Интеграция

Ваш гормональный фон сбит. Чуя проматывает эти слова в голове снова и снова. Детей тоже, я боюсь, иметь вы никогда не сможете. Даже после лечения. Чуя думает об этом, впиваясь ногтями в чей-то стол. Стол неизвестного происхождения и содержания, впрочем, это неудивительно — здесь Чуя побывает в первый и последний раз. То же самое касается течки. Чуя почти ложится грудью на столешницу, а мысли эхом перекатываются в голове. Судя по показаниям анализов, можете ее не ждать. Во всяком случае, до того, как полностью не пройдете курс. Ее отсутствие — один из симптомов сбитого гормонального фона. У Чуи в ушах стучит кровь, и шаги, хорошо знакомые, доносятся из другой комнаты, будто бы через китайскую стену. Так что можете не волноваться. «Да что ты, блять, — Чуя наваливается на стол и сжимает зубы, грозя растолочь их в белую муку, только чтобы не застонать. — Попробуй тут не волноваться.» Он утыкается горящим лицом в прохладное дерево, изо всех сил стараясь удерживать в голове остатки здравомыслия, хотя бы на секунду забыть о том, что происходит с его телом. Отвлечься. Мысли скачут, снова и снова перепрыгивают друга друга, словно всю жизнь только и делали, что играли в салочки. Всполохами в мозгу, совсем раскаленном, поднимаются обрывками цветные картинки: они с Дазаем. Мори, забрать, украсть, убить. Пистолет — Чуя вспоминает про пистолет в руках Дазая, и тут же — про самого Дазая. О том, что он альфа. Воспоминание об этом на секунду приводит Чую в себя — он уже не помнит даже, откуда знает, что Дазай не бета — и заставляет резко податься назад, отпустить стол, чтобы начать быстро искать выход из комнаты. Из дома. До того, как Дазай вернется к нему из соседней комнаты. Привести план в действие Чуе не удается — ноги совсем слабеют, перед глазами прыгают бессовестно белесые пятна. Ему больно: сзади, внизу, спереди — во всем теле, будто бы засунули под пресс. Боль нестерпимая: сильная, дикая и первобытная. Застилающая глаза, превращающая мозги в кашу, заставляющая судорожно сжимать губы, чтобы не дать волю крику. Чуя, борясь с природным оцепенением, вновь вспоминает врача. Молодого, строгого и очкастого. Бету. Его хочется ударить — так, чтобы с равнодушного лица, в памяти оставшегося только размытым пятном, очки слетели к чертовой матери. «Течки можете не ждать, — повторяет, пародирует про себя со злостью Чуя, снова всем телом опираясь на стол. — Можешь не ждать течки, больной ублюдок. Рыжий маленький омежий лох. Никакой течки тебе, кусок говна, никаких детей — жри таблетки и жди чуда. Что, чуда не получилось? Неужели кто-то напортачил с анализами, м? Напортачил?» Он вновь ерзает, трется стояком о край, в надежде, что это хоть как-то облегчит непрекращающиеся мучения. Трение не помогает — становится только хуже, и совсем слетает крыша. Чуя забывает о Дазае, в эту же секунду наверняка отстреливающем кому-то гнилую башку, и стонет сердито. И не только сердито. В этой комнате, комнате со столом по центру, больше похожей на гостиную, никого, кроме него, нет. Нет, потому что всех уже перебили — они и не сопротивлялись особенно — а тех, у кого нужно было уточнить парочку вещей перед тем, как снести к чертовой матери голову, Дазай отвел в другую комнату. Чуя отказался с ним идти. Сказал, что займется уборкой. Убраться у него не вышло (так уж получилось, благослови боже врача, анализы и то, что Чуя, уверенный, что течки у него действительно не будет, болт забил на подавители), и потому вокруг валялись, пялились стеклянными глазами мертвые на все сто процентов тела в растекшихся лужицах густой, бордовой, уже чернеющей крови. Чуя опускает руку на член, совсем уже забывая, где находится. В голове только туман, подпаленный, уже разгоревшийся ярко, так, что сознание тлеет одновременно с рассудком. Задница мокрая, он чувствует. Чувствует так же, как и