Choices

Часть I: ЛИЛИ Дружба Лили Эванс и Мэри Макдональд началась под кроватью. Точнее, под кроватью Лили. Видите ли, у нее был плохой день. Это был первый курс, и все было просто... немного... много. Она скучала по маме и папе, тогда она даже скучала по Петунии, и Северус был рядом, но он был не рядом, не здесь. Он был в Слизерине. После распределения Лили ненадолго задумалась о том, чтобы умолять Шляпу отправить её в Слизерин. Особенно после того, как очутилась на одном факультете с Блэком и Поттером. В её прежней школе не было богатеньких детей, но они были такими же несносными и самовлюбленными, как она ожидала. А Поттер так любил Гриффиндор, что она была уверена, что там будет полно таких же, как он. Однако в итоге у Лили не хватило смелости спросить что-то у Распределяющей Шляпы, и она осталась в Гриффиндоре. И в основном все было в порядке, если не принимать во внимание пресмыкающихся болванов. Ее соседки по комнате были милыми, занятия проходили весело, и ей нравилось жить не в подземелье. Но ей также было... одиноко. Она чувствовала себя не на своём месте. Неуютно. Дети вокруг нее – даже если они не были чистокровными – знали так много вещей, что было невозможно за всем этим уследить. Северус изо всех сил старался помочь ей, но было видно, что иногда он немного стесняется её. Это было самое неприятное чувство, честно говоря. Однажды днем, в конце сентября, без особой причины, ей показалось, что всё это слишком. И она забралась под кровать, пытаясь сделать мир меньше. Чтобы было легче справляться. Примерно через пятнадцать минут после начала вечеринки жалости к себе вошла Мэри. Лили смотрела на её ноги и слушала песню Дэвида Боуи, которую та напевала себе под нос. Они с Мэри едва ли обменялись более чем парой фраз, но втайне она была любимой соседкой Лили, хотя бы потому, что больше всего напоминала о доме. На плакатах, которые она развешивала по стенам, были изображены люди, которых Лили узнавала, они не двигались и не разговаривали, а иногда она жаловалась на вещи, которые Лили могла понять: например, на пропажу шариковых ручек и папок с тремя кольцами. Она и по сей день не знает, что заставило её тогда заговорить. Конечно, разумнее всего было бы молчать и надеяться, что новая соседка по комнате не заметит её полного и абсолютного психического расстройства. Но молчание никогда не было сильной стороной Лили. – У тебя есть пластинка? – вслух поинтересовалась она. – Ах! – Мэри вскрикнула и, споткнувшись, упала на свою кровать. – Господи, Лили? Это ты? – Просто я никогда не видела, чтобы ты слушала музыку, но ты всё время напеваешь, – сказала она вместо ответа. – Где ты, черт возьми? – потребовала ответа Мэри. – Дома у меня куча пластинок, но мама не разрешила мне их привезти, она не знала, насколько безопасно будет здесь, и боялась, что их украдут, а что волшебники слушают магловскую музыку она, конечно, не знала. И до сих пор не знает, я полагаю… – Лили, – резко прервала её Мэри. – Ты стала невидимой или что-то в этом роде? – Что? О, – Лили моргнула. – Нет, я не невидимка. – Тогда почему, черт возьми, я слышу, как ты болтаешь, но в поле моего зрения нет ни одной веснушки? Лили насупилась под кроватью. – У меня не так уж много веснушек. – Ага, и у гигантского кальмара не так много ног. – Ты только что… – Где ты? – она начинала звучать искренне раздраженно, но, по правде говоря, Лили нравилось быть бесплотным голосом. Это освобождало. – Я здесь, под кроватью, – сказала она в конце концов и с большой неохотой. – Под... ох, честное слово, – спустя некоторое время Мэри стояла на коленях на полу и заглядывала к Лили под кровать. «Что, черт возьми, ты делаешь!» – вот что Лили ожидала услышать от нее. Если бы на ее месте была Петуния, она могла бы даже вставить в предложение слово «урод». Но в Мэри – прекрасной, фантастической, блестящей Мэри – лучшим было то, что она никогда не делала того, чего от неё ожидают. – Понятно, – сказала она и скользнула под кровать, чтобы лечь рядом с Лили. – Что же произошло? Ты поссорилась со своим парнем? – Парнем? – запнулась от недоумения Лили, а потом поняла. – О-О-О-нет! Сев не... мы не... мы просто друзья, – сказала она, чувствуя горячее покрасневшее лицо. Мэри повернула голову и посмотрела на Лили, нахмурив брови. – Правда? Тогда вам двоим стоит перестать постоянно строить друг другу глазки. – Мы так не делаем! – почти с отчаянием выпалила Лили. – Делаете. – Не делаете. – Делаете. – Нет. – Делаете. – Перестань. Мэри закатила глаза. – Ладно, проехали. Если ты здесь не из-за этого, то из-за чего? Лили пожевала губу и снова посмотрела на дно кровати над собой. – Я просто думаю... не знаю... что кто-то совершил ошибку. – Возможно, но нужно уточнить кто и какую. В одиннадцать лет сухое чувство юмора Мэри было не очень понятно Лили. Позже Мэри приписывала свое остроумие детскому увлечению «Монти Пайтоном». – Я просто не думаю, что должна быть волшебницей. Лили не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что Мэри смотрит на нее. – Что значит «должна быть»? Ты же волшебница? Лили издала разочарованный звук. – На самом деле нет. Я магл. – Это буквально неправда. – Правда, ведь я ношу магловские вещи, и мне нравится всё магловское, а о волшебниках я вообще ничего не знаю. Такие люди, как Марлин, Алиса или, Боже, даже Джеймс, черт возьми, Поттер, – эти люди должны быть волшебниками и ведьмами. Это у них в крови. Это приходит к ним так естественно. Для меня же всё это не естественно. Мэри продолжала смотреть на нее так долго, что Лили начала ерзать. Она надеялась, что из всех её соседок Мэри точно поймет её. – А ты знаешь, что в гриффиндорской команде по квиддичу почти все полукровки и чистокровные? – неожиданно сказала другая девушка. Лили моргнула, привыкая к смене темы. – Нет, нет, я не знала. Мэри кивнула. – И даже если есть маглорожденные, они всегда попадают в команду лишь на седьмом курсе, потому что им требуется столько времени, чтобы освоить игру, – в её голосе звучала решимость. – Но не я, я попаду в команду на третьем курсе. Я стану самой молодой маглорожденной игроком в квиддич в команде Гриффиндора, и знаешь почему? Лили покачала головой, а Мэри придвинулась чуть ближе. – Чтобы они все охуели. В то время ругательства были для Лили ещё в новинку, поэтому она задохнулась и после нескольких мгновений шокированного молчания смогла заикнуться: – Они? Мэри взмахнула руками над собой, насколько позволяла кровать. – Сильные мира сего, система, люди. Чванливые чистокровные. Потому что я такая же волшебница, как и они, – ее взгляд остановился на Лили, – и ты тоже. После этого они пошли в Большой Зал и на ужин съели только десерт, а потом к ним присоединилась Марлин, и Лили стало легче, а к Рождеству она уже не хотела уезжать. Но тот момент под кроватью, когда они с Мэри по-настоящему подружились, всегда оставался с ней. Всегда заставлял её немного улыбаться. Ей становилось легче, когда кто-то в классе смеялся над незнакомой ей магией – тем, что было очевидным и чему учились маленькие дети. «Я такая же волшебница, как и ты», – думала она, как могла, подражая Мэри. Потому что Мэри никогда не извинялась за себя. Никогда не смущалась. Никогда не отступала от борьбы. Она была неудержима. Синяки появляются не сразу. Когда они появляются, Лили убирает их взмахом своей палочки. Они синие и желтые: на запястьях, шее, челюсти Мэри. Они похожи на лепестки цветов. На отпечатки пальцев. Мэри ещё не открывала глаза, по крайней мере, в течение того времени, что Марлин и Лили провели у её постели. Очевидно, она говорила с МакГонагалл и Дамблдором, но их тогда не пустили. К тому времени, как они пришли, Мэри дали снотворное. Это было несколько часов назад. Марлин сидит в кресле рядом с