Интеграция

— Пожалуйста, — Чуя говорит вполголоса, почти шепчет, коленями чувствуя прохладу совсем недавно уложенного паркета. Член, давно вставший, не помещается в джинсы, давит на шов и собачку. От преступной неудовлетворенности из глаз лезут слезы, из губ — тихие умоляющие стоны. Хочется хотя бы одного прикосновения к паху, только чтобы облегчить дикое, какое-то почти первобытное желание заняться любовью. Трахнуться. Дазай сидит перед ним на кровати, раздвинув длинные тощие ноги, упакованные в белые брюки, сквозь которые хорошо видно такой же вставший член, и наблюдает за беснующимся на полу Чуей — ловит кайф. Чуя почти ненавидит его за бездействие, прекрасно зная, что тот так же точно хочет, но почему-то ничего не делает. Дергает руками, скрепленными за спиной. Веревки больно впиваются в запястья, что должно было бы отрезвить, но сейчас уже только усиливает болезненное возбуждение. — Дазай, — Чуя предпринимает еще одну попытку. Наклоняется корпусом вперед и потирается щекой о внутреннюю сторону чужого бедра. Брюки из неплотной ткани, и Дазай, Чуя хорошо это знает, ощущает в точности каждое прикосновение. Он сменяет щеку на губы и, почти тут же, на язык. Дазая будто бы прошибает током. Он дергается и запрокидывает голову назад, чтобы скрыть тихое довольное мычание. — Дазай, — Чуя повторяет имя снова и снова, будто надеясь, что его обладатель заметит, наконец, как жадно, бессовестно просит тело, представшее перед ним на коленях. — Хотя бы что-нибудь, пожалуйста. Пожалуйста. — Тс-с, — чужая рука забирается ему в волосы, спокойно, не в меру медленно перебирая успевшие вспотеть медные локоны. — Тихо, мальчик. Потерпи. Хочется кричать, заставляя дать хоть толику необходимого удовольствия. Кажется, что все, что ниже живота, сгорает ярким пламенем. Чуя сильнее выгибается, тянется навстречу чужим пальцам и, не в силах сдерживаться, вновь протяжно стонет. Рука в волосах вздрагивает и сжимается сильнее, тянет пряди на себя так, что макушка и затылок начинают ныть. Чуя не сопротивляется: боль, пусть немного, но отвлекает от нестерпимой тяжести внизу. Хотя этого невозможно, вселенски мало. Он пытается сказать, что чувствует, как сильно нуждается — выдавить хотя бы пару слов вместо шипения и коротких злых стонов — но мозги плавятся в нестерпимой горячке, а вместе с ними исчезает и умение говорить, так, будто Чуя с рождения только и умел, что жалобно хныкать, подставляясь под едва ли не фантомную ласку. Все то разборчивое, что все еще изредка слетает с языка — имя. Дазай. Дазай. Мантра. Тот сидит почти неподвижно, наблюдает, опустив веки, но даже не пытается помочь — ни Чуе, ни себе. Его возбуждение под белыми брюками различимо четко, и Чуе снизу хорошо, слишком хорошо видна крупная головка, распирающая ткань. Чуя чувствует себя животным — диким, до одури голодным — и потому вид чужого стояка заставляет облизывать, кусать уже и так настрадавшиеся губы. Дазай продолжает наслаждаться зрелищем, пропуская сквозь пальцы его спутавшиеся волосы. Чуе кажется, что он — картина, вывешенная в самом центре Метрополитена: смотреть, но ни в коем случае не трогать. Провести пальцем по давно высохшей, но сохранившей до сих свой ядреный аромат краске, ногтем задевая неловкую каплю-горошину — преступление. Господи. — Возьми в рот, — лениво разрешает наконец Дазай. Чуе кажется, что время до этого момента тянулось вечностью. — Ну же. Отсоси мне, маленькая рыжая шлюха. Чуя не собирается затыкать его. Слова, хриплые, плавные и неспешные, будто бы член Дазая не твердый настолько, что