запах. Сильный, крепкий, сводящий с ума — он тонет в нем, в собственном аромате. И не будет так, как всегда бывает во всех сраных романтических комедиях, где течная омега до последнего не понимает, что происходит. Не понимает, пока милый альфа не отнесет ее домой на руках, сдерживая себя из последних сил, а потом нальет чаю и парочку таблеток-подавителей (не хотите ли отведать шедевр высокой кухни? неужели нет?) засунет в чашку. А потом они будут жить долго и счастливо, ведь отношения завяжутся отнюдь не на сексе. Чуя стонет, двигая рукой по члену прямо через брюки. Сейчас, стоя посреди гостиной, он, испускающий сильнейший запах, с мокрой задницей и стояком под одеждой, прекрасно знает, на что идет, оставаясь там. Потому что Дазай не будет себя сдерживать — это Чуя хорошо знает. Он увидит его и трахнет. Так, как нужно, чтобы хоть на десять минут прекратить дикие пляски — успокоить взбесившийся организм. Потому что Дазай — животное, такое же, как Чуя, и животные ведомы инстинктами. Спариться, спариться, спариться. Дрочить себе через ткань больно и неудобно, но Чуя боится совсем раздеться. Хотя и зная, что, стоит Дазаю появиться в комнате — долго в одежде он не останется в любом случае. Чуя пальцами аккуратно трогает мокрое пятно на ягодицах. Оно липкое, влажное и наверняка очень вонючее. Чуе, как омеге, свой или чужой запах распознать сложно, но даже он чувствует, как им насквозь пропиталась вся одежда и воздух в комнате. Слава богу, закрыта дверь. Он убирает руку, вытирает кончики пальцев об одежду и думает, что будет, когда Дазай, альфа, войдет сюда, в сраную омежью течную баню. Как много ему потребуется времени, чтобы совсем свихнуться: тридцать секунд; минута; две минуты? Чуя снова и снова трогает каменный член, ловя себя на мысли, что и сам не против, чтобы это случилось побыстрее. Чуя все пытается понять, еле-еле при этом соображая, откуда взялась твердая уверенность в том, что Дазай альфа, когда дверь вдруг распахивается. Мягко, почти неслышно — но Чуя течная омега, и слух его, впрочем, как и другие нервные окончания, обостряется в десятки раз. Он слышит, стоя к двери спиной, как Дазай делает по инерции первый шаг в комнату, прежде, чем остановиться. Чуя слышит его совсем непривычно тихий голос: — Там больше никого не осталось. Я всех… Он давится словами и смотрит — Чуя чувствует на себе его пристальный взгляд. Смотрит и, хотя пытается не дышать, все равно дышит. Вдыхает наркотик, все больше с каждой секундой, и с каждой секундой все больше хочет только одного — секса. Дикого, животного секса. Спариться, трахнуть, выебать, повязать и оставить себе навсегда. Не дать вырваться, убежать — подмять под себя и заставить принадлежать себе. Чуя медленно поворачивается, демонстрирует красное потное лицо и глаза, подернутые темно-серой дымкой. Он смотрит на Дазая и чувствует его запах, постепенно вырывающийся, крепнущий с каждой секундой неповторимый аромат хищника. Чуя закрывает глаза и вдыхает так, что расширяются ноздри, желая каждой клеточкой своего тела впитать его. Альфу. Сам Дазай пахнет обычно дорогим одеколоном и мятой, или потом и кровью — как повезет; но сейчас его запах совсем другой. Кровь — да, будто бы он только что искупался в кровавой бане, но одновременно в воздухе навалом другого. Чуя разбирает ту же мяту, но куда более крепкую, и виски тоже, и что-то типа пороха — сложно понять. Сложно выдернуть из хоровода запахов только один, и Чуя особенно не старается. Он поднимает взгляд и встречается глазами с чужими широкими зрачками. — Где таблетки? — Дазай говорит с трудом, Чуе сложно представить, как много усилий, учитывая то, как сильно запахом заполнилась комната, ему стоит не наброситься прямо сейчас. — Почему ты здесь в период течки? Я не… уходи, пока я в состоянии тебя отпустить. Нам обоим это не нужно. — Я позже объясню, как так вышло, — Чуя шатается, язык