ней, молчит весь день, её взгляд устремлен на лицо Мэри. Помфри не стала рассказывать им, что произошло, но сказала, что Мэри получила удар по затылку, причем сильный. У нее будет сотрясение мозга, но для этого есть зелья. Если повреждение мозга серьёзнее, то придется отправить её в больницу Святого Мунго, но сейчас судить рано, поскольку она ещё не очнулась. Несмотря на все эти ужасные подробности, Лили не перестает думать о синяках. Кто-то сделал это. Они сделали это намеренно. Они сделали это голыми руками. – Кто же? – просипела Марлин рядом с ней, заставив Лили подпрыгнуть. Очевидно, она произнесла последнюю фразу вслух. Она смотрит на Марлин и через секунду пожимает плечами. – Старшекурсники со Слизерина. Думаю, мальчики, никто из девочек не смог бы одолеть ее в драке. Не смогли бы оставить свои отпечатки на её коже. Лицо Марлин морщится, глаза по-прежнему устремлены на Мэри. – Но за что? Этот вопрос застаёт Лили врасплох. Напоминание о разнице между жизнью Марлин и её собственной. И жизнью Мэри. – Потому что она грязнокровка. Глаза Марлин расширяются – Думаешь из-за этого!? «Конечно, – хочет сказать она, – конечно». Но очевидно, что для Марлин это не очевидный вывод. – Они становятся всё смелее, – пытается объяснить Лили. – Кричат на нас в коридорах, накладывают сглазы, а Мэри… – вряд ли сбежит от драки. – Бля, – Марлин роняет голову на руки и остаётся в таком положении несколько минут, прежде чем снова говорит. – А учителя знают? Этот вопрос Лили задаёт себе часто. – Они знают, но иногда мне кажется, что они не совсем... верят нам. Или они думают, что это просто соперничество между факультетами, – её взгляд возвращается к Мэри. – Может быть, теперь они будут относиться к нам серьезнее. Марлин стонет. – Я не знала, – её руки опускаются, а взгляд наоборот – поднимается на Лили. – Я знала, что они иногда бывают придурками, но не думала, что всё настолько плохо. Если быть честной с Марлин, Лили тоже не думала, что всё настолько плохо. Она, конечно, не думала о том, что на кого-то из них могут напасть вот так – в Хогвартсе. Это переходит все границы. Дети жестоки. Они обзываются и дразнятся, и Лили это не в диковинку – магловские дети такие же, так что будучи «грязнокровкой» она не ощущала особой разницы. Но это? Мэри начинает шевелиться, ворча, поворачивая голову из стороны в сторону. Марлин и Лили мгновенно вскакивают. – Мэри? – тихо зовёт Марлин. Отчаянно. Она сжимает ладонь подруги в своей. Странно видеть Мэри такой… маленькой. В ней есть что-то такое, что заполняет все комнаты, она яркая, громкая, резкая заноза в заднице. Но она никогда не была маленькой. Никогда не была хрупкой. До этого момента. Глаза Мэри распахиваются, наливаются кровью и на мгновение наполняются ужасом. Она рывком садится на кровати и тут же хватается за голову. – Господи, как больно, – шипит она, её голос грубый и в то же время невероятно успокаивающий. Видимо, Марлин тоже так думает, потому что она начинает судорожно вытирать слезы с глаз. Лили протягивает руку и сжимает её ладонь. Через несколько секунд лицо Мэри расслабляется, руки опускаются за голову, и она смотрит на них как следует. Ее взгляд переходит с Марлин на Лили и обратно. – Мар… – Прости, черт, прости меня... Просто мне очень приятно слышать твой голос. Марлин так занята тем, что пытается сдержать слезы на щеках, что не замечает мягкости во взгляде Мэри. – Хватит, Господи, я же не умерла. Марлин фыркает, но едва поднимает глаза – свирепеет. – Не шути так! Не сейчас, не тогда, когда... – «могла умереть» – не говорит она, но, судя по новому напряжению, возникшему между ними, все и так всё понимают. – Пффф, – фыркает Мэри, приподнимаясь на подушке. Видно, что ей больно. – Если я собираюсь умереть молодой, то лучше бы это случилось из-за передозировки на оргии или ещё чего-нибудь, а не из-за того, что какие-то придурки империуснули меня со спины. – Что? – глаза Марлин увеличились примерно вдвое. – Они использовали Непростительное? Взгляд Мэри мечется между подругами. – Помфри вам ничего не сказала? Они качают головами. – Она сказала нам, что у тебя сотрясение, вот и всё, – Лили не упоминает о синяках. Мэри смеётся: – Ну и дела! – она снова подносит руку к голове. – Клянусь, если эти головные боли не прекратятся, я начну ломать вещи. – Хочешь, я позову Помфри? – спрашивает Марлин, но Мэри отмахивается. – Пока нет, она только снова усыпит меня, – Мэри сжимает переносицу, делая глубокий вдох. – Который час? – Ужин, – быстро отвечает Лили. – Где-то полседьмого. Мэри кивает, а затем морщится. – День недели? Лили и Марлин обмениваются быстрым взглядом. – Четверг. – Четверг, – повторяет она, а потом задумчиво тянет: – Как думаете, Слизнорт поставит мне зачет по зельям? Лили не может удержаться и смеётся. – Да, думаю, в этот раз он, скорее всего, зачтёт невыполненную домашку. – Мило, – Мэри снова убирает руку от головы, делая ещё один глубокий вдох. – Ты уверена, что не хочешь, чтобы я позвала Помфри? – нервно спрашивает Марлин. – Я просто хочу оставаться в сознании ещё несколько минут. – Лили кажется, что она видит, как Мэри становится все бледнее. Очевидно, что чем дольше она находится в сознании, тем сильнее ей больно. – Кстати, мальчики были здесь, – слышит Лили свой голос. Мэри открывает глаза. – Мальчики? – Джеймс, Сириус, Ремус, Пит… Они пришли сразу, как только услышали, сидели в коридоре и ждали вместе с нами, но Помфри разрешила впустить только двух посетителей. Мэри ухмыляется. – Ничто так не помогает девушке стать популярной, как травма головы. Наступает пауза, никто из них не знает, что сказать. Она длится слишком долго, прежде чем Марлин наконец прерывает тишину. – Мэри, – нежно зовёт она подругу, – что, блять, случилось? Мэри холодно улыбается, и по рукам Лили пробегают мурашки. – Вопрос на тысячу галеонов? – Ты не помнишь? – вопрошает Марлин. Мэри пожимает плечами, снова морщась. – Помфри говорит, что со временем станет лучше. – Но ты знаешь, что была империусом? – спрашивает Лили. – Да, – она опускает взгляд, внезапно заинтересовавшись разглаживанием складок на постельном белье. – Я знаю это. Лили не может себе этого представить. Сама идея – сама концепция – ужасает. Чтобы кто-то полностью контролировал тебя? Имел возможность заставить тебя делать всё, что захочет? От этой мысли по коже бегут мурашки. – Ты знаешь кто это был? – Марлин снова берет ее за руку и сжимает. Мэри кривится. – Иногда. Марлин и Лили обмениваются взглядами, а когда Мэри не продолжает, Лили повторяет: – Иногда? – Как я уже сказала, все по кусочкам, – она поджимает губы, всё ещё глядя на кровать. – Всё... размыто. Я вижу лицо, а потом оно исчезает. Иногда появляются тела без лиц. Иногда лица меняются телами... Марлин выглядит примерно так же испуганно, как и Лили, а слова Мэри вызывают у неё зуд. Слова ползут по полу. Хватают за ноги. Ползут вверх по позвоночнику. – Тебе знакомы эти лица? – наконец спрашивает Лили. Чувствуется, что Мэри не совсем... с ними. В её глазах есть что-то далекое. Как у школьных призраков. – Мальсибер, – наконец отвечает она, зарываясь пальцами в простыни. – Это был Мальсибер. По крайней мере, обычно это Мальсибер, – Лили не знает, что делать с окончанием этой фразы, а Мэри начинает пугающе бледнеть. – Какого черта?! – шипит Марлин. – Ты ведь сказала МакГонагалл? Дамблдору? Что они собираются делать? – Без понятия, – бормочет Мэри. – Мне не сказали. – А что они могут сделать? – перебивает Лили. – Исключить его? Марлин усмехается. – Исключить? За Непростительное? Лучше бы они вызвали гребаное Министерство. – Мар, – морщится Мэри, потирая висок свободной рукой. – Я ценю праведный гнев, но сделай его немного менее визгливым. Щеки Марлин вспыхивают. – Прости. Лили уже собирается