готов, кажется, с треском разорвать тонкую ткань, возбуждают еще больше. Чуя чувствует себя грязным, понимая, что готов на все, что будет приказано этим тоном — мягким, хриплым. Властным. Маленькая рыжая шлюха? Какое же чертовски верное описание его состояния. Жалкого, горячечного, почти больного. Веревка, врезающаяся в запястья, скрепленные за спиной, вновь дает о себе знать, как только Чуя инстинктивно дергает руками, чтобы расстегнуть чужую выпирающую ширинку, и заставляет зашипеть сквозь зубы, остро чувствуя собственное бессилие. Бесполезные, беспрестанно ноющие отростки — все, что было у него в распоряжении сейчас, когда каждое движение, каждая мысль отдавалась почти болью внизу. — Руки, — он говорит тонким, смазанным голосом, почти скулит, едва сдерживаясь. — Дазай, веревка. Я… я не смогу расстегнуть. — Слишком привык полагаться на руки, — лениво констатирует Дазай сверху, в знак недовольства дергая ладонь вместе со спутанными в ней волосами вверх. — Пора бы научиться обходиться без них. Да, малыш? Бля-ять. Голос, тягучий и хриплый, сводит Чую с ума. Все, что сейчас срывается с чужих губ — обветренных, сухих и кусачих — действует на него лучше любого электрического разряда. Он хочет слушать вечно, что бы не слетало с них: оскорбления, приказы, насмешки — только бы Дазай не замолкал. Чуя не узнает себя. Все, что было им и будет им осталось, кажется, за пределами спальни. За дверью комнаты, погруженной в полутьму, вдалеке от кровати, широкой даже для двоих, на которой Дазай сидит еще одетый, расставив колени в стороны, и позволяет Чуе — мокрому от пота и неконтролируемых слез — находиться рядом с ним, делать все, что Дазай захочет — прикажет. Чуя пытается мыслить, пытается вернуть себе хотя бы частичку самоуважения, достоинства. Но характер — все, что от него осталось — втоптан в бессовестную пошлую грязь их игры. И Чуя не находит в себе ни сил, ни желания сопротивляться. Все так, как должно быть. Как будет. Он вновь облизывает пересохшие губы, возвращая онемевшему рту подвижность, и аккуратно, нарочито близко, почти вплотную приблизившись к чужому паху, поддевает пуговицу языком. Дазай вздрагивает — почти незаметно, но Чуя ловит быстрое движение, как похвалу. Пуговица на брюках не тугая, поддается легко, и потому хватает нескольких секунд. Долгих, сводящих с ума секунд, и давление внизу, на собственную ширинку, становится невыносимым. Чуя берет перерыв, на мгновение отрываясь от металлической застежки, и тихо стонет. Просит. — Тс-с, — Дазай впивается ногтями в его затылок, притягивая обратно. — То, как быстро ты получишь сладкий приз, зависит лишь от твоего поведения. Так что будь хорошим мальчиком, Чуя. Не отвлекайся. Работай. Чуе снова хочется застонать. От того, как сладко растекается по телу тепло от чужих ладоней, лежащих на макушке, перебирающих пряди. От того, каким грязным может быть Дазай, и от себя самого, от стыда за свою покорность, за то, как сильно его возбуждает собственная беспомощность. Он послушно возвращается к прерванному ненадолго занятию. Кусает собачку и ведет вниз, покорную, легко поддающуюся. Молния расходится, открывает кусочек светло-серого белья и твердый, обтянутый тканью член под ним. Головку, выглядывающую из-под резинки. Чуя вновь дергает руками, слишком поздно вспоминает о веревке и морщится от боли в перетянутых запястьях. Дазай не двигается. Не показывает собственного возбуждения, хлещущего через край, только внимательно смотрит на Чую, ловит каждое его движение. Чуя плохо понимает, что делает, едва соображает, языком