New World

Кёнмун оказался идеальным попутчиком – за три дня, проведенных в дороге, он перекинулся с Сонхва словами от силы пару раз, и того подобное отношение полностью устраивало. Мужчина просто делал свое дело: правил повозкой и выбирал места для ночлега, не задавая лишних вопросов. Дорога то тянулась меж холмов, то ныряла в редкие рощи. На открытые пространства они выезжали редко дабы избежать ненужных встреч по пути, деревни обходили стороной, предпочитая останавливаться на ночлег в глухих перелесках. Кёнмун, несмотря на показную холодность в присутствии Хонджуна, враждебности к Сонхва все-таки не проявлял. Первое время Пак ожидал от него подвоха, провожая каждое движение настороженным взглядом, но тот либо не замечал, либо делал вид, что не замечал его недоверия, молча продолжая делиться едой и подставлять плечо, когда передвигаться становилось совсем тяжело. Рана заметно уменьшилась и доставляла меньше проблем, он даже начал, пусть и заметно хромая, но все же самостоятельно ходить, не нуждаясь в постоянной опоре. Боль в ноге не исчезла полностью, но заметно ослабла. Она все еще изводила его – особенно по ночам, однако теперь была просто фоном, к которому Сонхва почти привык. Куда сложнее было приспособиться к другому. В первую ночь он так и не сомкнул глаз. Лежал на спине, глядя в бесконечное звездное небо, и чувствовал, как каждый камешек под тонкой подстилкой впивается в лопатки. Воздух пах сыростью и прелой листвой – чуждо и непривычно. Не было ни мерного покачивания, к которому тело привыкло за годы службы, ни плеска волн за бортом, убаюкивающего лучше любой колыбельной. Только звенящая тишина и холод чужой земли. Но к исходу второго дня поймал себя на том, что начал различать шелест листвы, треск цикад, далекие крики ночных птиц, и эти звуки странным образом действовали на него успокаивающе. Мысли о возвращении в столицу и неизбежном докладе перед королем всё еще висели где-то на горизонте, но здесь, в ночном лесу, все это казалось ему чем-то далеким и нереальным. Словно все предшествующие этой поездке события, произошли не с ним, а с каким-то другим человеком, у которого не было ни сомнений, ни права на тишину. Но это спокойствие рассеялось уже через несколько дней, стоило ему увидеть массивные стены городка на окраине Либбона, сложенные из серого камня. Сонхва с острой, почти физической тоской понял, что их путь был уже почти позади, а вместе с ним и та странная, непривычная свобода, которую он чувствовал на душе эти несколько дней. Пришло время снова возвращаться в реальность. В груди зашевелилось что-то, чему Сонхва не сразу смог подобрать правильное название. Предложение Хонджуна, брошенное тогда на острове, неожиданно показалось ему соблазнительным. Он представил это так ярко, что на мгновение перехватило дыхание: осесть где-нибудь в Лориэле – или, может быть, еще дальше, за морем, и просто... жить. Просыпаться утром без вечного груза долга и ответственности. Но он быстро одёрнул себя, пристыдив за малодушие. Настоящее, постыдное малодушие. Сонхва не трус. Он не предаст присягу, а вернется и примет то, что ему уготовано. Кёнмун покосился на него с каким-то странным выражением – будто понял что-то, но предпочёл промолчать. Сонхва не стал заострять внимания на его реакции. Он смотрел на Либбон, на его стены и шпили, уходящие в бледное утреннее небо, и чувствовал, как шее медленно, но неотвратимо затягивается воображаемая петля. – Сиди смирно и, что бы ни случилось, молчи, – приказал ему Кёнмун, выдергивая из размышлений. – Говорить буду я, а ты – простой попутчик и в мои дела никак не посвящён. Задавать вопросы или спорить было некогда – ворота приближались, и у их подножия уже виднелись фигуры постовых. Сердце билось где-то у самого горла, но он заставил себя дышать ровно: Кёнмун прав, он ни в чём не замешан, так что и бояться ему было нечего. Вот только ладони всё равно предательски вспотели. Повозка остановилась в тени каменной арки. Один из постовых бросил что-то остальным и вышел вперед. – Кёнмун? – обратился он к вознице. – Что-то ты рано. Да и товара у тебя в этот раз не густо. – Появились кое-какие дела в городе, – ответил тот вместо приветствия. – Наскрёб из того, что в прошлый раз не влезло, чтобы совсем впустую не ехать. Он держался собранно, но Сонхва, годами учившийся замечать то, что другие упускают, мгновенно уловил фальшь в его мнимом спокойствии. Оставалось только молиться, чтобы постовые оказались менее внимательными. Однако постовой, видимо, тоже что-то почувствовал. Он скользнул взглядом по повозке, задержав внимание на Сонхва и осторожно поинтересовался, глядя прямо на Кёнмуна: – Все в порядке? – В полном, – кивнул тот. – Следующего корабля ждать еще долго, а мне нужно было хоть куда-то сбежать, подышать недельку-другую. Дома... ну, сам понимаешь. Он старался казаться небрежным, но Сонхва, наблюдавший со стороны, вдруг поймал себя на мысли, что Кёнмуну это вранье неприятно. – Бывает, – понимающе хмыкнул постовой, и похлопал Кёнмуна по плечу. Жест мог бы выглядеть дружеским. Наверное, для посторонних он именно таким и выглядел – обычный обмен приветствиями между старыми знакомыми, ничего особенного. Если бы в следующий миг Кёнмун не сунул постовому в карман куртки небольшой холщовый мешочек, судя по звуку – с монетами. Мужчина не выказал ни удивления, ни возмущения, а то, как быстро и отлаженно произошла передача, дало Сонхва понять, что для этих двоих подобное было делом привычным. И почему-то от этого зрелища на душе Пака стало неприятно – будто сам стал невольным соучастником. Хотя бы потому, что предпочел сделать вид, что ничего не заметил. Постовой, убрав руку с плеча Кёнмуна, поднял голову и поймал взгляд Сонхва. Тот не успел отвести глаза. – А это кто с тобой? Кёнмун обернулся, словно только сейчас вспомнил, что сзади кто-то сидит. – Это? Встретил по дороге, вот и решил подбросить – все веселее, чем одному. В Элфорд едет. Постовой перевел взгляд на Сонхва, и на лице его мелькнуло сомнение, что не осталось незамеченным Кёнмуном. – Тебе и так хватит. А если что в нем не нравится, – небрежно кивнул он в сторону Сонхва, – ссаживай и разбирайся сам. Стражник помолчал с секунду, переваривая услышанное. Посмотрел на Кёнмуна, потом снова на Сонхва и, видимо, решил, что возиться не стоит. – Ладно, проезжайте, – махнул он рукой и отступил в сторону, давая им дорогу. Кёнмун попрощался и тронул вожжи. Повозка покатилась дальше, втягиваясь в узкую улочку Либбона, и только когда постовые остались далеко позади, Сонхва позволил себе выдохнуть. Они миновали еще один квартал, и город вокруг постепенно начал меняться. Узкие, кривые переулки Лориэля давно остались