сказать, что им действительно стоит позвать Помфри, поскольку Мэри, похоже, готова упасть в обморок, но Марлин прерывает её. – Странно, что это был Мальсибер. Когда ты в последний раз с ним разговаривала? – Понятия не имею, – отвечает Мэри. – Он был один? Лили кажется, что она видит, как Мэри напрягается. Она точно видит, как взгляд Мэри поднимается и встречается с её, а затем опускается обратно на постельное бельё. – Я не знаю. Не очень понятно. Но Лили этот ответ не устраивает. – Мэри? – тихо зовёт она, в конце концов возвращая взгляд подруги. И она видит это, видит прямо там, в глубине её глаз. Лили чувствует, как замирает сердце. – Скажи мне, – требует она, потому что не хочет гадать. Она просто хочет знать. Услышать и посмотреть правде в глаза. – Эйвери был там, я почти уверена, – медленно произносит Мэри, и Лили понимает, что сейчас произойдет, правда, понимает это по беспокойству на лице Мэри и по тому, как она тянет с ответом. Но даже зная это, она всё ещё не готова. – И Снейп. Имя ощущается как удар кулаком в живот. Как разбитое сердце. Как падение с метлы. Трудно объяснить людям, но она действительно любила его. Любила большую часть своей жизни. И любит до сих пор. Может быть, это одна из тех вещей, которые никогда не прекращаются. Невозможно просто взять и перестать. Интересно, сколько раз кто-то должен тебя подвести, чтобы ты больше не смог подняться? – Извините, – резко произносит она и, покачиваясь, направляется к двери. – Лили? – зовет её Марлин. – Позови Помфри, – огрызается она через плечо. – Ей нужно чертово обезболивающее зелье. Она не слышит ответа, протискиваясь в дверь. Он будет в Большом зале на ужине. Там будет почти вся школа. Лили это не волнует, она сжимает руки в кулаки и несётся через весь замок. У неё нет плана. Просто внутри бушует ярость, которая требует выхода. Она нарастала с тех пор, как она впервые увидела свою подругу, лежащую на койке Больничного Крыла. В Большом зале шумно, так всегда бывает в это время, здесь собрались почти все. – Лили! Кто-то зовет её – кажется, Ремус, – но она не смотрит. Глаза сканируют стол Слизерина, пока не останавливаются на одной черноволосой голове. Северус не замечает ее приближения, пока она не оказывается практически над ним. – Лили... – Вставай, – рычит она. Его брови сходятся на переносице. – Лили, что... – Вставай. Вставай! Сейчас же! Всё ещё в полном замешательстве он делает то, что она требует, поднимаясь. Слишком близко к ней. – Что случилось? – спрашивает он тихим голосом, потому что, конечно же, ради приличий не может допустить, чтобы кто-то подслушал. Что только ещё больше злит. Потому что он знает. Он знает, что случилось. И на мгновение она замирает от нахлынувшего гнева. – Лили, – он протягивает руку и касается её руки. Она удивляется, что он смеет прикасаться к ней в присутствии своих друзей. – Пойдем куда-нибудь, хорошо? Поговорим? Но она не хочет говорить. Она по-детски, и всё же сильно пихает его в грудь, и, наверное, потому, что он этого не ожидает, он падает прямо на задницу. Внезапно весь шум вокруг них исчезает. В Большом зале наступила такая тишина, какой Лили ещё не слышала. – Мерлин, что за черт, – бормочет Северус, поднимаясь. – Это не имеет значения, – её голос дрожит сильнее, чем ей хотелось бы. – Ты так сказал, помнишь? Он поднимает на неё взгляд, нервно оглядываясь на стол Слизерина. Кажется, что весь зал сейчас наблюдает за ними. – Нет, – холодно смеётся она. – Конечно, не помнишь. Позволь мне напомнить. Я спросила тебя, я спросила тебя, имеет ли значение, что я маглорожденная, и ты ответил «нет». Его глаза тёмные и умоляющие. Как всё стало таким между нами? Как. Как. Как. – Ты соврал тогда? – продолжает она. – Или только потом? Ты всегда меня ненавидел? Было ли хоть что-то между нами настоящим? Его лицо бледнеет, он дрожит, забыв о «слушателях», о своих друзьях. – Я не ненавижу тебя, – отчаянно настаивает он. – Ты знаешь это. Ты должна это знать. Я говорил тебе... – Ты говорил мне, что это не имеет значения! – её крик заставляет его замолчать, прикусить язык. – Мы одинаковые, я и Мэри, разве ты этого не видишь? – продолжает она, дрожа от ужаса. – Всё, что ты думаешь о ней, что ты говоришь о ней, что ты делаешь с ней… – её голос срывается. – Ты делаешь это и со мной. – НЕТ! – яростно кричит Северус. Она качает головой. – Я знаю тебя, Сев, я знаю, что ты думаешь, будто это сделает тебя сильным. Что компенсирует всё то время, которое ты провел в том доме, боясь. Не в силах помочь ей. Как дела у тебя дома? Нормально. Они больше не ссорятся? О да, они ссорятся. Но пройдет совсем немного времени, и я уеду. А твой папа не любит магию? Ему вообще мало что нравится. Северус застыл прямо посреди Большого зала. Он всегда ненавидел говорить о своей семье. Обычно Лили позволяла ему избегать этой темы, хотя долгое время это убивало её – стоять в стороне, пока ему причиняли боль. Снова и снова. Ладно. Может, это и сейчас её убивает. – Ты не видишь, – продолжает она в конце концов. Весь мир исчезает, как это всегда бывало, когда они были вдвоем, – что это делает тебя таким же, как он. Он физически вздрагивает. – Лили… – умоляюще шепчет он. – Ты трус, Северус, – её голос дрожит, разлетаясь осколками в гулкой тишине зала. – То, что ты сделал со мной, то, что сделал с Мэри? Ты трус, – она пытается дышать, пытается держать себя в руках. Старается, чтобы он понял, что она говорит серьезно. Она делает шаг вперёд, наклоняясь ближе к нему. – Надеюсь, ты, блять, сдохнешь. Лили поняла, что можно ненавидеть и любить кого-то одновременно. Сначала с сестрой. Теперь с Северусом. «Боже, – думает она, отстраняясь, – когда-то ты был моим домом». Она едва успевает сделать шаг к дверям, как в тишине зала раздаётся голос МакГонагалл. – Мисс Эванс. Лили поворачивается к ней лицом: учительница вышла из-за учительского стола и мгновенно оказалась рядом. Видимо, Лили за своей речью и не заметила, как она подошла. – Мой кабинет, – сурово приказывает она. – Сейчас же. Лили не сопротивляется. Да и как? Но и не жалеет. Она выходит вслед за МакГонагалл из комнаты, решительно глядя перед собой, а не на лица вокруг. – Садитесь, – говорит МакГонагалл, едва дверь её кабинета закрывается от взмаха палочки. Лили делает то, что требуется: садится в кресло перед столом и наблюдает за тем, как МакГонагалл занимает свой стул. В наступившей тишине Лили начинает нервничать. Адреналин, бурлящий в ней, по-прежнему требует действий. В конце концов она срывается. – Послушайте, профессор, я понимаю, что мой поступок нарушил дюжину правил, и я полностью готова принять любое наказание, которое вы сочтете нужным. Но я совершенно точно не буду перед ним извиняться. МакГонагалл ещё мгновение молча смотрит на нее, а затем подталкивает к ней что-то через стол. Тарелку? – Возьмите печенье, мисс Эванс, – непринужденно говорит она. Лили моргает и опускает взгляд на предложенное блюдо. Не зная, что делать, она протягивает руку вперед и берет одного имбирного тритона. – Спасибо? Профессор МакГонагалл натянуто улыбается. – Если кто-то спросит, я устроила тебе самую жёсткую выволочку в твоей жизни, ты поняла? Лили слишком долго не может понять, что происходит. В конце концов она говорит: – О, – и, когда МакГонагалл вскидывает бровь, быстро добавляет: – Да, конечно, так и скажу. – Хорошо, – проходит ещё мгновение молчания, прежде чем МакГонагалл снова заговаривает. – Мне всегда нравилась Мэри Макдональд, – мягче голоса Лили у неё никогда не слышала, и она не уверена, хочется ли ей смеяться или плакать. – Да, – в конце концов произносит она, – мне тоже. Часть II: РЕГУЛУС Регулус на взводе, но за ним никто не приходит. Его не вызывают в учительскую, не допрашивают учителя. Или мракоборцы, если