проводя по чужому белью, оставляя на светлой ткани темную влажную полоску. Дазай вновь вздрагивает — ощутимее, в знак поощрения собирая в кулак рыжие волосы. Чуя знает, что его прет почти так же, что он почти так же не в состоянии сдерживаться. Но сдерживается, и этот контраст между ними — Чуя, скулящий, дрожащий и Дазай, непроницаемо-прохладный — возбуждает только сильнее. — Отсоси мне, котенок, — чужой голос ровный, почти без эмоций, но даже сквозь толстый слой деланного безразличия Чуя ловит в нем нотки сводящего с ума кайфа. — Ну, вспомни, какие мерзости ты умеешь делать наедине со мной. Только рядом со мной, ну же, Чуя. Нас никто не видит, никто не услышит твоих криков, твоих просьб. Как ты срываешь голос, умоляя меня взять тебя. Только между нами. Заставь меня почувствовать хоть толику того наслаждения, что ты испытываешь сейчас. Заставь меня захотеть тебя — получишь все, чего так хочешь. — Лжец, — Чуя не думает о том, что вырывается из его рта. Транслирует мысли, что крутятся в голове — на фильтрацию не осталось никаких сил. — Ты уже хочешь меня, Дазай. Хочешь так сильно, что головка влажная от предэякулянта. Ты готов кончить от того, как я выгляжу сейчас, сидя перед тобой на коленях, сдерживаешься из последних сил. Ты мечтаешь взять меня. На этой кровати, да? Разложить и трахнуть так, чтобы я не чувствовал собственных ног. Я прав? — Лучше бы тебе заткнуться, — советует Дазай, едва успевая спрятать бархатные нотки внутрь вновь ставшего ледяным голоса. — Говорить — последнее, чем сейчас должен быть занят твой рот. Чуя слушается. Не потому что хочет слушаться, нет, но хочет кончить. И скорее. Дазай помогает ему взять в рот, ненадолго выпутав руку из рыжих локонов — Чуя тут же начинает скучать по длинным пальцам, перебирающим, пропускающим сквозь себя его волосы. Тоска, впрочем, быстро проходит. Сразу, как только он получает возможность коснуться языком крупной красной головки — Дазай тихо мычит, сдерживаясь. Чуя знает: он продолжает играть из последних сил — но, неожиданно даже для себя самого, запихивает эту мысль чуть дальше. Ему не хочется рушить иллюзию бесконечной покорности с собственной стороны. Он позволяет Дазаю обладать собой. Не потому что хочет быть благодарным — нет. Но потому что это возбуждает. Рука возвращается на место — на макушку — и стискивает сильнее влажные пряди, тянет на себя, когда Чуя берет глубже, стараясь успеть как можно больше, пока есть возможность ощутить мнимую, иллюзорную власть над Дазаем, даже стоя вот так, на коленях, со связанными позади запястьями — не в силах шевельнуться. — Шлюха, — шепчет Дазай, следя, чтобы Чуя услышал. Чуя слышит и вновь молчаливо соглашается. Физическое нестерпимое возбуждение потихоньку спадает, и в голове чуть проясняется, освобождая место для одной единственной мысли, заполонившей мозг: хочу, хочу хочу. Хочу. Член давит на шов, не так, как раньше, но все еще до боли сильно, и мысленно Чуя разгорячен еще больше. Тем, как грязно выглядит он со стороны — сверху — с членом во рту, со слюной, стекающей по подбородку. С розовым, почти алым уже лицом: от стыда, от возбуждения — самому уже давно не понятно. Хочется застонать — длинно и высоко — унизить себя еще больше. Рот занят, занято даже горло, и потому подать голос не получается. Все, на что он способен — заставить Дазая кончить только ртом. Вот только чьим унижением это будет? — их обоих? — возможно. Так, как хочется, не получается — Дазай внезапно сгребает его волосы в охапку и тянет от себя, отстраняя. Чуя со странным