позади – здесь же улицы были шире, дома выше, а на перекрестках то и дело попадались патрули. Форма у них была иной, нежели та, к которой привык Сонхва, но сам вид этих людей, действовал на него странным образом успокаивающе, хотя он все еще не мог объяснить себе, почему стушевался перед постовыми. Он снова был на земле, подвластной знакомым ему законам. – Что это было? – спросил он негромко, глядя в спину Кёнмуна. – О чем ты? – даже не обернулся тот. – Ты прекрасно понял, о чем. – Как и ты. Так что не вижу смысла отчитываться… И уж точно не чувствую себя обязанным делать это перед тобой. Твое дело сидеть и помалкивать, и не совать нос в мои. – Контрабандой, значит, промышляешь? – Называй как хочешь, – пожал плечами Кёнмун. – Закупаю товар в Лориэле и везу туда, куда большинство торговых судов боится соваться. Люди получают то, что им нужно, я – средства к существованию. Не вижу в этом ничего преступного. Обычная торговля. Но тебе, конечно, виднее. – Если всё так чисто, зачем подкупать постовых? Кёнмун чуть склонил голову, будто вопрос его даже позабавил: – Потому что все эти законы и формальности красиво смотрятся только на бумаге. На деле всё держится на людях и договорённостях. Я лучше заплачу тому, кто стоит на дороге, и оставлю за собой выбор, как вести своё дело, чем буду снабжать тех, кто потом ещё и сдерет за это налог. Сонхва усмехнулся про себя – и снова знакомая песня. Ещё один решивший, что законы ему не писаны, прикрывающий это принципами и нежеланием подчиняться. Кёнмун, видимо, по его молчанию смекнул, что, несмотря на показное безразличие, уже сболтнул лишнего, и попытался сгладить сказанное: – Если тебе так спокойнее, я не вожу ничего запрещённого. Травы, специи… всякую мелочь. Взгляд Сонхва скользнул по мешкам и ящикам. Он не слишком разбирался в травах, но понимал достаточно, чтобы не обманываться: под этим словом могло скрываться что угодно – от лекарственных сборов до сырья для ядов. Невозможно было понять, говорит ли Кёнмун всю правду – или лишь ту её часть, которую счёл безопасным озвучить. – Решишь доложить обо мне – подумай дважды, – Кёнмун покосился на него через плечо, и в его взгляде впервые за всё время мелькнуло что-то жёсткое. – И не думай, что мои договорённости ограничиваются только постовыми. Сонхва промолчал. Споры с людьми, в чьём обществе он провёл последние недели, давно потеряли смысл и были не более чем способом убить время или унять собственное любопытство. Ему хотелось понять этих людей, что на первый взгляд жили в таком знакомом ему мире, который на поверку он оказался совершенно иным – будто они находились по разные стороны изгороди. Говорили на одном языке, пользовались одними словами, но вкладывали в них настолько разный смысл, что понять друг друга оказывалось попросту невозможно. Повозка тем временем свернула с главной улицы в узкий переулок и остановилась у неприметного дома с кованой решёткой на воротах. Кёнмун спустился, огляделся по сторонам и, не сказав ни слова, исчез за калиткой, оставив Сонхва одного. Вокруг было тихо – только где-то вдалеке перекликались дети, да ветер гнал по мостовой сухие листья. Сонхва не знал, сколько прошло времени – пять, десять, пятнадцать минут, – прежде чем ворота снова скрипнули. Кёнмун вернулся не один – за его спиной стоял мужчина в форме городской стражи. Судя по всему, ещё один человек, с кем у его попутчика в этом городе были свои договорённости. А если взять во внимание, что он так открыто заявился на пост местной стражи – далеко не последним. Сонхва вдруг подумал, насколько же глубокие связи успел выстроить здесь Кёнмун, что открещивался от дел Хонджуна, но при этом, кажется, вполне уверенно вёл свои. Кёнмун коротко переглянулся со стражником, затем сделал шаг ближе к повозке, неловко повел рукой, будто собирался помочь спуститься, но в последний момент передумал и отступил в сторону, освобождая путь. – Что ж, командор… Пора к своим. Он замолчал, будто взвешивая, стоит ли сказать что-то ещё, но все же не сдержался и добавил: – Хочется верить, что наши пути больше не пересекутся. Сонхва не ответил. Осторожно спустился с повозки, стараясь не показывать, как отзывается болью нога. Каменная мостовая под ногами ощущалась непривычно твёрдой после дороги. На мгновение он замер, привыкая к этому ощущению. Кёнмун больше не смотрел на него. Будто, вычеркнув Сонхва из списка своих забот, он тут же утратил к нему всякий интерес – развернулся, принялся проверять крепления на повозке, подтянул один из ремней. Стражник, до этого молча наблюдавший за происходящим, шагнул вперёд, переводя внимание на себя: – Поезжай спокойно, – обратился он к Кëнмуну, не отводя взгляда от Сонхва. Смотрел без особого любопытства, но внимательно, словно оценивая, с кем ему придётся иметь дело. – Переправим куда нужно. Кёнмун коротко кивнул, не оборачиваясь, словно Сонхва был для него всего лишь очередным грузом, не более значимым, чем ящики в повозке. С той лишь разницей, что за бездушным грузом не нужно следить, чтобы он не доставил проблем в дороге. В какой-то степени Сонхва даже понимал его нежелание связываться с ним: вещи – предсказуемы, а вот от людей никогда не знаешь, чего ожидать. Стражник задержал взгляд на Кёнмуне ещё немного, словно проверял, не последует ли от него еще каких-либо указаний, но видимо, все необходимые распоряжения уже были отданы за закрытыми дверями, и ничего нового ждать не стоило. – Идёмте, – обратился мужчина к Сонхва перед тем, как развернулся к воротам. Тон был ровным, без нажима, но в нём ощущалась привычка к повиновению, к порядку, где каждый знает своё место. Эта манера общения была знакома и понятна Сонхва, в ней чувствовалась правильность происходящего. И всё же на задворках души скребло неприятное чувство… ощущение, словно он оказался на пересечении двух миров. С одной стороны – привычный ему порядок и человек в форме, отдающий распоряжения. С другой – тот, кто без зазрения совести нарушает эти порядки, живет по своим правилам и творит сомнительные дела. Сонхва не мог понять, почему эти миры вообще соприкасаются, где заканчивается один и начинается другой, и существует ли между ними чёткая грань. Он задвинул сомнения глубже и послушно направился за стражником, так и не обернувшись на Кёнмуна, решив, что, несмотря на несколько проведённых в совместной дороге дней, прощания здесь все-таки были неуместны. И будто в подтверждение этой мысли за спиной скрипнули колёса. Повозка тронулась почти сразу, глухо постукивая по камню. Звук постепенно стихал, растворяясь в городском шуме. Вместе с ним уходила и иллюзорная свобода, которой ещё недавно казалось можно было коснуться – стоило лишь протянуть руку.

