Сказки Теры

      В те времена, когда чудеса еще не были такой несусветной редкостью, на самом краю мира, где горы поднимались так высоко, что облака не достигали их вершин, а клубились внизу, закрывая собой землю, жили бессмертные духи. Они не пасли стад, не сеяли хлеб, не вели войн, и не было им никакого дела до живущих у подножия гор людей. Только один любопытный дух спускался со своей вершины к чистому горному озерцу и спрашивал воды, о том, как живется миру смертных.       Воды приносили ему шепотки и голоса, хрустальные капли людских слез, кусочки разбитых клятв и невыполненных обещаний. И не было среди доверенных воде ни одной счастливой истории. Вот и слушал дух о терзающих людей горестях: падеже скота и неудачной охоте, болезнях, смертях, несчастливой жизни и набегах соседей. Печалился дух, оплакивал вместе с людьми их горести, а люди чувствовали, что от этого печали их становилось как будто меньше, вот и говорят до сих пор — доверь воде свое горе, вода все смоет, все унесет.       Дух слушал и слушал, проливал слезы вместе с людьми, пока глаза его не стали красными, одежды не почернели от горя, а вода в горном озере не стала соленой. Смотрел дух в соленые воды и думал — на что же существует мир, в котором так много страданий. Но воды не могли ответить ему, и тогда дух стал спрашивать о том других духов, но никто не ответил ему — не было им дела до людских горестей. Тогда любопытный дух отправился к самой высокой вершине, на которой жил древнейший из духов. Говорили, он помнил еще времена, когда не было ни мира духов, ни мира смертных, а духи ходили между людьми и жили как люди, и люди были неотличимы от духов. Выслушал Древнейший любопытного духа и сказал:       — Коль хочешь — иди и узнай. Слушай своими ушами, смотри своими глазами. Только помни, духам среди людей давно места нет.       Послушался любопытный дух, спустился со своей горы, шагнул в мир смертных, да тут же обратно вернулся — не мог он там и шага сделать, так давили на плечи прожитые века, тянули назад горные силы. Пошел тогда дух к своему давнему другу, что в былые времена сторожил дороги к миру смертных (давно не было нужды сторожить их, потому что духи не спускались вниз, а люди не стремились подняться к духам). Стал выспрашивать, как же ему попасть в мир смертных, коли духам туда хода нет. Долго отнекивался Привратник, пока не сказал:       — Только человек среди людей жить сможет, а духу среди них никогда не родиться — велика наша сила, да тяжела память, ни одной смертной душе ее не вынести.       Долго думал дух, как же быть ему, а потом сплел всю свою горную силу в хрусталь, да наполнил его соленой водой из озерца, а вместе ней — всей памятью своей, всеми пролитыми слезами да собранными людскими горестями. Хрустальный пузырек он отдал Привратнику, и просил вернуть, когда минует по людскому счету десять лет да половина от них, да половина от половины и день сверху пройдет. Привратник обещал, а свободный от памяти дух шагнул вниз, и был он столь легок, что ветерок тут же поднял его и унес туда, где делало первый вдох человеческое дитя. Так и родился дух среди смертных.       Минуло тому десять лет, потом половина, а потом еще половина от половины, и остался один последний день. Взял Привратник хрустальный флакон и отправился в мир смертных, искать своего друга. Шел он неслышный и невидимый, мир смертных не касался его, а он не касался мира, так и проходили друг сквозь друга незамеченными. Долго Привратник искал, пока в одной деревне не попал на праздник людской. Замер среди яркой и радостной толпы, засмотрелся на танцы диковинные, каких среди духов не плясали никогда. Тут-то и приметил друга своего, да только едва узнал: сколько помнил Привратник, черны одежды любопытного духа были, сажей оседали на них чужие горести, а глаза красными от выплаканных слез, а тут одежды его стали светлы и чисты, а глаза сияли такой радостью, что Привратник заслонил глаза широким рукавом, как делал только поднимаясь к самой высокой из духовных вершин. Посмотрел он на флакон в своей руке — сиял тот слезным хрусталем, да чернотой все горести внутри бились. Отдать сейчас — померкнет вся радость, потемнеют одежды, да сияние пеленой слез скроется.       — Есть еще день от назначенного срока, минует и отдам, — так сказал Привратник и ушел.       Но миновал день, за ними другой, а там и луна сменилась. Каждый день приходил Привратник в мир людей, смотрел на друга своего и видел, что дни того полнятся радостью, будто горя никакого и нет на свете, и все никак не мог решиться вернуть флакон ему.       А дух любопытный жил и жил среди людей, не замечая ни тревог, ни невзгод — все мимо него проходило, будто ослеп и оглох к чужим несчастьям, которые всегда прежде прочих замечал. Соседи на падеж скота жалуются — он птиц слушает, засуха пришла — теплу и солнцу радуется. Кто не приходил за помощью — от всех отмахивался, рук протянутых не замечал, ни одного слова сочувственного от него не слышал никто.       Тянулись поначалу люди к радости его, да только та что звездный свет холодная — светит ярко, а тепла нет, только собственная горесть с ней сильнее ощущается. Так и жил дух в праздности и беззаботности и не замечал, как и на праздники общие его звать перестали, и в гости не приходит никто, только злоба людская вокруг копится, как тучами собирается, вот-вот готовая грозой пролиться.       Тут пришла в деревню напасть новая — принес ветер болезнь страшную, один за одним дома ставни закрывать стали, да материю черную на плетень вывешивать. Только духу все ни по чем — так и звучал смех его над чужими слезами. Тут и говорить нечего — быстро виновного в поветрии нашли. Собрал народ вилы и факелы, да всей толпой к дому, где дух жил пошли.       Привратник в тот день вновь шел на друга своего посмотреть, а тут огонь увидел, да крики услыхал, бросился вперед, легким ветром сквозь толпу пронесся, плеснул горной силой своей, людей разгоняя, да не заметил, как флакон хрустальный выронил и сам же сапогом наступил. Брызнули во все стороны осколки, растеклись сияющими слезами, а за ними все горести черные полетели. Какие-то в щели прыснули и затаились, какие-то в окна с ветром вылетели, а остальные роем на любопытного духа набросились, впились острыми зубами в плоть, дорогу к сердцу себе прогрызая, а вместе с ними — вся память, все слезы выплаканные разом набросились. Закричал дух страшно, разом все столетия жизни своей проживая, заново все горе оплакивая, захрипел, ногтями лицо раздирая, да кровавыми слезами заходясь — много времени лишнего прошло, слишком сильно он в человеческую плоть вжился, не выпускала она его обратно в мир горний. Так и застыл посередке — уже не человек, еще не дух.       — Что же ты наказ мой не выполнил, не вернул мне память мою? — спросил он Привратника, когда вновь речь обрел.       — Радость твою тронуть не посмел, — так Привратник ответил. Покачал головой дух:       — Правду люди говорят, никто зла большего, чем к благу стремящиеся, не причиняет. Разве это радость была? Не замечал я ни горестей, ни радостей, все дни в пустоте слились. Не зная горя, радости не почувствовать. Не зная, что терять можешь — не дорожить. Радость должна дождем благодатным на иссушенную землю литься, а если и земли той нет — толку воде по камням бежать.       Хотел он после этого в мир духов воротиться — не принял он его, к людям вновь пошел, да те разбегались, стоило фигуру черную с глазницами кровавыми рассмотреть. Только Привратник за ним и следовал, пусть и близко подойти не решался. Говорят, обещал Древнейший, принять обоих назад, коли соберут все горести людские, что из хрустального флакона просыпались. Да как их собрать, когда люди день за днем новые придумывают! Вот и ходят до сих пор: черная фигура, а за ней след в след белая идет, где пройдут — там горести исчезают, а за горизонтом скроются — в два раза больше их возвращается.