неудовольствием выпускает изо рта член, оставляя на мгновение тонкую ниточку слюны между красными, еще больше опухшими губами и влажной головкой. То, что все закончилось слишком быстро — раздражает, тело вновь бьет током, и Чуя жалобно, протяжно стонет, даже не стараясь спрятать розовый мокрый язык. Дазай криво улыбается и неожиданно дрожащими руками аккуратно обхватывает его лицо, тянет вверх, заставляя подняться. Тело подчиняется с трудом. Болят уставшие от жесткого пола колени; затекшие запястья напоминают о себе, стоит только шевельнуть руками; и все, что ниже пояса, кажется, уже не принадлежит Чуе. Он едва заставляет себя подняться, и Дазай помогает выпрямиться, аккуратно обхватывая ладонями за талию. Тянет на себя, заставляя усесться на горячие обнаженные бедра. Чуя хреново справляется с равновесием — спасибо верхней, почти обездвиженной половине — и не падает назад только благодаря чужим ладоням на поясе. Несмотря на то, что Чуя уже не внизу, уже не смотрит на Дазая снизу вверх слезящимися умоляющими глазами, их позиции все еще далеки от равных. Хотя бы потому, что стоит Дазаю отпустить его — Чуя рухнет вниз, на пол, не в силах поймать баланс. Дазай не отпускает. Держит крепко, но не двигается — только смотрит на Чую каким-то странным, непонятным сейчас взглядом, не разрушая хрупкую сантиметровую дистанцию между их лицами. Чуя, уставший ждать, решается первым: наклоняется вперед, коротким движением головы согнав с лица встрепанные волосы, и целует. Мокро, глубоко, ненадолго забывая о собственной обязанности подчиняться. Дазай отвечает. Чуя забывается, теряется в ощущениях, как только получает возможность почувствовать наконец чужое желание и на физическом уровне тоже. Все мысли, до этого чуть показавшиеся из плотного, карамельного тумана удовольствия, исчезают тут же, не оставляя даже следа — найти их попросту невозможно. Чуе и не хочется. Не хочется думать — только чувствовать чужое тело, чужие губы, неизменно жесткие, сухие и горячие. Привычные настолько, что с закрытыми глазами назовется каждая ссадина, каждая царапина, украшающая их, за редкими паузами, вот уже десяток лет. Он стонет в поцелуй, только чтобы показать собственную готовность, нетерпеливо рвущуюся наружу через давно уже неосязаемую преграду когда-то жившей в нем гордости. Дазай неторопливо скользит руками ниже, с поясницы на ягодицы, почти не сжимая. Чуя снова мычит, кусается несильно, стараясь хотя бы немного, насколько возможно ускорить ход событий. Внизу больно до невозможности, и тело само ищет способ получить необходимое. Дазай поцелуями переходит на шею, оставляя за собой отголоски боли и бледные розовые пятна. Чуя ловит шанс и стонет во весь голос, хрипло и высоко, ни о чем уже больше не думая, ничего не скрывая ни от себя, ни от Дазая. — Ты растянут? — Дазай шепчет на ухо, снова, хотя в этом нет ни малейшей необходимости. Прихоть, от которой пятно на боксерах, прикрытых темной тканью брюк — Чуя знает свое тело очень хорошо — становится чуть больше. — Не хочу тратить на это время, Чуя. Я тороплюсь. Чуе хочется вслух послать его нахуй, но вместо этого он подается навстречу сухим губам, прикрывая глаза, и несдержанно проезжается задницей по чужим бедрам, сетуя на брюки, мешающие ощутить Дазая каждой клеточкой кожи. Тонет в ощущениях, молчаливым ответом-согласием только раззадоривая и так не успокоившуюся еще страсть. Дазай не торопится — Чуя знает это лучше, чем кто-либо другой. Дазай никогда не торопится, если дело касается Чуи — секса с Чуей в том числе. Они могут часами