***

Если путь до суши и дорога до Либбона тянулись мучительно медленно, растягиваясь на бесконечные дни и ночи, то теперь всё происходило с пугающей стремительностью. Сонхва закрутило в непрерывный вихрь чужих лиц, голосов и улиц. Его переправляли от одного поста к другому, нигде не задерживая дольше необходимого. Он почти не запоминал, где оказывался: названия стирались, не успев закрепиться в памяти, лица сливались в однообразную череду. В дороге до дома больше не было ни тишины, ни той зыбкой свободы, что сопровождала его в пути с Кёнмуном. Сонхва везли по большакам, меняя лошадей, чтобы не делать слишком долгих остановок. Ночлеги превратились в редкую роскошь – чаще он просто дремал в дороге, урывками, не успевая провалиться в настоящий сон. Его сопровождающие почти не разговаривали, да и сам Сонхва разговоров с ними не искал. После долгих дней, проведённых с Кёнмуном в почти полном молчании, говорить не хотелось вовсе. Эти люди не были его попутчиками – они были исполнителями, которые получали указания и передавали его дальше по цепочке. Сонхва ловил себя на мысли, что скучает по той, старой дороге. По лесу, по костру, по тишине, которая не давила, а успокаивала. По Кёнмуну, который злился, ругался, но при этом проявлял какую-то неловкую человеческую заботу. Всё это вдруг показалось почти родным. Или, по крайней мере, настоящим. Спустя чуть меньше недели – он уже сбился со счёта дней – на горизонте начали проступать очертания стен столицы. Сначала едва заметной линией, почти сливающейся с небом. Затем всё отчётливее, тяжелее и реальнее. Пусть и с другого ракурса, но он узнал их сразу. Эти стены он видел каждый раз, возвращаясь из плаваний. Видел, когда уходил на задание, полный уверенности и чувства долга. Они всегда казались ему оплотом порядка, символом силы, за которой стояла справедливость. Теперь они выглядели иначе: мрачнее, тяжелее, они больше не давали ему ощущения защиты, а закрывали. Отгораживали от того, что осталось снаружи: от леса, в котором он впервые за долгие годы позволил себе просто дышать, от дороги, где не было приказов и уставов, от людей, которые жили по своим правилам и не чувствовали себя преступниками. В груди медленно поднимался тяжёлый, вязкий страх перед тем, что ждало его за этими стенами. Перед допросами, перед взглядами тех, кто отправлял его на это задание. Перед неизбежностью отвечать – за провал, за потерянный корабль, за людей, которые не вернутся. За всё, что произошло по его вине. Ему предстояло смотреть в глаза тем, кто решает судьбы, и объяснять, почему он вернулся один. И почему вообще вернулся… Он ожидал, что его отвезут в казармы, позволят привести себя в порядок, перед тем как предстать с отчетом перед королем. Но ему не дали времени даже на то, чтобы собрать мысли воедино. Едва они миновали городские ворота, как Сонхва передали дальше – быстро, без лишних слов, как передают срочное донесение. Повозка проехала знакомые кварталы, не сворачивая к портовым складам и казармам. Она двинулась дальше – прямо ко двору. Каменные фасады, ровные мостовые, стража, застывшая по стойке смирно – всё как всегда. И в то же время – совершенно чужое. Сонхва пытался мысленно выстроить правильную последовательность событий – восстановить цепочку решений, подобрать слова, отрезать лишнее, оставляя только нужные факты. За все время, проведенное в дороге, он так и не смог сделать этого, потому что слишком многое звучало бы как оправдание – даже если таковым и не являлось. Он мог бы рассказать всё как было. Или почти как было – слегка сдвинуть акценты, упростить, сгладить углы. Мог свалить всё на Хонджуна и его людей – на их нападение, на их решения, на обстоятельства, которые вышли из-под контроля. Но слишком велик был риск, потому что любая неточность, любая лишняя деталь могла вытянуть за собой его собственную связь с ними, что он предпочёл бы оставить в тени. Связь, которую он сам до конца не понимал и не принимал и которая давно уже не сводилась к одному лишь прошлому с парой людей из их команды. Слишком многое произошло после, слишком много он видел, слышал и понял за эти недели. И теперь всё это требовало решения. Рассказать, рискуя подставить под удар и себя, или умолчать, как будто ничего и не было? И выбора, который не будет стоить ему чего-то, здесь попросту не было.

***

Поражающий своими размерами, при всей своей роскоши и величии, замок всегда казался Паку пустым и мрачным. При дворах других королевств, раскинувшихся за морем, жизнь била ключом. Здесь же, в тёмных коридорах с наглухо занавешенными окнами, редко можно было встретить хоть одну живую душу. Даже прислуга старалась лишний раз не попадаться на глаза. Сонхва вспомнил свой прошлый визит в эти стены. Тогда он входил сюда с прямой спиной, не скрывая гордости: только что полученное звание, почти сразу за ним – личное поручение короля. Его заметили, выделили среди прочих, доверили дело, которое не поручают случайным людям. В тот момент ему казалось, что он достиг того, к чему стремился все эти годы. Что впереди только одно направление – вверх и вперёд, и он даже не допускал мысли, что с этой высоты так легко можно сорваться. Теперь это воспоминание казалось ему таким чужим и далеким. Словно не он шагал тогда по этим коридорам, а кто-то другой – самоуверенный, слепой, не знающий ни сомнений, ни страха. Он шёл по длинной галерее, чувствуя, как тяжелеют ноги: каждый следующий шаг давался всё труднее, отдаваясь гулким эхом, разлетающимся под высокими сводами. Где-то впереди, в глубине коридоров, звучали приглушённые голоса – уже близко. Ещё немного – и эти голоса обретут лица, устремят свои взгляды прямо на него и будут решать его судьбу. Сопровождающий остановился у одной из массивных дверей, за которыми Сонхва уже приходилось бывать. Сюда король приглашал только самых доверенных – тех, с кем обсуждал военные кампании, планы расширения границ и судьбы захваченных земель. Здесь не было места церемониям и пышным речам, а принимались решения, которые потом превращались в приказы и расходились по армии и флоту. Раньше он приходил сюда лишь для того, чтобы получать приказы. Слушал, кивал, запоминал, не задавая вопросов и не подавая голоса – просто инструмент, послушный и удобный. Ему говорили, куда плыть, кого атаковать, что привезти – и он выполнял. Теперь же его привели сюда, чтобы отвечать за провал, за потерянный корабль, за людей, которых он не уберёг, за то, что не справился там, куда был послан. Сопровождающий коротко постучал, оповещая людей за дверью, о их появлении. Не дожидаясь ответа, он приоткрыл створку и жестом указал Сонхва войти. Собрав остатки мужества, Пак переступил порог. Комната встретила его полумраком: плотные шторы почти полностью глушили дневной свет и лишь редкие солнечны лучи выхватывали, из полумрака заваленный картами стол и собравшиеся вокруг него фигуры. Появление Сонхва осталось почти незамеченным. Король Чонсон даже не поднял головы будто вошедший был не более чем тенью, не стоящей внимания. Склонившись над разложенной на столе картой, он что-то оживлённо обсуждал с советником и верховным главнокомандующим, указывая на линии и отметки. Чуть поодаль стоял его названный брат, Его Величество король Чонвон, правитель соседней Эрфеа. Он держался в стороне, не вмешиваясь в разговор, скучающе наблюдая за происходящим. Его взгляд на мгновение скользнул по Сонхва – коротко, безэмоционально, будто отмечая присутствие, – и