we found love

Феликс паркуется у обочины и глушит мотор. Отлепив вспотевшие ладошки от руля, лишь тяжело сглатывает и переводит взгляд на одноэтажный дом, почти ничем не отличающийся от соседних. Цвета слоновой кости, с молочным забором и ухоженным садом. Светлый и спокойный на вид, в отличии от Чанбина. Феликс усмехается и качает головой. Со Чанбин лишь казался мрачным, а на деле был нежнее нежного. Не смотря на свою нездоровую любовь к цепям, чёрной подводке, кожанкам и футболкам темнее ночи, тот, – вопреки всем стереотипам, – был самым ярким человеком из всех. Со своими широкими улыбками, забавными смешками и до невозможного искренним смехом. Феликс влюбился сразу, только не сразу это признал. Долго отнекивался и бегал – то от Чанбина, то от самого себя. Избегал зрительного контакта, но сам искал встреч. Смеялся каждой глупой шутке, а затем говорил, что Со идиот. Улыбался дурацким сообщениям в два часа ночи так, словно ему прислали не заезженный мем про волка, а выписали сто одну причину быть счастливым здесь и сейчас. Феликс отрицал это до момента, когда Чанбин, схватив его за рукав свитера, вытащил Ли из аудитории. – Пойдём. – Куда? Чанбин лишь ухмыльнулся, но ничего не ответил. А Феликсу почему-то было плевать. Феликс внезапно подумал, что пошёл бы за ним, – вот таким воодушевлённым и усмехающимся, – куда угодно. Но чего он не ожидал, так это то, что Со, запрыгнув на велик и приказав ехать за ним, направится в пригород. К обрыву, ведущему прямо к реке Хан. – Ты был здесь раньше? Чанбин, казалось, был восторге от собственной находки. Феликс был, но ему почему-то захотелось солгать. – Не был. Только в городе. – тот покачал головой, с интересом рассматривая протекающую внизу реку. – Здесь… очень красиво. – Да, очень. Я нашёл это место вчера и решил, что нужно его показать тебе. Феликс помнит, и помнит хорошо. Как нежно Чанбин коснулся его ладони, как заглянул в глаза и как медленно опустил собственные, проходясь взглядом сначала по многочисленным веснушкам, затем по аккуратному носу и останавливаясь на приоткрытых губах. Помнит, как сжал ладонь в ответ и как по-глупому сболтнул «это всё, что ты хотел мне показать?». И как Чанбин, – кажись, впервые в жизни запнувшийся, – коротко ответил «а что, если… если нет?». И как почти шёпотом ответил «тогда показывай». И Чанбин показал. Показал столько всего, что Феликс, казалось, видел и раньше, но чего явно не замечал. А с Чанбином было иначе. С Чанбином он в и д е л всё. Ощущал столько, что не передать словами. Говорил то, о чём раньше никому и ни с кем. Впервые в жизни чувствовал, что у него есть свой маленький, почти что секретный дом. Так было до тех пор, пока они не поссорились. Он не помнит, с чего это началось. Кажись, что-то о несбывшихся мечтах и дальнейших перспективах. О каких-то косых взглядах и «да плевать, что они подумают». О «все наши планы могут пойти под откос, если кто-то узнает». О «ну тогда давай сделаем так, чтобы никто не узнал, и покончим с этим раз и навсегда». Феликс испугался. Винил себя, и очень. Взял ключи от отцовской машины и, пообещав вернутся к утру, угнал на другой край Сеула, по пути плачась Чанбину в трубку и прося прощения. Чанбин, всхлипывая на другом конце провода, просил о том же. И лишь сказал его подождать у дома. Феликс истерически смеётся и бьёт по рулю, уже не обращая внимания на льющиеся ручьём слёзы. Он ждал. Ждал каждый вечер вот уже три месяца, тупо смотря на дорогу и бросая болезненные взгляды на дом цвета слоновой кости. В тот вечер он видел, как мимо него пронеслась на всей скорости неотложка. Как спустя сорок минут мучительного ожидания и непринятых звонков к дому подъехала полицейская машина. Как сестра Бина, открывшая им дверь, выронила телефон из рук. Чанбин тогда так и не доехал.