изводить друг друга, мучать, только усиливая обоюдное возбуждение. Поэтому, наверное, Чуя плохо представляет себе секс с кем-то другим. С кем-то, еще не выученным наизусть, не привыкшим к ничего не значащим касаниям — на грани; кем-то, кто не в силах довести до исступления только словами, кто не умеет ждать, изнывая от нетерпения. Дазай целует его за ухом, и Чую выгибает снова. Дикое, сводящее с ума желание вновь возвращается, выросшее, возмужавшее, накрывающее с головой. Тело горит, ноет, умоляет о большем. Чуя завидует Дазаю — он все еще сдерживает себя, даже сейчас, в полуосознанном состоянии, и хорошо видны то и дело исчезающие за кромкой зубов губы, подрагивающие слишком часто ресницы. Чуе кажется, дотронься он до бинтов — сможет ощутить их влажность. То, как сильно они пропитались пóтом за все минуты мнимого спокойствия своего хозяина. В конце концов Дазай срывается. Напоминает Чуе о связанных сзади запястьях, на мгновение отпуская его, чтобы тут же поймать снова, все еще неподходяще аккуратно опуская на кровать, на колени, горящим от стыда и желания лицом прямо в смятую простынь. То, что Чуя полностью одет, не делает позу менее невинной — наоборот, только больше смущает. Он спиной чувствует чужой голодный взгляд, даже не стараясь выглядеть менее грязным — веревки прибавляют ему странной извращенной сексуальности. Это одна из причин, по которым он все еще не владеет руками. Другая — основная — Дазай хочет быть главным. Чуя не сопротивляется. Он чувствует чуть теплые ладони на позвоночнике, оголенном скорее случайностью, нежели специально. Дазай скользит руками под одеждой, по пылающей коже, по спине и животу, специально игнорируя все, что выше или ниже — дразнится. Чуя устал от игр, но выбора у него нет — лучше так, чем снова изнывать от нетерпения, стоя на коленях. Нужно подождать. Ждать не получается. Чуя выгибается, стонет в попытках получить хоть толику прикосновений там, где ему действительно нужно. Дазай игнорирует, только наклоняется ближе, заменяя пальцы губами, языком пересчитывая позвонки на белоснежной, усеянной веснушками коже. Чуя чувствует его твердую грудь на заднице, стонет снова, громче, подаваясь бедрами назад в попытке удержать мимолетную близость с чужим разгоряченным телом. Хотя бы такую. — Потерпи, малыш, — Дазай тихим шепотом перебивает его стоны, длинными пальцами неспешно перебирая пуговицы на сбившемся влажном жилете. — Еще немного. — Не могу больше, — Чуя абсолютно честен. Он правда больше не может. Кажется, еще несколько минут таких ласк, и он позорно кончит себе в штаны, не дождавшись даже прикосновения к твердому члену. — Дазай, пожалуйста, не тормози. Дазай слушается. Впервые, кажется, за все время их странных взаимоотношений. Быстро расстегивает его брюки, стягивает их с бедер до упершихся в матрас колен, выдавая собственное желание за деланное послушание. Будто бы это Чуя вконец утомил его, силой заставил раздевать себя. Но Чую не обманешь — Дазай никогда не послушался бы его, даже умоляй он со слезами на глазах. Просто он тоже хочет. Так сильно, что больше не в силах себя контролировать. Чужая рука расстегивает-разрывает жилет, за ним — рубашку. Чуя не видит, но слышит, как на кровать тихо приземляется пара особенно хлипко пришитых пуговиц. Снять одежду полностью так и не получается — мешают скрепленные сзади запястья — но это не сильно смущает. Член, получивший свободу, ноет, но теперь уже без боли — только в поисках прикосновений, приносящих такое необходимое удовольствие. Чуя мокрый — он знает это сейчас, упершись