сразу же вернулся к карте. Сонхва остался у двери, не решаясь сделать следующий шаг и не зная, стоит ли нарушать их разговор. – Иннис не справляется, – спокойно произнёс король, ведя пальцем по карте, останавливаясь на северных границах. – Их гвардия теряет позиции одну за другой. Если мы не вмешаемся сейчас, то в ближайшее время рискуем потерять весь север. Он задержал взгляд на отметках, словно просчитывая последствия, затем поднял голову, обращаясь к своему главнокомандующему: – Сколько людей мы можем туда перебросить? – Ваше Величество, я вынужден напомнить: в Элфорде сейчас нет свободных отрядов. Я могу снять сотню человек. Может быть, полторы. Но это максимум, который мы можем себе позволить, не рискуя потерять контроль над собственными городами. Чонсон медленно выпрямился, ничуть не изменившись в лице, однако лёгкое постукивание пальцев по краю стола выдавало, что ответ его не устроил. Сонхва вдруг поймал себя на мысли, что король Элфорда и правитель Эрфеа, пусть и были значительно моложе главнокомандующего, на его фоне казались почти юнцами. Словно груз принимаемых решений и ответственность за целые государства не оставляли на их лицах ни малейшего следа – ни морщин, ни усталости, ни даже намёка на бессонные ночи, которые неизбежно должны были их преследовать. – Сотня, – повторил он ровно. – Ты предлагаешь мне отправить сотню человек против армии мятежников, с которой не справляется целая гвардия Инниса? – Я понимаю ваше негодование, но в настоящее время это все, что я могу предложить. У нас попросту нет свободных людей, – главнокомандующий принялся указывать на отметки на карте одну за другой. – После подавления волнений в Фарлейне мы были вынуждены оставить там усиленный гарнизон. При всём желании мы не сумеем быстро перебросить этих людей на север. Остальные силы стянуты к столице. Вы сами распорядились усилить патрулирование в связи с предстоящим визитом послов с Востока, чтобы предотвратить потенциальные беспорядки. Потому что стоит им решить, что Элфорд слаб и не в состоянии удержать власть в собственном доме, мы получим не союзника и не торгового партнёра, а угрозу с нового направления. Он сделал короткую паузу, но, видимо, не сумел удержаться, и добавил – уже тише, с легким презрением: – К тому же Иннису давно пора научиться справляться самостоятельно, а не каждый раз бежать за помощью в надежде, что мы решим их проблемы ценой собственной безопасности. Это... Чонсон поднял ладонь – одно короткое, почти ленивое движение, и главнокомандующий осёкся на полуслове. Король не повысил голоса, не позволил себе показать ни малейшего намёка на раздражение. – Твоя задача, – произнёс он, расставляя слова, – работать над стратегией и распределением сил собственного государства. А не оценивать решения моих союзников. И уж тем более – не учить меня, кому и в какой мере я должен оказывать поддержку. Я спрашиваю тебя о том, сколько людей мы можем перебросить, а не о том, заслуживает ли Иннис нашей помощи. В следующий раз, когда я захочу услышать твоё мнение о моих союзниках, я спрошу. Надеюсь, это ясно. Главнокомандующий сжал челюсти. На скулах заходили желваки, но он заставил себя кивнуть. – Да, Ваше Величество. – Если тебе больше нечего мне предложить, то и твоё присутствие здесь более не имеет необходимости. Можешь быть свободен. Главнокомандующий замер на мгновение, переваривая услышанное, после чего снова покорно кивнул. – Как прикажете, Ваше Величество. Он развернулся и направился к двери. Шаги его звучали тяжело, но только пальцы, сжатые в кулаки, выдавали, чего ему стоило это показное спокойствие. Взгляд, которым главнокомандующий окинул Сонхва у двери, был коротким – не больше секунды, – но этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать раздражение и плохо скрытую злобу. Не к королю как к таковому, а к нему – случайному свидетелю чужого унижения. Когда-то этот человек допрашивал его – жёстко, без снисхождения, вытягивая информацию о бывшем капитане-изменнике и побеге товарищей. Он не верил ни единому слову Сонхва о его непричастности к произошедшему на корабле. Каждая фраза, каждый взгляд, каждое недоверчивое молчание давили так, что Сонхва казалось – ещё немного, и он сломается, признается в том, чего не совершал, лишь бы это закончилось. Тогда главнокомандующий казался ему не просто начальником – воплощением самой власти, что никогда не сомневается и не ошибается. А теперь Сонхва стоял и смотрел, как эта самая власть выходит из комнаты с каменным лицом и сжатыми кулаками, потому что ей только что указали на дверь. По спине пробежал холодок от осознания, что он следующий. Только его промах заключался не в бестактном замечании о союзниках, за которое можно было отделаться простым выговором, а был гораздо серьезнее. Но, вопреки его ожиданиям, внимание к нему так и не перешло. – Вернёмся к делу, – произнёс король, словно ничего не произошло. Он перевёл взгляд на Чонвона, который всё это время молча стоял у стены, скрестив руки на груди и не вмешиваясь в разговор. – Твои земли граничат с Иннисом. Если мятеж перекинется дальше, Эрфеа следующей окажется под ударом – ты понимаешь это не хуже меня. И я полагаю, ты также понимаешь, что в твоих же интересах оказать им поддержку. Выражение лица правителя Эрфеа оставалось спокойным, но что-то в том, как он медленно перевёл взгляд с карты на короля, выдавало, что эта затея ему явно была не по душе. – Четыреста, – ответил он после короткой паузы. Голос звучал ровно, без эмоций. – Возможно, пятьсот, если сниму людей с западных границ, но не больше. – Лучше, чем ничего, – ответил Чонсон без тени благодарности, скорее просто констатируя факт. Но не успел король продолжить, как в разговор мягко встрял советник Минхо, обращаясь к Чонвону: – Всё это, безусловно, хорошо, однако позволю себе заметить: не воспользуются ли ослаблением гвардии люди самой Эрфеа? Как бы сейчас не было спокойно в ваших землях, стоит признать, что недовольные, есть даже там. Не обернётся ли это решение двумя мятежами вместо одного? Чонвон выдержал его взгляд спокойно, без тени обиды или возмущения: – У меня уже несколько лет всё в порядке. С чего бы народу Эрфеа вдруг начать бунтовать сейчас? – Тишина бывает обманчива, Ваше Величество, – не унимался советник. – Заговорщики умеют ждать. И они ждут именно такого момента – когда власть отвлечётся и ослабит хватку, поверив в собственную неуязвимость. – Я знаю свой народ, и поверьте, если бы в Эрфеа зрело недовольство, я бы узнал об этом задолго до того, как оно переросло в бунт. И позвольте напомнить, что сказанное моим братом главнокомандующему, в равной степени относится и к вам. Решения, принимаемые правителями соседних государств, – не ваше дело. Благодарю за беспокойство, но ваша забота – это благополучие Элфорда. С Эрфеа я справлюсь сам. Чонвон не повысил голоса, однако каждое его слово прозвучало достаточно весомо, отрезая любую возможность продолжать этот спор. – Разумеется, Ваше Величество, – склонил голову Минхо, принимая замечание. – Я лишь хотел удостовериться, что Вы учли все риски. – Я ценю вашу предусмотрительность, – отозвался Чонвон, – однако в данном случае она излишня поскольку я отправляю не так много людей, чтобы это могло существенно повлиять на внутреннюю стабильность Эрфеа, можете быть спокойны. Чонсон, до этого молча наблюдавший за этим обменом любезностями, едва заметно нахмурился. Он не стал одёргивать своего советника за