уж на то пошло. День начинается вполне обычно. Единственный признак того, что что-то не так, – отсутствие лиц за гриффиндорским столом во время завтрака. Ни Марлин Маккиннон, ни Лили Эванс, ни Джеймса Поттера, ни Сириуса Блэка, ни Питера Петтигрю. Ни Мэри Макдональд. С каждым часом по школе начинают расползаться слухи. Они расплывчаты. Мэри Макдональд в Больничном Крыле. Чья-то ревнивая подружка решила отомстить. Нет, на самом деле это был несчастный случай на квиддиче. Она была пьяна и упала с Астрономической башни. Она была на улице после наступления темноты, и на нее напал оборотень. Эта история кажется Регулусу особенно смешной, потому что а) как будто в Хогвартсе может быть оборотень, о котором никто не знает, и б) прошлой ночью не было полнолуния. С каждым разом история становится все более и более далекой от правды, и Регулус чувствует, что начинает расслабляться. Может быть, всё закончится без последствий? И тут наступает ужин. Не то чтобы ему не нравилось наблюдать за тем, как Снейп получает выволочку, – он, без шуток, получил от этого удовольствие. Проблема в том, что почти сразу после того, как МакГонагалл утаскивает Лили Эванс, тон слухов начинает меняться. «Мэри Макдональд в лазарете из-за Северуса Снейпа», – начинают шептаться люди. В общем-то, Регулус не возражает против этой истории, но она достаточно близка к правде, чтобы снова затрещать под его ребрами. Именно в тот момент, когда тревога в нём начинает крепнуть, к нему подходит Ремус Люпин. – Рядом с классом заклинаний, третий этаж, через пятнадцать минут, – вот и всё, что он сказал, прежде чем уйти. Регулус надеялся, что после нападения Мэри они забудут о Сыворотке Правды. Но, видимо, нет. И это просто замечательно, потому что, очевидно, после того, как он изменил память Мэри, он мечтает оказаться под действием Сыворотки перед тремя разгневанными гриффиндорцами (у каждого из которых есть комплекс героя). И да, он доверяет Джеймсу, тот сдержит обещание, но он не идиот. Он знает, что Сириус не будет придерживаться соглашения. Знает, что тот попытается воспользоваться ситуацией. Просто он такой. Но Регулус не может придумать ничего другого, как успокоить его и, в том числе, Джеймса. Он ругает себя, шагая по коридору к пустому классу. Он же знал, что Сириусу лучше никогда не угрожать, потому что в конечном итоге угрозы укусят тебя за задницу. Но почему тупой Сириус должен был повести себя так тупо, стоя там рядом со своим тупым… парнем? Любовником? Регулус скривился при мысли о том, что у его брата есть «любовник», и решил отбросить эту мысль. Он чувствует, как дрожат его руки. Он нервничает. На самом деле, что ещё более неловко, он боится. Он прокручивает в голове все возможные способы обойти вопросы, которые может задать Сириус, и при этом не солгать. Невозможно не подчиниться Сыворотке Правды – ну, по крайней мере, если она сделана хоть сколько-нибудь компетентным зельеваром, – но можно в какой-то степени контролировать себя. Однако для этого нужна сила и вдумчивость. А ещё нужно действовать не спеша: если начнёшь говорить правду, будет трудно её сдержать. Ноги Регулуса замирают у двери в класс, и на мгновение он задумывается о том, чтобы просто пройти мимо. Но на него и так уже много всего навалилось, не нужно больше. Дрожащими, потными руками он тянется к двери и толкает её. – Мерлин, наконец-то ты, блять, приполз сюда! – Сириус лежит на спине на учительском столе у входа в класс, Люпин сидит на стуле рядом с ним, а Джеймс прислонился к стене. – Немного самонадеянно грубить человеку, владеющему информацией, которую ты так отчаянно пытаешься скрыть. Сириус поднимается так быстро, что Регулус удивляется, как он не падает со стола. – Это ещё одна угроза? – Скорее резюмирование ситуации. Сириус рычит, спрыгивая со стола и направляясь к нему. – Слушай сюда, ты, испорченное отродье... – Рыбак рыбака. Сириус толкает его в грудь. – Мы не похожи. Холодная ухмылка оттягивает уголок рта Регулуса. – Да что ты? Ярость, которую эта мысль вызывает в его старшем брате, – это нечто, на что стоит посмотреть: глаза темнеют, щеки краснеют. Сириус тянется к чему-то – может быть, к своей палочке, – но Люпин оттаскивает его назад, как тогда, в коридоре. – Хватит, – тихо говорит он. Сириус бросает на Регулуса взгляд, и тот старается одарить его своей самой неприятной улыбкой. Он уверен, что перенял её от Вальбурги. – Давайте покончим с этим, – просит Джеймс, отталкиваясь от стены. Регулус бросает на него короткий взгляд и сдаётся. Когда Джеймс рядом, ему сложнее сохранять маску. Джеймс выдвигает стул и жестом указывает на него, Регулус замечает, что он тоже старается не смотреть ему в глаза. С напускной уверенностью Регулус проходит вперёд и садится, наблюдая, как Люпин передает Джеймсу зелье. Его пульс снова начинает учащаться. Джеймс умеет многое, но актерская игра – не его сильная сторона. В его глазах появляется беспокойство, когда он поворачивается к Регулусу. В его глазах вопрос. Потому что Джеймс всегда спрашивает. Всегда. Регулус не может представить, как они убедили Сириуса, что Джеймс должен быть тем, кто это сделает, – несомненно, наверняка брат уже что-то подозревает, даже если это и не близко к истине. И пока Регулус смотрит на мерзость в руках Джеймса, всё, о чём он может думать, это: Пожалуйста, только не о Метке. Спроси меня о чем угодно, но только не о Метке. Я не готов потерять его. Пока не готов. Просто позвольте мне побыть с ним ещё немного. Просто позвольте мне ещё немного притвориться. В конце концов Джеймс протягивает зелье, и Регулус берет его, надеясь, что никто не заметил его дрожащих рук. Он несколько раз переворачивает пузырёк, прежде чем поднять взгляд. Он сосредотачивается на Джеймсе. Это помогает. – В чем вопрос? Сириус разочарованно хмыкает. – Ты знаешь, в чем вопрос. Но Регулус не отводит взгляда от Джеймса. – Намерен ли ты, Регулус Блэк, каким-либо образом, – продолжает Джеймс тоном, который говорит о том, что это было отрепетировано несколько раз, – раскрыть кому-либо характер отношений между Сириусом Блэком, твоим братом, и Ремусом Люпином? Регулус пристально смотрит на него, а затем, поскольку он ничего не может с собой поделать, поскольку Сириус пробуждает в нем все мерзкие детские черты, он говорит насмешливым тоном: – Какие у них могут быть отношения? Сириус ведь не гей. Он получает желаемую реакцию. Люпин вздрагивает, а Сириус пыхтит. – Пошел ты, Редж! – Ага, сам иди! – Ладно, Мерлин, – Джеймс делает шаг вперёд, проводя рукой по волосам, посылая Сириусу взгляд, означающий что-то вроде «прекрати». Через несколько секунд он снова поворачивается к Регулусу. Как же это больно. Быть так близко, но не иметь возможности... быть с ним. Прикоснуться к нему. С каждым разом становится всё больнее. «Слабак», – усмехается знакомый голос в его голове. С каждым днём голос всё больше и больше напоминает его мать. «Я слабак», – думает он. Слабак, слабак, слабак. – Ты не против? – спрашивает Джеймс. Регулус моргает. – Чего? – Вопроса? – опять это беспокойство. – О, – вздрагивает Регулус. – Да, всё в порядке. Джеймс кивает, после чего наступает минута молчания, и Регулус понимает, что все они ждут, когда он выпьет. Он опускает взгляд на стеклянный сосуд в своих руках и борется с желанием разбить его об пол. Это его вина, он знает это, его просчёт. Его надежда, что он будет достаточно сильным, чтобы разрушить всё то, что есть между ним и Джеймсом. Но это не так. Пока нет. Слабак. Он вытаскивает пробку и одним движением опрокидывает зелье в рот. Если он подумает об этом, то поймет, что не сможет этого сделать. Лучше покончить с этим побыстрее. Он глотает, а потом, не удержавшись, смеётся, облизывая губы и глядя на Люпина. – Лимон? – спрашивает