заплетается, а на уме только чужой запах. — Я не хочу… не уйду. Возьми. Он совсем не понимает, что говорит, он больше не соображает — феромоны альфы заполнили комнату, смешались с его запахом, и комната, где стол по центру, мигом стала газовой камерой. Камерой, где вместо ядовитого газа афродизиак. Крепкий, сводящий с ума наркотик. Дазай не двигается с места, только смотрит. И Чуя смотрит тоже: на то, как вздуваются вены на внешней стороне ладони, там, где не прикрыто бинтами. Как радужка заполняется зрачком, и белок глаза наливается кровью. — Черт, — Дазай делает шаг навстречу, не отрывая от Чуи пристального взгляда. — Чуя, исчезни. Презерватива нет с собой. Я… могу случайно повязать нас. — Повяжи, — у Чуи язык еле ворочается, и котелок совсем не варит, все, чего он хочет — растаять под взглядом Дазая. — Я хочу… хочу, чтобы ты… узел… Он инстинктивно отступает, хотя некуда — и так давно уперся позвоночником в столешницу, а Дазай наступает. Шаг за шагом. Чуя следит, как двигается под бинтами кадык: туда-сюда, туда-сюда. Как по виску стекает тяжелая капля пота: вниз, вниз, вниз, не останавливаясь. — Еще шаг, — Дазай предупреждает, не отворачиваясь от него на мгновение. — И я не остановлюсь, как бы сильно ты не умолял. Чуя почти чувствует его желание. Так же, как свое, и такое же, как его — тяжелое, несравнимое ни с чем. Животное. — Хочу тебя, — он смотрит Дазаю в глаза, не моргая. — Выеби меня. Трахни меня. Подчини. Сделай своим. Он никогда не сказал бы этого, оставаясь в трезвом уме. Чуя Накахара не переносит Осаму Дазая на дух, он совершенно уверен: их союз держится только на взаимной выгоде. Чуя Накахара лучше умер бы, чем подчинился Осаму Дазаю — такова истина их отношений. Но сейчас сознанием владеет далеко не тот Чуя Накахара, кого знают, любят и уважают. Сейчас на сцене животное, ни о чем не думающее и не желающее думать. Животное, которому нужен секс, животное, готовое получить его любой ценой. И Дазай срывается. Стол дергается, скрипит и заваливается, когда Дазай одним слитным движением оказывается рядом, прямо перед Чуей, и торсом вжимает его в столешницу. Поясница отзывается тупой болью, но остальное тело ликует: Чуя чувствует, как запах заполняет все его нутро, проникает внутрь, в поры, в глазницы и через барабанные перепонки. В ушах бьет нескончаемо: альфа, альфа, альфа. Чуя уже не помнит, кто перед ним — ему полностью и безвозвратно сносит крышу. Дазай хватает его ладонями под ягодицами, пальцами врезаясь в мокрое холодное пятно на ткани брюк, и рывком поднимает, чтобы усадить тут же на огромный, почти пустой, не считая пары тетрадок, листков и какой-то странной штуки для карандашей, стол. Чуя стонет протяжно и разводит ноги в стороны, приглашая Дазая совсем нависнуть над ним, вплотную прижаться бедрами к его бедрам. Дазай легко соглашается, смотрит на него мгновение, не видя даже лица, только впитывая запах — течной сладкой омеги — и тут же целует грубо, склоняясь над Чуей ниже, зарываясь пальцами в спутанные рыжие волосы, и они тоже пахнут так сладко, что с ума хочется сойти навсегда, только ради того, чтобы утонуть в его аромате. Дазай, в отличие от Чуи, еще осознает, кто находится перед ним, но это никак не смущает. Ему нравится напарник — внешне, да — они и не в тех отношениях, чтобы задумываться о характере. Сейчас, правда, в данный момент, они не в тех отношениях, чтобы вообще о чем-то задумываться, но Дазай в перерывах между глубокими голодными поцелуями умудряется вновь и вновь возвращаться к мысли, что не против был бы, перестань Чуя принимать свои сраные таблетки вовсе. Потому что он вкусно пахнет (лимоном, возможно, чем-то сладким и гранатом — все, что Дазай смог разобрать), а еще потому что ладони Дазая на его ягодицах, и это сводит с ума. И каждый раз, когда пальцы сами собой соскальзывают на мокрое пятно — мысли вовсе