вольность, за которую несколькими минутами ранее выставил другого подчинённого за дверь, спустив ее, словно та не стоила его внимания. – И всё же, – обратился он к брату, – ты чем-то недоволен. – Твои люди, – начал Чонвон, тщательно подбирая слова, – как бы мне ни было неприятно это признавать, во многом правы: мы действительно не можем бесконечно перебрасывать отряды от границы к границе, подавляя вспыхивающие один за другим мятежи. Ваши государства уже давно не справляются самостоятельно, и вопрос о спокойствии внутри моего тоже дело времени. И если восстания начнутся одновременно в нескольких местах, когда помощи будет ждать неоткуда, у наших гвардий попросту не хватит сил их удержать. Чонвон перевёл взгляд на карту, и в его голосе впервые за всё время прозвучала усталость, словно он пришёл к этим выводам задолго до этого разговора. – Наш порядок держался ровно до тех пор, пока люди боялись, и, судя по тому, как часто теперь вспыхивают мятежи по всему материку, страх больше не работает так, как прежде, а значит пора начать прислушиваться к тем, кем мы правим, а не только заставлять их молчать. Иначе твои методы рано или поздно обернутся против нас всех. – И что ты предлагаешь? Пойти на поводу у толпы, позволить им диктовать свои условия? Ты слишком мягок, – последнее слово Чонсон произнес с особым пренебрежением. – Направляешь ресурсы не туда, куда следовало бы, тратишь силы на то, чтобы тебя любили, вместо того чтобы вызывать страх, который должен держать их в узде. – Возможно, отчасти ты и прав, но я, по крайней мере, всё ещё располагаю этими ресурсами. Пусть и не в том объёме, в котором нам всем бы хотелось, однако их хватает и на удержание внутреннего порядка Эрфеа, и на помощь вам с братьями, в то время как вы тратите свои на удержание того, что уже имеете. Он чуть наклонил голову, не отрывая взгляда от брата: – Вот только скажи, Чонсон, разве ради этого мы всё это начинали? Он замолчал, позволяя вопросу повиснуть в тишине, но ответа так и не последовало. Сердце Сонхва пропустило удар: Хонджун говорил ему о том же. Тогда, на острове, это казалось бредом мятежника, оправданием собственных преступлений. Но теперь, услышав те же мысли из уст Чонвона, Сонхва вдруг с пугающей ясностью осознал: это не бред, а правда, которую видят все – и враги Короны, и ее представители. От этого открытия ему стало по-настоящему страшно. Такие разговоры не предназначались для посторонних ушей. Если ему позволили стать их свидетелем, значит, либо его не считают угрозой, либо это последнее, что он вообще видит и слышит – потому что приговор ему был вынесен задолго до того, как он переступил порог этой комнаты. – Мы застряли, – продолжил Чонвон уже тише, но жёстче, – и чем дольше будем делать вид, что всё под контролем, тем дороже нам это обойдётся. Пора признать это и начать выстраивать другую стратегию, пока у нас ещё есть такая возможность. Потому что если у них накипит достаточно, если им станет нечего терять – расплачиваться придётся не только нашими жизнями – всё, ради чего мы старались, всё, что так долго строили, пойдёт прахом. – Ваше Величество, – негромко вмешался советник, сглаживая воцарившееся между братьями напряжение. – При всём уважении к словам Его Величества короля Чонвона, сейчас, не время для переговоров – не тогда, когда мятежники уже взялись за оружие. В настоящее время любая попытка договориться будет воспринята не как жест доброй воли, а как признак слабости, поэтому единственным понятным для них ответом все еще остаётся сила, причём превосходящая ту, что они готовы применить. Минхо перевёл взгляд на Чонвона, и его тон заметно смягчился, хотя в словах по-прежнему сохранялась отточенная осторожность человека, привыкшего балансировать между чужими точками зрения, не становясь ни на чью сторону окончательно. – Однако я не возьму на себя смелость утверждать, что Вы неправы, Ваше Величество, поскольку наша нынешняя стратегия действительно может требовать пересмотра – ресурсы не бесконечны, и в долгосрочной перспективе мы рискуем столкнуться с их истощением, – но подобные изменения не принимаются в спешке, под давлением обстоятельств и уж тем более под угрозой оружия. Он сделал короткую паузу, возвращая внимание к Чонсону: – К этому вопросу следует вернуться позже, когда порядок будет восстановлен и у нас появится возможность диктовать условия, а не принимать их. Советник говорил правильные вещи, однако именно эта правильность, эта гибкость и желание угодить, незаметно переходящая в угодничество, вызывала у Сонхва, наблюдавшего со стороны, неприязнь к его персоне. Чонсон выслушал советника, не перебивая. Когда Минхо закончил, король едва заметно кивнул – не столько соглашаясь, сколько принимая сказанное к сведению. – Хорошо, отправляй своих людей, Чонвон. Столько, сколько сможешь. Я отправлю своих и напишу остальным братьям – возможно, кто-то из них тоже сможет прислать подкрепление. Чонвон поджал губы и коротко кивнул, принимая решение брата как данность. Осталось неясным, согласился ли Чонсон с тем, что стратегию рано или поздно придётся пересмотреть, или лишь отложил этот разговор на неопределённое будущее, однако по тому, как быстро стихло напряжение и никто больше не возвращался к поднятой теме, стало очевидно, что обсуждение было завершено. И тогда король, будто вспомнив о присутствии постороннего, наконец поднял голову и обратил своё внимание на стоящего у входа Сонхва. Следом за ним повернулись и остальные. Чонвон – со скучающим выражением, словно его отвлекли от чего-то куда более значимого, а Минхо, напротив, с живым, оценивающим интересом. – Командор Пак, – протянул король. – Проходите. Сонхва почувствовал, как парализующий, лишающий воли страх сковывает руки и ноги. Под этими взглядами он вдруг ощутил себя ничтожно крошечным. Не командором, не офицером, за плечами которого годы службы и десятки сражений, а просто человеком, которому не место в этой комнате. Он открыл было рот, чтобы ответить – хотя бы формальное «Ваше Величество», – но не смог выдавить из себя ни единого звука. Слова тяжёлым, удушливым грузом застряли где-то в грудной клетке, не давая вздохнуть. Ещё никогда в жизни он не был настолько напуган и растерян. Ни в первом бою, ни на допросе у главнокомандующего, ни даже в тот момент на острове, когда очнулся рядом с Хонджуном и понял, что полностью зависит от милости врага. Всё это было ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Король улыбался, напоминая ему хищного зверя – крупного, сытого, но оттого не менее опасного. Зверя, который уже загнал добычу в угол и теперь наслаждается её страхом, растягивая удовольствие перед последним, смертельным броском. И Сонхва не оставалось ничего, кроме как пойти прямо в его лапы. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты и остановился с противоположной стороны стола – ровно напротив короля. Замер, выпрямив спину и глядя прямо перед собой, ожидая дальнейших распоряжений. – Рад видеть Вас в добром здравии, командор, – Чонсон нарочито медленно обошёл стол, остановился напротив Сонхва и несколько долгих секунд просто смотрел на него – сверху вниз. – Чего, к сожалению, не скажешь о вашей команде. Что же произошло? Вот он. Момент, которого он так боялся и к которому так и не сумел подготовиться. – Мы попали в шторм, Ваше Величество, – выдавил он, и собственный голос показался ему чужим. – Корабль получил критические повреждения и затонул. Команда... Голос предательски дрогнул. Он осёкся, пытаясь справиться с собой. – Команда погибла… – Команда меня не интересует, – равнодушно отмахнулся король. – Что с картой, которую ты должен был доставить? – Утеряна, Ваше Величество. Я не сумел её сохранить. – Утеряна, – задумчиво повторил Чонсон, нисколько не меняясь в лице. И это спокойствие пугало куда сильнее, чем любая вспышка гнева. Он сделал шаг ближе. Сонхва инстинктивно отступил, но почти сразу упёрся спиной в стоявшее позади кресло. Король замахнулся, и в следующее мгновение перед глазами Сонхва вспыхнули искры. Тяжелый удар наотмашь – тыльной стороной ладони, украшенной массивным перстнем, – обжёг правую щёку, оглушая его на долю секунды. – Чонсон! – голос Чонвона прозвучал резко и неожиданно громко в мёртвой тишине комнаты. Он сорвался было с места, но король тут же осадил его коротким жестом и холодным: – Не вмешивайся. Сонхва почувствовал, как по щеке потекло что-то тёплое. Кровь. Королевский перстень рассёк скулу, и теперь она тонкой струйкой стекала вниз – по щеке, подбородку, срываясь каплями на дорогой ковёр у его ног. Он не зажал рану, не опустил головы, не сделал ни одного лишнего движения – лишь застыл, глядя на короля широко раскрытыми от ужаса глазами. Рука Чонсона снова взметнулась вверх, но на этот раз не для удара – пальцы сомкнулись на горле Сонхва. Хватка оказалась жёсткой, лишая Пака возможности сделать вдох. – У тебя была одна простая задача, – произнёс король, чеканя каждое слово. – Привезти мне этот чёртов клочок бумаги. И даже с этим ты умудрился не справиться. Как так вышло, командор? – в его голосе прозвучало почти искреннее недоумение. Ты должен был глаз с неё не спускать. Носить при себе – в бою, в шторм, спать с ней за пазухой, если потребуется. Так как же ты умудрился ее потерять? Пальцы сжались сильнее. Воздух окончательно перестал поступать в лёгкие, и Сонхва захрипел. Перед глазами начали расползаться тёмные пятна. Он инстинктивно вцепился в запястье короля, пытаясь ослабить хватку, но пальцы отказывались слушаться. – Я спрашиваю тебя, – голос короля доносился уже издалека, будто сквозь толщу воды, – как ты умудрился ее потерять? Сонхва попытался разомкнуть губы, но не смог выдавить ни звука. Лёгкие горели огнём, отчаянно требуя воздуха. – Чонсон, хватит! – в несколько быстрых шагов правитель Эрфеа оказался рядом и, не колеблясь, перехватил брата за запястье, его ладонь легла поверх королевской, задевая пальцы Сонхва. – Как, по-твоему, он должен тебе ответить в таком положении?! Король резко разжал пальцы и убрал руку с таким брезгливым видом, словно прикосновение к Сонхва внезапно стало ему отвратительным. Сонхва сделал судорожный, хриплый вдох, такой жадный и отчаянный, будто в следующую секунду его снова могли этого лишить, и тут же закашлялся. Перед глазами всё ещё плыло, но мир постепенно возвращал очертания: тёмный ковёр под ногами, край стола, фигуры двух правителей, возвышающиеся над ним. Колени предательски дрогнули, однако ему каким-то чудом удалось удержаться на ногах. Он выпрямился, всё ещё тяжело дыша, и поднял глаза на Чонсона. Король смотрел на него всё с той же холодностью и отвращением, а затем ударил носком сапога точно в то место, где под одеждой скрывалась затягивающаяся, но все еще не зажившаяся до конца рана. Острая, ослепляющая боль пронзила голень и отозвалась где-то в позвоночнике, заставив Сонхва рухнуть, как подкошенного. Он упёрся ладонями в пол, пытаясь отдышаться, и почувствовал, как из глаз покатились слезы, из-за которых порез на щеке тут же защипало. Теперь кровь стекала по щеке уже не густой струйкой, а, смешавшись со слезами, превратилась в водянистую дорожку, срываясь вниз всё чаще – капля за каплей. Король знал, куда бить. Разумеется, знал – ему доложили. – Я всё ещё жду ответа, командор, – напомнил возвышающийся над ним Чонсон. – Как ты умудрился потерять карту, которую должен был беречь ценой собственной жизни? – Я провалился, Ваше Величество, – честно признался Сонхва, но уже в следующую секунду с его губ сорвалась первая ложь. – Это была моя ошибка. Я оставил карту в каюте. Думал, что успею вернуться, но ошибся. Корабль затонул, и карта ушла на дно вместе с ним. Он не решался поднять взгляд на короля. Тот молчал, будто ждал от чего-то большего, чем просто признание. Пак сглотнул, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и заставил себя продолжить: – Я не ищу оправданий. Я понимаю, что подвёл Вас, не справился с заданием, ради которого меня отправили. И готов понести любое наказание, которое Вы сочтёте справедливым. Чонсон наклонился, схватив Сонхва за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. Пальцы впились в кожу, фиксируя взгляд, не оставляя возможности отвернуться. Боль от этого прикосновения почти терялась на фоне остального – горящей огнём ноги, саднящего горла, рассечённой щеки, с которой всё ещё сочилась кровь, пачкая руку короля. – А мне что с того? Сонхва замер, не сразу понимая смысл вопроса. Взгляд его заметался по лицу короля пытаясь прочитать на нем хоть малейший намёк на то, что он должен ответить. – Ты признаёшь ошибку, – продолжил Чонсон, – и готов понести наказание. Похвально... Но мне-то что с того? Твоё наказание не вернёт мне карту. Твоя готовность умереть за свой провал не стоит ровным счётом ничего. Он отстранился и выпрямился, посмотрев на Сонхва сверху вниз – холодно и отстранённо, как на раздражающее насекомое, не стоящее его внимания. – Я дал тебе одно простое задание, и ты его провалил… – король достал платок и спокойно вытер руку. Лёгкое раздражение скользнуло по лицу и тут же исчезло. – Так ответь мне, командор, зачем ты вообще вернулся? Сонхва открыл было рот, чтобы снова заговорить о готовности нести ответственность, о долге, о том, что офицер не бежит от последствий своих ошибок, – и осёкся. Что-то в холодном, выжидающем взгляде короля подсказало ему: это не то, что хотят услышать. Мысли лихорадочно заметались, он судорожно перебрал возможные ответы, пытаясь нащупать правильный – и вдруг понял: его интересует не вина и не наказание. Его интересует карта. Вернее, то, к чему она вела и что Чонсон так упорно стремился заполучить. – Ваше Величество, – начал он, цепляясь за единственную спасительную соломинку, – я единственный, кто видел эту карту. Чонсон не ответил, однако в его взгляде появилось едва уловимое изменение – он слушал. Его брат, стоящий рядом, тоже затаил дыхание. – Она ведёт через Костяные Врата, – продолжил Сонхва, слова срывались быстрее, чем он успевал их обдумывать. – На ней не было отмечено точного места, только маршрут через скалы и течения, из-за которых туда не рискуют заходить. Я не запомнил его в точности… но я думаю, что смог бы провести по нему корабль. Он поднял взгляд на короля: – Если Ваше Величество готов рискнуть, я тоже готов. Не успел король ответить, как в разговор вмешался Чонвон: – Вы даже с обычным штормом не справились и теперь хотите, чтобы мы поверили, что Вы способны провести судно через Костяные Врата? Он слегка качнул головой; в жесте не было презрения – скорее искреннее недоумение. – Это самоубийство. Причём бессмысленное. – Мы не можем позволить себе разбрасываться людьми ради столь призрачного шанса на успех, – из глубины комнаты послышался голос Минхо, о котором все присутствующие успели забыть. – Командор Пак, безусловно, храбрый офицер. Хотя бы, потому что рискнул вернуться и принять на себя Ваш гнев после