он. Люпин кивает и выдерживает небольшую паузу. – Значит, подошло? – Да, перекрывает послевкусие. Это разумно, большинство людей стараются сделать зелья сладкими, но лимон не будет мешать корню одуванчика. – Да, именно так, – Люпин, кажется, почти забыл, что они друг другу не нравятся, и Регулус задается вопросом, началось ли действие зелья. Сделал бы он комплимент Люпину без него? Он думает, что сделал бы, но эта неуверенность добавляет новый уровень к тревоге, уже бурлящей внутри него. После ещё нескольких секунд напряженного молчания Джеймс поворачивается к Люпину. – Как скоро это начнётся? Люпин пожимает плечами. – Зависит от человека, но... по идее, почти сразу. Джеймс открывает рот, но Сириус опережает его. – Прежде чем ты спросишь, я хочу убедиться, что зелье работает. Джеймс гримасничает. – И как ты предлагаешь это сделать? Сириус смотрит на Регулуса, который чувствует, что его пульс участился до почти наверняка нездорового. Но Джеймс протягивает руку прежде, чем Сириус успевает заговорить. – Ты спросишь меня, – говорит он Сириусу, – и если он согласится ответить, я спрошу его. Лазейка. Регулус благодарен. Если Сириус и находит это подозрительным, то никак этого не демонстрирует, однако Регулус полагает, что Джеймс почти всегда самодовольный благородный засранец, так что это не очень подозрительно. – Ладно, – наконец говорит Сириус, не сводя глаз с Регулуса. – Спроси его, как звали его плюшевого мишку, когда мы были детьми. Регулус чувствует, как его тело откидывается на спинку стула. На этот вопрос он может ответить. Джеймс поворачивается к нему, приподняв бровь, и Регулус кивает: к черту смущение, он готов принять этот вопрос. – Регулус, – твердо произносит Джеймс, – как звали твоего плюшевого мишку, когда ты был ребенком? Он мгновенно чувствует щемление в груди, и у него вырывается: – Обнимашка. – Обнимашка? – Сэр Обнимашка III, если хочешь обратиться к нему официально, – Регулус неотрывно смотрит на Джеймса, который явно сдерживает смех. – Дети давали чучелам животных и более нелепые имена. – Серьёзно? – И тут Джеймс, словно вспомнив, что его друзья находятся в комнате вместе с ними, поворачивается к Сириусу. – Да, именно так, – кивает Сириус. Джеймс снова поворачивается к Регулусу. – Готов? Тот едва не закатывает глаза. – Да. Пожалуйста. Давай покончим с этим. Джеймс смотрит на него так, словно держит его за руку, и Регулус задается вопросом, видят ли это остальные. – Намерен ли ты, Регулус Блэк, раскрыть кому-либо характер отношений между Сириусом Блэком, твоим братом, и Ремусом Люпином? Регулус не колеблется, снова чувствуя притяжение и не пытаясь с ним бороться. – Нет. – Отлично, – Джеймс натянуто улыбается, хлопает в ладоши и поворачивается к друзьям. – Ну, это было довольно неприятно, но я думаю, что мы… – Он действительно спрашивает про меня? – перебивает Сириус Джеймса и смотрит прямо на Регулуса, который моргает ему в ответ. – Эй! – возражает Джеймс, но Регулус отмахивается от него. – Я под Сывороткой, – медленно произносит он, не сводя глаз с брата, – и это тот вопрос, ради которого ты хочешь нарушить наше соглашение? – Он чувствует, как ответ щекочет ему горло, и это ощущение становится всё более настойчивым с каждым мгновением, пока он не отвечает. Наступает пауза, прежде чем Сириус кивает. – Да, – подтверждает он немного хрипло, и это удивляет Регулуса. Сириус никогда раньше не казался особо заботливым по отношению к их отцу. Но, полагает он, таков уж талант семьи Блэков, не так ли? Отчужденность. – Да, – наконец отвечает он, испытывая необычайное облегчение, когда говорит правду. – Я говорю ему, что с тобой всё в порядке, что мы всё ещё разговариваем, – слова вырываются без его разрешения. – Это делает его счастливым. Сириус щурит глаза. – Почему? – Мерлин, Сириус, хватит, – Джеймс встает между ними, как будто он может физически оградить Регулуса от вопросов. Но это не похоже на нечестную игру. Не похоже на то, что Сириус пытается извлечь выгоду из своего вопроса. Он искренен. – Потому что он любит тебя, – слова легко слетают с его губ. Под действием этого зелья ему не нужно думать, оно просто вырывает мысли из головы. Страшно и удобно одновременно. Он видит, как эти слова задевают Сириуса, и понимает, насколько больше они значат благодаря Сыворотке Правды. Люпин подходит к нему чуть ближе, протягивает руку, сжимает его ладонь. Регулусу стоит большого труда не смотреть на Джеймса. – Ты действительно в это веришь? – вопрос Сириуса скорее всего риторический, но Сыворотке всё равно. Джеймсу это не нравится, Регулус видит, что он начинает нервничать, и знает, что имеет на это право. Регулус позволяет Сириусу слишком много вольностей. Но он годами ждал, когда Сириус начнет думать об их отце. – Да, – это простой ответ, который он не боится дать. Сириус медленно кивает. На его лице появляется выражение, которое Регулус не может расшифровать. – А ты, Редж? Ты действительно ненавидишь меня так сильно, как тебе кажется? Он чувствует, как расширяются его глаза. – Нет, – морщится он, пытаясь сдержаться, но следующая фраза всё равно рвётся из его груди. – Я люблю тебя. Даже когда ты причиняешь боль. Ну разве это не позорище? – Сириус, это нечестно, – встревает Джеймс, но Сириус не сводит глаз с Регулуса, а Регулус не отводит взгляд. – Ты в порядке, Редж? – спрашивает он. – Тебе... тебе нужна помощь? Ох. Ох, блять. Этого он никак не ожидал. – Я чувствую, что тону. – Слова вырвались из него слишком быстро, он позволил зелью взять над собой слишком большой контроль, и он не может остановить себя, не может изменить свой ответ, не может тянуть время. Правда просто вырывается наружу. – Редж... – начинает Сириус, в голосе которого звучит что-то близкое к душевной боли, и, честно говоря, Регулусу этого было более чем достаточно. – Мне нужно идти, – говорит он, вскакивая на ноги и направляясь к двери. – Регулус! – Сириус пытается поймать его, но тому удаётся протиснуться мимо в дверь, едва избежав пальцев Сириуса. Едва оказавшись за дверью, он чувствует, как всё его тело дрожит, а желудок сжимается от тошноты. Он не собирается возвращаться в Большой зал. Не в таком виде. Конечно, он не совсем понимает, куда идет. В общежитие? Господи, только бы никто не спросил его, где он был или что делал. Чертова Сыворотка Правды. Ему нужно сбежать в безопасное место, туда, где он сможет пережить это в одиночку, без посторонних, копающихся в его гребаной душе. Он ожидал, что Сириус попытается что-то предпринять, но думал, что это будет жестоко, что это будет сделано для того, чтобы заставить Регулуса страдать. Но эффект был иным. Он попытался подавить воспоминание о только что сказанном. Я чувствую, что тону. Боже, почему правда должна была звучать именно так? Такая маленькая и жалкая? Разве он не мог просто сказать «нет»? Почему этого было недостаточно? – Редж? Он оглядывается через плечо, в то время как Джеймс трусцой бежит к нему по коридору. Регулус быстро сканирует коридор взглядом, а Джеймс закатывает глаза. – Отдай мне должное, я молодец, – бормочет он себе под нос. – Что ты делаешь? Что ты им сказал? – он смотрит за спину Джеймса, думая увидеть следом за ним брата, но тот не появляется. – Сказал им, что иду проведать Мэри, – отвечает Джеймс, отчего желудок Регулуса сжимается ещё сильнее, чем раньше. – О, – говорит Регулус, не зная, что с этим делать. – Я не собираюсь оставлять тебя одного под Сывороткой Правды. Давай, пойдем в комнату. Регулус замирает. – Сейчас? – Да, сейчас. – А как же ужин? С твоими друзьями? Джеймс снова закатывает глаза. – Думаешь, мне сейчас есть до этого дело? После всего случившегося? – и впервые Регулус слышит усталость в его голосе. – Давай, – он ускоряет шаг, и Регулус понимает, что это