хванун. И чем дольше это продолжалось, тем крепче Сонхва убеждался: если бы скрывать действительно было нечего, тот давно бы просто ответил, а не прятался за усмешками, колкостями и нарочитой лёгкостью, старательно уводя разговор в сторону. – Хватит, – Сонхва чуть сильнее прижал лезвие, и улыбка Хвануна наконец дрогнула. – Ты встречался с кем-то тайком и озирался по сторонам, будто боялся слежки… Почему? Что за тайны, Хванун? – Не твое дело, ясно? – потерял тот самообладание. – Убери нож. – Сначала ответь. – Не могу. Пак непонимающе нахмурился. – Это не только моя тайна, – процедил Хванун, на мгновение отведя взгляд куда-то за спину Сонхва, словно собирался с мыслями, а затем снова посмотрел тому в глаза. – И я не могу единолично решать, кому её доверять. Даже если бы хотел – не имею права. А теперь, будь добр, убери клинок, и мы продолжим этот разговор как цивилизованные люди. Сонхва колебался. Нож у горла был пустой угрозой, и оба прекрасно понимали, что в ход он его не пустит. Хванун больше не насмехался – лишь спокойно ждал, позволяя Сонхва самому решить, как выбраться из ловушки, в которую тот по собственной глупости себя загнал. Опустить нож означало признать поражение. Оставить – продолжать бессмысленный спектакль, в который уже никто не верил. И то, и другое казалось одинаково унизительным. Впрочем, принять решение Сонхва так и не успел. Что-то твёрдое и холодное упёрлось ему меж лопаток, а над самым ухом, так близко, что он почувствовал кожей чужое дыхание, прозвучало спокойное: – Кажется, вас вполне вежливо попросили убрать клинок, господин Пак. Дважды. Дуло пистолета чуть сильнее вжалось в спину, и по позвоночнику пробежал неприятный холодок. – Нападать на союзников с ножом, пожалуй, не лучший способ заслужить доверие, которого вам и без того не хватает. Сонхва понадобилось всего мгновение, чтобы узнать этот голос и манеру речи – ленивую, с едва уловимой насмешкой, от которой почему-то неизменно становилось не по себе. Хонджун… Осознание накрыло его ледяной волной. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Сонхва не заметил, как Хонджун оказался у него за спиной. Увлёкся. Потерял бдительность. Позволил застать себя врасплох – как неопытного юнца. Раньше он почувствовал бы чужое присутствие затылком, уловил бы едва слышный шорох шагов или малейшее движение теней. Похоже месяцы, проведённые среди архивных полок, сделали своё дело – чутьё, годами спасавшее ему жизнь, незаметно притупилось. Сонхва стоял посреди тёмного переулка, прижимая нож к горлу товарища, пока в спину ему упиралось холодное дуло пистолета. Если ещё минуту назад его положение казалось просто нелепым, то теперь оно окончательно превратилось в катастрофу.