такого крупного провала. Однако одной лишь храбрости недостаточно, чтобы пройти через Костяные Врата. Риск слишком велик, Ваше Величество. Вероятнее всего мы просто потеряем ещё одно судно и ещё одну команду. Сонхва слушал его спокойное, рассудительное возражение и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная ненависть. С каждым словом советник методично разрушал его единственный шанс на спасение – и ответить на это ему было нечем. Чонсон колебался – и это было заметно. Впервые за всё время в его взгляде мелькнуло сомнение, несмотря на попытку сохранить прежнюю холодную уверенность. На мгновение показалось, что он готов отмахнуться от доводов советника и рискнуть, поставить всё на этот призрачный шанс, предложенный Сонхва. – Я согласен с Минхо, – Чонвон мягко положил руку на плечо брата, удерживая его от поспешного решения. – Одно дело – рисковать, когда есть хотя бы надежда на успех. Другое – бросать людей и корабль в бездну лишь потому, что тебе отчаянно хочется верить в чудо. Мне и самому хотелось бы… но мы не можем позволить себе полагаться на одну лишь веру. Раз у нас нет точной точки на карте, значит, придётся прочёсывать неизвестные воды и острова вслепую. Это потребует слишком много людей. И если твой командор ошибётся – мы потеряем всех. Он выдержал короткую паузу и, понизив голос, добавил: – И к тому же у нас нет полной уверенности, что это именно то, что мы ищем. Всего лишь зацепка, которая может привести к очередной пустышке. Затем Чонвон перевёл взгляд на карту: – Но круг поисков сузился. Стоит найти людей, которые знают эти воды, и доверить дело им. Раз об этом месте ходят легенды, значит, кто-то там бывал. Иначе некому было бы рассказывать. – Это займёт слишком много времени, – отрезал король. – Пока мы найдём этих «бывалых людей», проверим, чего стоят их знания, снарядим экспедицию – пройдут месяцы. А у нас каждая минута на счету. – Ваше Величество, – возразил Минхо, – если мы бросимся в Костяные Врата сейчас и потерпим неудачу, нам всё равно придётся вернуться к этому варианту. Только времени к тому моменту мы потеряем ещё больше. Поэтому это наиболее разумная стратегия. Чонвон, подошел к разложенной на столе карте материка, задумчиво провёл пальцем по водам к западу от Элфорда, где располагались те самые печально известные костяные врата и обратился к Чонсону: – Карта, которую вёз командор Пак, – её ведь кто-то начертил. Кто-то, кто сумел пройти этот маршрут, вернуться и перенести его на бумагу. Что нам известно об этом человеке? Опасаясь, что по его лицу можно будет прочитать его осведомлённость в этой истории, Сонхва поспешно опустил глаза в пол, делая вид, будто внезапно заинтересовался сложным узором ковра. Он не знал, позволено ли ему подняться: никто не давал такого разрешения, и потому он оставался на коленях в центре комнаты, впервые в жизни так отчаянно желая стать как можно меньше и незаметнее в окружении этих больших людей. – Немногое, Ваше Величество, – послышался из-за спины голос советника. – Несколько лет назад один пиратский капитан выходил на нас с предложением о продаже артефакта, который мог бы заинтересовать Корону, в обмен на каперское свидетельство и титул. Однако сделка так и не состоялась. Вероятнее всего он либо испугался, либо решил оставить находку себе, после чего спрятал её где-то за Костяными Вратами и составил карту. Затем на его корабле вспыхнул мятеж, в ходе которого капитан был убит собственной командой, после чего та разбежалась кто куда: кто-то погиб в резне, кто-то растворился в портовых городах или примкнул к другим судам. Отследить их сейчас практически невозможно. Сонхва слушал, не поднимая головы, пытаясь понять, какая из версий этой истории была ближе к правде: та, что он услышал сейчас при дворе, или та, что рассказал ему Хонджун в таверне Лориэля. До первых вполне могла дойти искажённая информация, прошедшая через десятки чужих пересказов; вторую же сам рассказчик вполне мог приукрасить, выставив себя главным героем этой истории. Хотя… зачем бы это ему? Но прийти к какому-либо однозначному выводу Сонхва не успел – голос Чонвона оборвал нить его размышлений, возвращая в реальность. – Тогда придётся искать среди пиратов, контрабандистов и вольных путешественников, – задумчиво произнёс правитель Эрфеа. – Но стоит лишь разойтись слухам, что Корона ими заинтересовалась, как они тут же уйдут в тень. Для них сотрудничество с нами – всё равно что добровольно сунуть голову в петлю. Король Чонсон презрительно усмехнулся: – Все они продажные. За хорошее вознаграждение и гарантии безопасности сами приползут. Проблема лишь в том, что вместе с теми, кто нам нужен, сюда потянутся безумцы и самозванцы, решившие попытать удачу. Он перевёл взгляд на Минхо и, не оставляя пространства для возражений, отдал приказ: – Пусти слух, через проверенных людей и лично займись проверкой всех, кто на него откликнется. Я хочу видеть на столе не просто имена, а полные сведения на каждого: прошлое, связи, репутация, опыт и реальные плавания. Нам нужны не авантюристы, а те, кто уже бывал в этих водах и понимает, во что ввязывается. – Будет сделано, Ваше Величество. – Я рассчитываю на тебя, – кивнул он, затем обратился к Чонвону. – И на тебя тоже. Не затягивай с отправкой людей в Иннис. Я напишу Хисыну и Джеюну, узнать, сможет ли кто-либо из них оказать нам дополнительную поддержку. Он уже развернулся, собираясь уходить, когда из-за спины послышался голос Минхо – Ваше Величество… Чонсон замер, но не обернулся. – А что делать с командором Паком? Собственное дыхание вдруг показалось Сонхва слишком громким и неуместным во вновь воцарившейся тишине, и он невольно задержал его. Но стук сердца заглушить было невозможно: казалось, он не просто отдаётся в ушах, а заполняет собой всё пространство комнаты, так что каждый присутствующий слышит его так же отчётливо, как и он сам. Чонсон повернул голову, окинув Сонхва внимательным, оценивающим взглядом, от которого по коже пробежали мурашки, после чего вынес свой вердикт: – Несмотря на провал, он ещё может оказаться нам полезен. Но сейчас с него взять нечего, так что пока разжаловать и перевести в портовое управление. Пусть сидит на берегу, перебирает бумаги и обдумывает свои ошибки, чтобы не допустить их повторения в будущем. Посмотри, на какую должность его можно пристроить. Он отвернулся, окончательно теряя к Сонхва интерес, и вышел из комнаты, оставляя разбираться с ним своего советника. – А он изобретателен, – раздался над головой голос Чонвона. В его тоне звучало не то удивление, не то восхищение – странная смесь, в которой Сонхва не мог разобрать, к кому именно он обращается, пока не поймал на себе взгляд правителя. Тот коротким жестом велел ему подняться. – Оставил Вам жизнь – но отнял саму суть вашего существования. Довольно изощрённо, не находите? Сонхва сглотнул. Горло всё ещё саднило, и каждое слово давалось с трудом, но он заставил себя ответить: – Если Его Величество решил, что я заслуживаю лишиться должности, значит… – Я говорю не о вашей карьере, – перебил его Чонвон, покачав головой с едва скрытым разочарованием, – а о том, ради чего вы, люди флота, вообще живете. Мой брат не просто разжаловал вас, а отрезал от моря, обрекая задыхаться на суше словно рыбу. Интересно, каково такому человеку, как вы, будет каждый день смотреть, как уходят чужие корабли, и понимать, что Вы сами обрекли себя оставаться на берегу из-за такой глупой ошибки. Он