для того, чтобы они не шли бок о бок. Потому что он, Регулус, не хочет, чтобы кто-то видел их вместе. И он одновременно благодарен и сожалеет. Они идут так всю дорогу: Джеймс на приличном расстоянии впереди, достаточном, чтобы никто из прохожих не подумал, что они имеют какое-то отношение друг к другу, но всё же достаточно близко, чтобы Джеймс мог присматривать за ним, потому что Регулус достаточно хорошо знает Джеймса, чтобы понять, что это именно то, что он делает. В другой день, при других обстоятельствах, подобное могло бы его раздражать. Но сегодня он просто чувствует тепло. Может быть, это тоже Сыворотка Правды. К тому времени, как он добрался до седьмого этажа, Джеймс уже скрылся в Выручай-Комнате. Безрассудно приходить сюда так рано, особенно после того, как буквально намедни студентка была доставлена в Больничное Крыло окровавленной и проклятой. И все же он чувствует, как его тело расслабляется, едва переступает порог: никто больше не сможет остановить его в коридоре и задать вопрос, на который он не сможет не ответить. Джеймс сидит на кровати, скрестив ноги. – Ты... – он замолкает, нахмурившись. Регулус вопросительно поднимает бровь. – Прости, – в конце концов продолжает Джеймс. – Я стараюсь не задавать тебе вопросов. Конечно, старается. Регулус вздыхает, снимает ботинки и направляется к кровати, садясь рядом. Их взгляды встречаются, и через несколько секунд Джеймс протягивает руку и аккуратно убирает локон с его лица. – Прости меня, – тихо произносит он. – Я должен был остановить Сириуса. Регулус сухо рассмеялся. – Всё в порядке. Это было неизбежно. Я думал будет хуже. Джеймс морщится. – Я всё ещё сожалею. Это просто смешно. Джеймс оказался в ловушке между Регулусом и его друзьями, Регулусом и остальной частью его жизни. Это несправедливо. Но жизнь вообще к ним несправедлива. – Знаешь, ты можешь, – замечает он после нескольких минут молчания. Джеймс смотрит на него в замешательстве. – Что могу? – Задавать мне вопросы. Это опасная дверь, и Регулус задается вопросом, не сделал ли Люпин что-то с Сывороткой, чтобы заставить его вести себя так неосторожно. Замешательство не исчезает из глаз Джеймса, вместо этого к нему присоединяются удивление и страх. – Да, но ты... ты не можешь сказать „нет» или… – он хмурится, явно расстроенный своей неспособностью сформулировать мысли. Не то чтобы Регулус нуждался в этом. Регулус пожимает плечами. – Я доверяю тебе. Слабак. Он наблюдает, как расширяются глаза Джеймса, когда тот осознает, как много значат эти слова под действием Сыворотки Правды. Лично Регулус предпочитает не думать об этом. Проходит ещё один такт ошеломленного молчания, прежде чем в уголках рта Джеймса появляется улыбка, от которой веет неприятностями. – Хорошо, – Джеймс облизывает нижнюю губу, и Регулус не может отвести взгляд от его языка. Ублюдок. – Первый раз, когда ты посмотрел на меня и подумал: «Да, я бы трахнул его». Регулус закатывает глаза, намереваясь сказать: «Я никогда так не думал», – потому что ему нравится думать о себе как о человеке с определённым чувством собственного достоинства. К сожалению, из его уст вырывается следующее: – Третий курс. Он хмурится, в то время как Джеймс гогочет. – Мой третий курс или твой? – Мой, – вырывается из горла Регулуса. Неудобно говорить правду, которую не хочешь говорить, но совершенно неестественно говорить правду, о существовании которой ты даже не подозревал. Джеймс просто сияет. – Что именно тебя зацепило? Моё мастерство в квиддиче? Моё остроумное чувство юмора?.. – Да, скорее всего. Джеймс не успокаивается. – Моя неотразимая красота? Регулус чувствует, как слова подступают к горлу, пытается сдержаться, но не выходит: – Ты снял рубашку. О. Подождите. Может быть, Регулус действительно помнит этот момент. В голове всплывает образ Джеймса, идущего вверх по холму от поля для квиддича. Он помнит, как тот стянул потную футболку через голову. Чёрт бы побрал тринадцатилетнего Регулуса. Джеймс смеётся. – Значит, моя неотразимая красота. Ты действительно неравнодушен ко мне топлесс, а? – Да, – слишком быстро отвечает Регулус и морщится. Джеймс так счастлив, что практически вибрирует. – Тогда давай, – он хлопает ладонями по своим коленям, разворачиваясь к нему всем корпусом. – Спроси меня о чём-нибудь. Регулус вздергивает бровь. – Ты тоже принял Сыворотку? – Нет, но я всё равно скажу тебе правду, – он произносит эти слова небрежно, как будто они ничего ему не стоят. И Регулус знает, что так оно и есть. Джеймсу Поттеру легко дается честность. Но это всё равно заставляет что-то ныть в сердце Регулуса. – Тот же вопрос, – говорит Регулус через мгновение, потому что, честно говоря, он уже год гадает, что же именно зацепило Джеймса Поттера. Джеймс откидывает голову назад, словно ищет ответ на потолке. – Думаю, это был квиддич. Твоя первая игра в прошлом году, – он снова смотрит на Регулуса. – Или, по крайней мере, тогда я не мог проигнорировать влечение. Регулус закатывает глаза. – Конечно же, у тебя кинк на квиддич. – Воу, это не кинк! Регулус смотрит на него равнодушным взглядом. – Что? – возмущённо вопит Джеймс. – Нет, это просто обтягивающие белые штаны и ты… ты так чертовски хорошо управляешься с метлой. Регулус чуть не задыхается. – Прошу прощения, это была метафора про «Вот бы он меня объездил?» – Что? – Джеймс выглядит искренне оскорбленным. – Нет, просто ты там такой сильный, так все контролируешь, что это... сексуально. – На щеках Джеймса цветёт румянец, а это случается так редко, поскольку Джеймс буквально бесстыден, и Регулус неприкрыто пялится на это. Он не уверен, замечает ли это Джеймс, но он должен заметить. В конце концов Регулус откашливается, прочищает горло и опускает глаза. – Тогда следующий вопрос, – просит он. Он видит ту секунду, в которую Джеймс обдумывает вопрос, видит, как он колеблется, словно не знает, может ли спросить. – Джеймс? – зовёт он, и тот смущённо смотрит на него, а потом отводит взгляд. – Ты... – он нервно смеётся, потирая затылок, и Регулус оказывается заинтригован. – Ты действительно любишь меня? – наконец, выдавливает он из себя вопрос. И это застает Регулуса врасплох. – Ты думаешь, что я тебя не люблю? Джеймс пожимает плечами. – Нет... не знаю... иногда мне кажется, что я могу перебарщивать с давлением... Это просто смешно, и Регулус уже собирается сказать об этом, но правда сейчас неловко давит на его зубы. Он закатывает глаза, чувствуя уверенность в своем ответе, пока не слышит, как говорит: – Я люблю тебя с одиннадцати лет. Регулус очень быстро закрывает рот. А потом, не удержавшись, смеётся. Потому что да, конечно, он и раньше так думал, но не верил, что это правда. Это была гипербола, мелодрама, подростковый ангст – он не думал... То есть да, это было похоже на любовь, но ведь все влюбляются в одиннадцать лет, не так ли? Только через несколько мгновений Регулус понимает, что Джеймс не отреагировал, что для него совершенно несвойственно. Он поднимает глаза и видит, как парень пялится на него широко раскрытыми глазами. – С одиннадцати лет? – повторяет он, и в его голосе Регулус слышит благоговение, удовольствие и абсолютное замешательство. Регулус пожимает плечами, но, конечно же, Джеймс сформулировал это как вопрос, и не успевает он опомниться, как из его рта вылетает ещё больше слов: – На самом деле ты всегда был единственным. Для меня. И как же ему неприятно произносить это вслух, как неприятно осознавать, что это правда. Тогда он закрывает глаза, думая, что если не будет видеть Джеймса, то забудет, что эти слова вообще выходили из его уст. Слабак. – Редж, – в конце концов зовёт Джеймс. Регулус продолжает держать глаза закрытыми. – Да, ладно, возможно, вопросы были плохой идеей. Давай просто перестанем, думаю, я достаточно