roses and lilies

Ночную тишину нарушает сдавленный, болезненный до хрипа, стон. За ним следует душащий горло кашель. Промаргивая соленую влагу, скопившуюся в глазах, Чеен вытягивает перед собой трясущиеся руки. Помутненный рассудок спросонья, пусть и встревоженный, не поспевал подсчитывать действия. Тремор бил по ноющим костям, заставляя расползаться текучий яд — состояние паники. Чеен не могла успокоить себя, только раскрыла глаза и рот, в ужасе смотря сквозь дрожащие холодные пальцы. В груди что-то тяжело осело, будто легло на самое сердце. Дыхание сбилось к чертям, а восстановить его будет предельно непросто. Гортань саднила так, словно Чеен проглотила осколки стекла. Отголоски сознания отчаянно пытались мазнуть по Чеен невидимыми руками, пытались дотянуться и прошептать тихо, но твердо: «сосредоточься на дыхании». Не получилось. Пак уже было очень зябко и ее трясло от внезапного ужаса, который безжалостно занес топор над девушкой. Теплые руки прижались к щекам, размазывая слезы, а после быстро, но аккуратно вытирая их. Большой палец заботливо убрал прядь волос со лба. Чеен вообще понятия не имела и было ей не до этого, но эти прикосновения помогли одолеть нарастающую панику. — Чеен-а, Чеен-а, смотри на меня. Дыши, слышишь? Дыши, хорошо? Я тут. А Чеен почему-то смотрит. Вглядывается в родные напуганные, но решительные глаза топленого шоколада. Почему-то дышит. Грудную клетку рвет от резкой боли пару секунд, но это неважно. Потому что чужая грудная клетка также вздымается и опускается, в синхронности. Почему-то слышит. Сбивчивый шепот, какое-то нелепое бормотание, но оно ложится бальзамом на изможденное сердце. — Чеен? — вопрос повис в тишине на несколько мгновений. Этого Лисе вполне достаточно, чтобы вновь приготовиться к очередным паническим атакам. — Лиса. Пак отвечает негромко и сипло, а Лиса благодарна. Вымученно улыбается, уголки губ сами собой поднимаются, и прижимает к себе. Цепляясь за худые плечи. Чеен растекается, растворяется в объятиях, тянет носом, вдыхает родной аромат. Прикрывает веки, не боится темноты одиночества. — Прости. — Не извиняйся. Терпеть не могу, когда ты извиняешься за то, что не должна извиняться. — И все же. — Нет, не все же. Лиса упрямая, как несгибаемая ветка под сильным ветром. Чеен хмыкает в плечо, пряча что-то на подобие улыбки. — Опять кошмар? — спрашивает несмело, растеряв пущую уверенность. Чеен не отвечает, сглатывает сухо и морщится. Сны стали ощущаться реальнее. Она потеряла Лису. Пак не помнит при каких обстоятельствах, почему и по чьей вине. Она лишь помнит, как сердце ухнуло в пятки, когда она нашла мертвую Лису. Прижимала к себе, в попытке хотя бы забрать часть боли, но это было бесполезно. Понимала, что Лиса уже не тут. Кровь небольшим уродливо-бордовым пятном расползлась по кофте. Прямо над сердцем. Немой крик оглушил все, расчистил мысли. Чеен вскочила как ошпаренная, путаясь в пространстве и времени. «Лиса не могла умереть, не могла умереть, не могла…» Лиса не умерла. Она рядом, прижимает к себе, касается губами макушки. — Не кошмар, — отвечает Чеен совсем тихо. — Не кошмар, пока ты рядом.