щекой в простынь. Дазай — пока — не замечает, занятый поиском смазки где-то в тумбочке. Чуе приятно представлять, каким будет его лицо, как только он увидит большое мокрое пятно на серых боксерах. Удивленное на мгновение, а затем — только больше возбужденное. Дазай захочет его сильнее. Об этом нравится думать. Дазай натыкается на смазку и возвращается к нему. Проводит ладонью по сухому торсу — Чуя закусывает губу почти до крови, чтобы не заорать от удовольствия — языком забирается под мокрую насквозь рубашку. Чуя тонет, окончательно теряется в ощущениях, отпускает себя и стонет так громко, как хочется, не узнавая собственный голос. Дазай вздрагивает — это чувствуется — его возбуждает, когда Чуя не сдерживает себя. Сводит с ума голос, тонкий, звонкий, исступленный, измученный долгим ожиданием, полный нетерпения. Все, что сейчас делает Чуя — сводит с ума. — Потерпи, маленький, — уже дрожит всегда ровный, полный невозмутимости голос — ему тоже не терпится. — Еще минуту. — Не могу, — Чуя выгибается, ломается, кричит, срывая голос. — Блять, пожалуйста. По-жа-луй-ста. Выеби меня, сделай так, чтобы я не только ног — всего тела не чувствовал еще месяц. Заставь меня орать громче, заставь кончить столько раз, сколько понадобится. Сделай меня своей шлюхой, Дазай, только сделай что-нибудь, господи! — Помолчи, — тот отзывается не сразу, видимо, справляясь с собственным голосом. — Заткнись, пока я еще могу себя контролировать. — Хочу твой член в заднице, — Чуя не затыкается, потому что больше нет сил. — Хочу твой член, Дазай. Хочу, чтобы ты взял в рот мой. Хочу кончить так сильно, что яйца вот-вот взорвутся. Сделай с этим то, что хочется. Можешь трахнуть меня. Хочешь? На этот раз Дазай не отзывается. В тишине, повисшей после почти истеричного откровения Чуи, отчетливо раздается хлопок откидывающейся крышки, и тут же под тугую резинку нижнего белья забираются чужие чуть прохладные пальцы. Чуя тонет в удовольствии, дергает связанными руками, чтобы ускорить Дазая, но лишь сильнее убеждается в собственном бессилии. Пальцы сжимают член — о боже, наконец-то — и Чуя вновь стонет, стиснув веки. Чужие руки на его коже сродни сейчас второму пришествию Христову. Он ждал их невыносимо долго. Дазай пару раз проводит по стволу ладонью, не вкладывая в это особой страсти — так, для галочки — но у Чуи от удовольствия срывается голос каждый раз, когда подушечки задевают головку. Тело мелко дрожит, в глазах мутнеет, и испытывать такое от простой дрочки — невыносимо. Он отвлеченно замечает, что боксеры упали на простынь. Рука исчезает с члена и Чуя разочарованно стонет, дергает связанными руками, вновь оставаясь наедине с собственной неудовлетворенностью. Дазай наклоняется, касается губами позвоночника, слизывает круглые блестящие капельки пота. Чуя дергается, чувствуя, как пальцы, гораздо более влажные, аккуратно касаются задницы, обводят по кругу сжатое колечко мышц, не решаясь войти. Странно, как стушевывается порой Дазай, стоит делу дойти до секса. Будто бы он действительно боится сделать Чуе больно — Чуя на мгновение улыбается при мысли об этом. Губы на спине вдруг сменяются зубами, и одновременно с укусом снизу резко становится больно. Чуя вздрагивает, шипит сквозь сжатые зубы, но послушно подается бедрами назад, навстречу чужим рукам. Сильно больно не будет — он занимался собой буквально несколько часов назад, привычный к тому, что Дазай никогда не тратит много времени на подготовку. Ему простительно — прелюдии всегда доводят их до натурального исступления — но порванным