опозорился для одного дня… – Регулус… – прерывает его Джеймс, и Регулус не совсем понимает, что происходит, но тот говорит тихо. – Могу я прикоснуться к тебе? – Где? – Лицо? Регулус медленно кивает, всё ещё не открывая глаз. – Да, хорошо. Прикосновение Джеймса мягкое и знакомое, и через мгновение Регулус чувствует, как его тянет к нему. Джеймс начинает с того, что обхватывает его щеку, скользя пальцами по скуле и спускаясь к губам, большим пальцем очерчивая линию нижней губы Регулуса. Регулус чувствует себя слишком чувствительным, как будто с закрытыми глазами каждое его прикосновение становится в десять раз интенсивнее, а по коже бегут мурашки. Другая рука Джеймса скользит в его кудри, нежно проводя пальцами по коже головы, и Регулус смущается, услышав благодарный звук, выскользнувший из собственных губ. – Можно тебя поцеловать? – спрашивает Джеймс через несколько минут. – Да. Ладонь Джеймса ложится на его шею и тянет его вперед, их губы нежно встречаются. Всё начинается очень мило: губы прижимаются друг к другу, руки Джеймса касаются его лица. Но жар внутри нарастает, они тянут друг друга на кровать, прижимаются ближе. Джеймс позволяет себе углубить поцелуй, Регулус – запустить ладони под его рубашку, впитывая жар обнаженной кожи. Джеймс целует его в челюсть, поцелуи кочуют на шею, губы слегка тянут кожу, а пальцы – волосы, и из груди Регулуса вырывается стон. Джеймс пытается попробовать этот звук на вкус, просовывает бедро между ног Регулуса, и трение… Стон, ещё более громкий, вырывается из губ Регулуса, и глаза Джеймса распахиваются. Он тут же немного отстраняется, выпрямляется над ним, чтобы видеть его лицо. – Ты в порядке? – Да, да, всё... хорошо. Так и есть, в этом-то и проблема. Регулус не знает, что делать с «хорошо». Он не чувствует себя хорошо во время секса, никогда не чувствовал. Он чувствует оцепенение или панику. Но это... – Блять, – он прижимается к Джеймсу, двигаясь инстинктивно навстречу. Без техники и изящества. – Ты чертовски красив, – хрипло произносит Джеймс, прижимаясь ртом к уху Регулуса. – Иногда я не могу этого вынести. Мне снятся сны… и я просыпаюсь таким охренительно твёрдым, что мне едва хватает терпения прикоснуться к себе. Регулус слышит своё хныканье, чувствует, как его ногти впиваются в плечи Джеймса, а тело соприкасается с ним по всей длине. – Иногда мне достаточно подумать о твоих губах, и я уже на грани. Боже. Он долго не протянет. И эта мысль бьет по нему, как кирпичная стена. Потому что он ещё никогда не делал этого с кем-то другим, и ему кажется, что его кожа горит от предвкушения. Он чувствует мурашки, дрожит от мысли, к чему они движутся. От того, что происходит между ними сейчас. – Все ещё в порядке? – шепчет Джеймс, и его дыхание обжигает шею Регулуса. Он кивает, не будучи уверенным, что сможет заговорить, прикусывает губу Джеймса и находит его глаза – отчаянные и горящие. – Боже, – стонет Джеймс, его руки блуждают по телу Регулуса, касаясь, притягивая его ближе, лаская, пока Регулус продолжает получать желаемое трение о его бедро. – Ты так хорош, Редж, так чертовски хорош, – ещё один неловкий стон вырывается изо рта Регулуса, когда он прижимает лицо к широкой груди Джеймса. Какая-то его часть, сквозь дымку «да, да, да» и «ещё, ещё, ещё», испытывает ужас. Страшно от чувств, нарастающих внутри него, страшно от того, что Джеймс их видит, от того, что у него есть сила, способная их вызвать. Обычно этот ужас берет верх. Обычно этот ужас забирает всё хорошее и превращает его в тёмные спальни и руки, закрывающие рот. Но потом Джеймс начинает посасывать его шею, мягко прикусывать кожу, и Регулус извивается под его вниманием, чувствуя, как каждый нерв в его теле включается, удерживая его в настоящем моменте. Здесь и сейчас. – Я знаю, что это хреново, – Джеймс оставляет следы на его коже, его голос кажется разбитым, хотя Регулус не уверен почему, ведь он почти к нему не прикасался, – но иногда, когда я вижу тебя с другими людьми, я думаю только о том, как сильно я хочу поиметь тебя. Чтобы они знали, что ты мой. – Между словами он продолжает оставлять поцелуи, мягкие укусы, следы на шее Регулуса. – Потому что ты мой, не так ли? – его голос раскатывается по Регулусу, как гром. – Мой? Регулус вздрагивает. Он должен сказать «нет», потому что это просто ужасно. Но голос Джеймса, его руки, его рот заставляют его чувствовать себя свободным и неконтролируемым, к чему он не привык. И какая-то его жалкая нуждающаяся часть хочет, чтобы им владели. Хочет иметь на коже метки. Принадлежать. Зубы Джеймса впиваются в его кожу еще глубже, вырывая из горла Регулуса «Да». Джеймс смещается, каким-то образом умудряясь сильнее прижаться к Регулусу, и это давление посылает толчок удовольствия по всему телу. И вдруг он перестает что-либо чувствовать. Ни слов, ни мыслей, ни различимых частей. Каждая молекула в его теле гудит от чего-то, что заставляет пальцы на ногах подгибаться, а голос – срываться. Изо рта вырываются звуки, которые он не может контролировать. В течение минуты он чувствует себя как живая проволока, каждое прикосновение к которой немного слишком сильно и в то же время так чертовски хорошо. Его сердце учащенно бьется, вторя сердцебиению Джеймса, и всё напряжение вытекает из его тела, оставляя его бескостным и удовлетворённым. Через несколько минут, или часов, или дней – потому что, честно говоря, Регулус потерялся во времени, – Джеймс целует его в макушку, заставляя сосредоточиться. – Ты в порядке? – спрашивает он. Регулус кивает, прежде чем осознать, что повел себя невероятно эгоистично. – Прости, – прохрипел он, протягивая руку, – Ты, должно быть… – но тут же замирает, прикасаясь к влажной ткани между ног Джеймса. Он отстраняется и смотрит на Джеймса, который смело выдерживает его взгляд, ничуть не смущаясь. – Джеймс, – медленно произносит Регулус, – ты только что кончил… наблюдая за мной? Джеймс улыбается, его щеки розовеют. – Возможно, да. Регулус начинает смеяться, но по какой-то причине смех выходит придушенным, и он наблюдает, как веселье мгновенно исчезает с лица Джеймса. – Редж? И он хочет ответить, но вдруг ему становится слишком жарко, в груди появляется новое всепоглощающее чувство. Он откатывается от Джеймса на спину, пытаясь отдышаться, но к своему ужасу обнаруживает, что плачет. И не крохотными, тихими слезами, а такими, что грудь вздымается, плечи трясутся, и он быстро подносит руки к лицу. Джеймс уже сидит рядом с ним. – Черт, Регулус, ты... это было… – Но Регулус качает головой, не в силах перестать всхлипывать. – Прости, прости, я не знаю, почему плачу, – он хочет, чтобы его слова звучали сердито, потому что он злится на себя за эти слёзы. – Это было слишком? – нежно спрашивает Джеймс. Регулус снова качает головой. – Нет. Нет, блять, всё было идеально. Джеймс просто молча сидит с минуту, и Регулус его не винит: на месте Джеймса он бы уже вышел из этой гребаной комнаты, потому что Регулус явно не в себе. – Я могу к тебе прикоснуться? – в конце концов спрашивает Джеймс, и Мерлин, он должен беситься из-за того, что ему каждый раз приходится спрашивать. – Да. Джеймс немного приподнимается на кровати, прислоняясь к изголовью, а затем притягивает Регулуса к себе – на самом деле, к себе на колени – и Регулус с готовностью обнимает его, прижимаясь к груди Джеймса, когда тот упирается подбородком в его макушку. – Мне очень жаль, – повторяет Регулус, потому что он так чертовски растерян, что не знает, что ещё сказать. Всхлипывания стали замедляться, превращаясь в прерывистую икоту, пока Джеймс поглаживает его по спине. – Ты в порядке? – Да. – Ты был в порядке до того, как мы... – Да, – решительно повторяет Регулус. Джеймс целует его в макушку. – Тогда я не понимаю, за что ты