выдержал паузу, вглядываясь в него внимательнее: – А действительно ли это была просто ошибка? – Что Вы имеете в виду? – Сонхва вздрогнул от неожиданности, и по спине скользнул холодок, будто в комнату ворвался сквозняк. – Слишком уж подозрительно всё это выглядит, – задумчиво произнёс Чонвон, и в его голосе не было прямого обвинения – лишь любопытство. – Опытный офицер, проверенный в десятках сражений, вдруг допускает глупейшую оплошность, оставляя предмет, который должен был охранять как зеницу ока, в каюте. Теряет корабль и команду и, что интересно, остается единственным выжившим… Он склонил голову в сторону, изучающе разглядывая Сонхва, как головоломку, к которой пока не знал, с какой стороны подступиться. – Его Величество полагает, что Вы могли солгать в своём отчёте королю, – пояснил Минхо, складывая руки на груди и опираясь о край стола. После ухода Чонсона обстановка в комнате изменилась. В присутствии одного лишь правителя Эрфеа советник позволял себе куда больше свободы: говорил легко, почти лениво, не обременённый необходимостью тщательно подбирать каждое слово и лавировать между чужими мнениями. – Хотелось бы услышать больше подробностей. Как именно Вы выжили? И почему только вы? Что случилось с остальными и как же так вышло, что не осталось ни одного свидетеля, способного подтвердить вашу версию событий? – Шторм, – повторил Сонхва. – Корабль получил серьёзные повреждения, и я приказал команде готовить шлюпки. Кто-то успел сесть в них, кто-то нет… дальнейшей их судьбы я не знаю. Я оставался на палубе до последнего, пытаясь помочь тем, кто ещё был на борту, потому что не смог поставить кусок бумаги выше десятка человеческих жизней, которые нуждались во мне. Ему было мерзко от самого себя – от этой красивой, благородной лжи, которая срывалась с губ ради спасения собственной шкуры. Он не думал о людях, когда отдавал приказ атаковать корабль Хонджуна. В тот момент не существовало ни долга, ни карты, ни команды – только он сам и его жажда мести. А теперь он стоял здесь и говорил о человеческих жизнях, которые якобы поставил выше приказа. О тех самых жизнях, которые на самом деле сам же обрёк на гибель. – Потом… я оказался в воде и потерял сознание. Очнулся уже на чужом судне, которое подобрало меня, проходя мимо. Я не знаю, почему море решило пощадить меня, а не их. И снова он скривил душой. Потому что где-то глубоко внутри, сердцем, остатками совести, которые ещё теплились под слоем страха и отчаяния, он понимал, что таково его наказание. Умереть, уйти в пучину вместе с кораблём и командой, было бы слишком просто. Самым страшным оказалось не само возвращение, не разжалование, даже не отлучение от моря, как подметил Чонвон, а сама жизнь с осознанием всего, что он натворил. С этим тяжёлым, давящим чувством вины и ясным пониманием, что искупить её он не сможет, как бы ни старался: ни делом, ни временем, ни даже собственной смертью. Что эта кровь – на его руках навсегда, и смыть её невозможно. – А может, никакого шторма и не было? – задумчиво произнёс Чонвон, будто рассуждая вслух. – Может, Вы просто продали карту? Ради наживы или ради спасения собственной жизни, если кто-то прознал о вашей миссии и вышел на перехват. А от команды избавились как от ненужных свидетелей, которые могли бы Вас выдать. – При всём уважении, Ваше Величество… – произнёс он с неожиданной твёрдостью, хотя внутри всё дрожало и сжималось от ужаса. Он с трудом удерживался от того, чтобы снова не опуститься на колени – туда, где, казалось, ему и было самое место. У него не было ни сил, ни права стоять перед этими людьми, цепляясь за жалкие попытки оправдать себя. Ему казалось, ещё немного – и его загонят в угол, выводя на чистую воду. И тогда всё закончится не разжалованием, не позором, а чем-то куда более страшным. Они уже верили в свою версию событий – он видел это по их взглядам. И потому у него не оставалось выбора, кроме как стоять на своём до конца. – Если бы я поступил так, как Вы предполагаете, стал бы я возвращаться? Я благодарен Его Величеству за проявленное великодушие, но, возвращаясь, я не имел ни малейших гарантий, что мне сохранят жизнь – не говоря уже о том, чтобы позволить продолжить службу. – Краем глаза он заметил, как на этих словах советник едва заметно усмехнулся. – Будь я предателем, меня бы здесь не было. Я вернулся, потому что у меня есть долг – перед Короной, перед Его Величеством, перед самим собой. И этот долг не позволил бы мне предать Вас или бежать, прячась от последствий своего провала, даже если бы у меня была такая возможность. На этот раз он не соврал. Утаил некоторые факты – да, умолчал о том, что не предназначалось для чужих ушей, – но мотивы свои он объяснил искренне. Лицо Чонвона оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, чего Сонхва не смог расшифровать – не удовлетворение, не разочарование и даже не любопытство, а нечто иное, более глубокое и скрытое, спрятанное под слоем выверенной королевской сдержанности. – Что за судно подобрало вас? – перехватил инициативу в ведении допроса советник. – «Аврора»… – «Аврора»? – заинтересованно переспросил Чонвон. Минхо на мгновение задумался, прищурившись, словно перебирал что-то в памяти обрывки известных ему сведений. – Не припомню, кому именно оно принадлежит, – произнёс он наконец, – но название знакомое. Кажется, одно из торговых судов, что перестали заходить в наши порты пару лет назад. Видимо, дела у них идут не очень, раз теперь они вынуждены вести торговлю с югом. Лориэль не может похвастаться большими богатствами, так что удивительно, что у них вообще находятся там покупатели. Минхо оттолкнулся от стола, подошёл ближе и снова обратился к Сонхва: – Допустим, они подобрали Вас из воды и высадили в ближайшем порту Лориэля. Вы были ранены, без денег, без связей, в недружественном государстве… Каким образом Вам удалось выжить и уж тем более добраться до границы с Либбоном? Сонхва лихорадочно соображал, прокручивая в голове варианты и отбрасывая их один за другим, пока не ухватился за единственное объяснение, которое казалось хоть сколько-то правдоподобным. – Оружие, – произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я продал пистолет и кинжал, которые остались при мне после крушения. Вырученных средств хватило, чтобы пересечь Лориэль – люди не задают вопросов о том, кто ты и откуда, если у тебя есть деньги. – Что ж, звучит достаточно правдоподобно, – заключил Минхо и повернулся к правителю Эрфеа, словно хотел уточнить, есть ли у того ещё вопросы, но Чонвон лишь покачал головой. – На сегодня всё. Можете идти и ожидать дальнейших распоряжений – в течение нескольких дней Вам сообщат о вашем новом назначении. – Благодарю, – хрипло выдавил Сонхва и поклонился обоим, после чего развернулся и на нетвёрдых, подкашивающихся ногах направился к двери. Когда тяжёлая створка закрылась за его спиной, он прислонился плечом к холодной каменной стене и зажмурился, пытаясь отдышаться, всё ещё не веря до конца, что это закончилось. За эти полчаса перед глазами успела пронестись целая жизнь. Он провёл рукавом по лицу, стирая подсыхающую влагу, затем осторожно коснулся пальцами пореза на щеке, оценивая повреждение. Заживёт. Нога – рано или поздно – тоже. Главное, что он вышел из этой комнаты живым и, в каком-то извращённом, ограниченном смысле, свободным – не отправился гнить в казематы в ожидании приговора. Вот только легче от этой мысли почему-то ничуть не становилось…