быть не хочется. Чуя растягивал себя в душе, далеко не такой возбужденный, как сейчас, но уже предвкушающий чужое тело в себе. И, пока в нем скользили три собственных пальца, представлял на их месте чужой твердый член. Дазай вводит еще один палец, не переставая целовать, кусать белоснежную кожу, пересчитывать языком круглые позвонки, усыпанные крошечными желтыми веснушками. Чуя бьется под ним, не замолкая, забыв начисто про боль в затекших запястьях — ощущения внизу перебивают все остальное. Пальцев быстро становится мало — хочется почувствовать внутри чужой член, распирающую заполненность вперемешку со слабой болью от быстрой растяжки. Чуе хочется быть выебанным. Дазаю не нужно раздеваться — это ускоряет процесс. Чуя сбито дышит в простынь, пачкает ее слюной вперемешку с первыми слезами нетерпения. Пальцы в заднице двигаются привычно, умело, не причиняя сильной боли, но и того удовольствия не приносят, игнорируя простату. Бедра скользят туда-сюда, покрасневшие, влажные от пота, сбивают несчастную простынь. Дазаю не требуется много времени, чтобы закончить подготовку. Чуя чувствует: руки исчезают — с его тела и из него — и вновь с трудом, сквозь бьющую в висках кровь, разбирает щелчок. Две секунды, может быть больше — он не считает — ничего не происходит, и мгновения для него, застывшего в предвкушении, тянутся, будто жевательная резинка. Он, пусть с трудом, может даже услышать чужое дыхание, такое же сбитое, как у него самого. Секундный мучительный перерыв заканчивается так же резко, как и начинается. Дазай не говорит ничего, не предупреждает. Обхватывает скользкими, выпачканными в смазке пальцами его бедра, сжимает до будущих синяков, и входит резко, не заботясь о том, будет ли больно Чуе. Чуе не больно — разумеется — ему до одури хорошо. Дазай накрывает его член ладонью и начинает двигаться почти сразу, приноравливаясь, пока даже не попадая туда, куда нужно, но Чуя все равно плывет. Голос, затихший ненадолго, возвращается вновь, куда более громкий, исступленный, полный наслаждения. Чуя больше не стонет — он орет, воет на одной ноте, окончательно забыв, что всего несколько часов назад был похож на человека. Сейчас от человека в нем только удовольствие, и то почти животное, растекающееся по всему телу яркой субстанцией. Чуя чувствует себя одним большим комком нервов, чувствительный к каждому прикосновению, к каждому чужому толчку внутри. Крышу сносит окончательно, как только Дазай находит простату. Чуя перестает слышать даже себя самого — только чувствовать. Внизу натурально горит, только не болью — чистым кайфом. Чуя пробовал наркотики, разумеется, но ничего из того, что побывало внутри него, не сравнится с сексом. С хорошим сексом — таким, как сейчас, когда даже мозги уже давно в заднице. Чуя подается бедрами вперед, жалея об ограниченности в движениях, насаживается на чужой член, в попытках найти еще больше удовольствия. Оргазм находит его быстрее, чем хотелось, но думать об этом, когда удовольствие распирает тебя изнутри, когда перед глазами плывет, когда тело больше тебе не принадлежит — не получается. Чуя кончает, на мгновение окончательно выпадая из реальности, измученно сваливаясь лицом в простынь. Колени остаются согнутыми только благодаря Дазаю, до сих сжимающему его бедра. Тот до сих пор не кончил, и Чуя чувствует чужой член внутри, обессилено лежа на безнадежно испорченной простыни. Он хочет увидеть лицо Дазая, пока тот додрачивает себе, но не может шевельнуть затекшей шеей, и потому все, что ему достается — теплые липкие капли на заднице.