извиняешься. Регулус не удосуживается ответить на этот вопрос, видимо, действие Сыворотки заканчивается, потому что ничто не заставляет его отвечать. В конце концов Джеймс продолжает: – Это было слишком, Редж, для меня тоже. Но пока ты в порядке... – Джеймс пожимает плечами. – Остальное меня не волнует. Просто не позволяй мне давить на тебя, хорошо? Регулус прижимается к нему, потому что Джеймс теплый и надежный, а он слабак. – Да, – говорит он в конце концов. – Хорошо, – голос подводит его, когда он спрашивает: – Ты не знаешь, где наши палочки? Потому что мне бы очень пригодилось очищающее заклинание. И только потому что Джеймс Поттер – козёл, в ответ он слышит смех. Они не должны засыпать. Это безрассудно – под этим принципом, видимо, прошёл сегодня весь вечер, – но они всё равно засыпают. Джеймс убирает за ними, а потом снова обнимает Регулуса, и это приятно и легко, а Регулус чертовски измотан последними несколькими днями. Всего несколько минут тепла Джеймса, и его веки начинают тяжелеть. Он смутно помнит, что в какой-то момент Джеймс встал, чтобы снять брюки. Он обычно спит в нижнем белье, и Регулус с этим давно свыкся. – Засыпай, – говорит он, ложась обратно в постель. – Нам пора, – бормочет Регулус, потому что у него есть подозрение, что нападение на Мэри Макдональд приведет к усилению контроля за соблюдением комендантского часа, и, несомненно, за гостиной Слизерина будут пристально следить, чтобы понять, что произошло сегодня за ужином. Последнее, что ему нужно делать, – это исчезать. Несмотря на всё это, он не пытается встать, а обнимает Джеймса и кладёт голову ему на грудь. – Я разбужу нас пораньше, – шепчет Джеймс. Регулус засыпает под стук его сердца. Когда он снова просыпается, в комнате по-прежнему темно, и без окон трудно сказать, сколько времени прошло. В конце концов, когда он приходит в себя, он понимает, что Джеймс гладит его по волосам. – Привет, – хрипит Регулус, тыкаясь носом Джеймсу в грудь, не в силах остановить этот жест. – Привет, – тихо здоровается Джеймс, целуя его в висок. – Пора идти? – Почти, – отвечает Джеймс. Регулус что-то мурлычет, наслаждаясь прикосновением пальцев Джеймса к своей голове. Проходит некоторое время, прежде чем он осознает, насколько, должно быть, еще рано. У Джеймса тренировка по квиддичу на рассвете, так что, если ещё не пора уходить, значит, нет и пяти утра. По какой-то причине у него что-то сжимается в груди. – Ты спал? – спросил он, проморгавшись. Джеймс издаёт неопределенное мычание. – Немного. Никак не мог заставить свой мозг отключиться. У Регулуса сжимается сердце. – О чём ты думал? Джеймс не отвечает, словно притворяясь, что в абсолютной тишине комнаты мог что-то не расслышать. Регулус подумывает оставить всё как есть, потому что сейчас ему так хорошо, и он боится всё испортить. Но в конце концов любопытство берет верх. – Джеймс? О чем ты думал? – он чувствует себя выжатым после вчерашнего: из-за страха, беспокойства, близости. Он боится, что не сможет справиться с тем, что произойдёт. – Ничего, я просто думал о вчерашнем и... в любом случае, это пустяк... По его тону совершенно ясно, что это не пустяк. – Джеймс? – Ты сказал... – начинает Джеймс и замолкает, как будто не может решить, продолжать или нет. В конце концов, он, кажется, примиряется с тем, что ему не уйти от разговора, не дав Регулусу хоть что-то. – Ты сказал, что чувствовал себя так, словно тонул. Ой. Регулус действительно надеялся, что они просто проигнорируют этот момент. – Да, – наконец, удаётся ему произнести. – Что ты имел в виду? Регулус заставляет себя не напрягаться, потому что знает, что Джеймс это почувствует. – Я не знаю. Рука Регулуса в волосах застывает, а затем он слышит, как Джеймс вздыхает. – Редж… Регулус резко садится, отстраняясь от Джеймса, упирается локтями в колени и протирает глаза, чтобы прогнать остатки сна. – Пожалуйста, Джеймс, просто оставь это. Но на этот раз Джеймс его не слушает. – Я просто... я просто не понимаю. Потому что я здесь, Редж, я здесь, ты не обязан... Я не понимаю, как тебе это объяснить? Сколько раз мне еще это повторять? Регулус скрипит зубами. – И я не понимаю, сколько раз мне нужно повторять тебе, что этого недостаточно. Регулус готов признать, что, видимо, зря это сказал. – А, – в конце концов произносит Джеймс со странной скованностью в голосе. – Тогда ладно, – Регулус слушает, как Джеймс встает с кровати, и чувствует, как у него замирает сердце. Он наблюдает, как Джеймс поднимает с пола брюки и натягивает их поверх боксеров. – Джеймс... Но настала его очередь прерваться. Джеймс всё ещё говорит таким странным тоном – ломким, осознаёт Регулус, – готовым сорваться. – Прости, что меня недостаточно, – он не смотрит на Регулуса, когда говорит это. В его голосе опредёленно слышится гнев. Гнев и целый клубок других эмоций, за которые Регулус не хочет отвечать. Джеймс направляется к двери, в результате чего Регулус совершает один из самых трогательных поступков, которые он когда-либо совершал (даже учитывая слёзы после секса), преграждая ему путь. Как героиня любовного романа. Это неуклюже, он всё ещё сонный и практически спотыкается по пути к двери. – Черт, Джеймс, пожалуйста! Я не это имел в виду. Джеймс останавливается перед ним и долго смотрит на него, прежде чем вздохнуть и провести рукой по волосам. – Дело в том, Регулус, что мне кажется, будто это ты и имел ввиду. – Не так, как ты... – выдыхает Регулус, пытаясь быстрее проснуться. – Я просто имел в виду, что проблемы... мои проблемы настолько серьезны.... Они слишком серьезны, чтобы их мог решить один человек. Но ещё до того, как Джеймс успел открыть рот, он понимает, что тот на это не купится. Регулус задается вопросом, не проявляется ли в этом часть его высокомерия: для Джеймса Поттера, спасителя всех побитых псов, нет ничего невозможного. – Я вытащил Сириуса. Регулусу приходится держать язык за зубами, сдерживая поток резких замечаний, которые так и норовят сорваться с его губ. Он невероятно устал от этого сравнения. – Я не мой брат, – холодно говорит он. – Его выборы – не мои. – Не думаю, что Сириус считал, будто у него есть выбор. – Ну, – с каменным лицом произносит Регулус, – у него был выбор. – Ты не думаешь, что то же самое можно сказать о тебе? – Нет. Джеймс качает головой. – Проблема, Редж, – говорит он в конце концов, – в том, что иногда кажется, будто ты хочешь там застрять. Как будто ты уже рассказал себе историю своей жизни, решил, к чему она приведет, решил, что от неё получишь, и теперь ты не хочешь ничего менять. Регулус возмущенно открывает рот, но понимает, что на самом деле не знает, что сказать. Он не прав, Джеймс не прав, но он не может найти слов, чтобы объяснить ему, почему. Чтобы объяснить самому себе, почему Джеймс не прав. Он не хочет застрять там, зачем ему это? – Послушай, – наконец говорит Джеймс, – мне пора идти, у меня квиддич. Нет, хочет сказать Регулус. Возвращайся в постель. Я хочу чувствовать твои пальцы в своих волосах. Я хочу слышать биение твоего сердца. Я хочу, чтобы ты поклялся, что всё ещё любишь меня. Потому что он этого не сказал. Прошлой ночью Регулус вскрыл душу и обнажил её перед ним, но Джеймс не признался в ответ. И он знает, что это всего лишь семантика, что это ничего не значит, но в данный момент это кажется важным. Всё его существо восстает, когда он обнаруживает, что не высказывает ни одной своей мысли, а вместо этого молча отодвигается в сторону. – Джеймс? – зовёт он, когда Джеймс уже одной ногой за дверью. Тот оборачивается. – Я люблю тебя, – Регулус сжимает плечи от того, как неуверенность глушит его слова. Короткая пауза, но её достаточно, чтобы ужалить. – Я тоже люблю тебя, Редж, – говорит Джеймс, и впервые Регулус не уверен, что верит ему.