исчезают. Чуя кусается и стонет в поцелуй, не прекращая ерзать по столу, цепляться за Дазая руками и ногами, будто пытаясь совсем вплавиться в него — окончательно и бесповоротно. Дазай не против, у него в голове колокола перемежаются с нервно стучащей в висках кровью, и все, чего он хочет — трахнуть Чую. Прямо здесь, так, на столе, грязно и неудобно, без презерватива и подушки под поясницей. Вогнать в него член по самое основание, заставить забиться в истерике-экстазе, и позже — повязать. Привязать к себе навсегда, только ради того, чтобы сладкий сводящий с ума аромат всегда был с ним. Дазай ставит на шее засос: первый, второй, и еще два чуть ниже. Чуя стонет и ерзает тощей мокрой задницей по уже натерпевшейся влажной столешнице. Альфа в голове воет громко и безумно. Всполохами в Чуе просыпается иногда сознание, но даже не пытается пробиться сквозь пелену возбуждения. Он понимает только, что это Дазай сейчас впивается в него руками и губами, что это у Дазая глаза давным-давно заплыли красным, что это от Дазая пахнет так хорошо, крепко, сводит с ума, заставляет прямо сидя прогнуться в пояснице, развести ноги еще шире, хотя больше уже некуда. Понимает и забывается тут же снова под чужими горячими ладонями, под касаниями, совсем не нежными, отнюдь — животными, грубыми, на грани боли. И думать он способен сейчас только членом и задницей, потому что больше нечем. Дазай и тем-то уже не думает давно, руководствуясь только инстинктами. Инстинктам насрать на то, что нет презерватива, что Чуя не готов, что они — в незнакомом доме, в комнате, где даже кровати нет, и вокруг них разбросаны, улыбаясь, трупы тех, кого они даже по именам-то не знали. О, инстинктам совершенно фиолетово, и все, чего они хотят — войти и заполнить до конца. И Дазай, вдыхая расширяющимися ноздрями чужой уже не запах, а полностью окрепший феромон, хочет того же. Он обхватывает Чую одной рукой под ягодицами и приподнимает немного (в Чуе мелькает восторженная мысль о том, что уже возбужденные альфы действительно хороши в стремлении взять свое), второй сдергивая с него брюки сразу почти до колен. Чуя распаленной кожей чувствует прохладу дерева, но даже не морщится — не до этого. Не до этого, потому что ноет невозможно сильно давно вставший член, но это не то, на чем сконцентрированы ощущения. То, что заставляет Чую снова и снова подавать голос, ерзая по столу в надежде хоть как-то успокоить тело — невозможный жар сзади. Там чешется, болит и ноет, а еще так горячо, что, кажется, станет легче, если сунуть кусочек льда. Но Чуя не думает о кусочке льда, он думает о чужом члене, о том, как хорошо будет наконец ощутить в себе альфу. О том, как тела и запах сольются наконец воедино. Дазай отрывается от него, и ото рта ко рту тянется ниточка слюны. Чуя облизывает ноющие покрасневшие губы и стонет, только чтобы не молчать. Звук действует на Дазая так же, как на быка красная тряпка: он вздрагивает, дергается — Чуя видит, как в замедленной съемке, двигающийся туда-сюда кадык — и рывком дергает вниз чужой жилет. Пуговицы рассыпаются, бьются в танце, сбегая на пол, но Чуе все равно. Он остается в расстегнутом-разорванном жилете, потной, прилипшей к телу рубашке, пропитанной насквозь омежьей вонью, и портупее. Дазай ровно три секунды смотрит на портупею — пристально, не отводя взгляда — и Чуя почти видит, как с уголка его растянувшегося в улыбке рта стекает фантомная слюна. Портупея сводит Дазая с ума окончательно. Он даже не думает о том, какого хрена кому-то вроде Чуи приходит на ум идея вырядиться в портупею на работе, на такой работе, как их — кровавый микс из убийств и убийц. Ему просто хочется сорвать рубашку к чертовой матери, так, чтобы Чуя остался полностью голым, так, чтобы через разгоряченную бледную кожу, пересекая пятнышки веснушек, тянулись черные кожаные ремни. Только при мысли об этом член совсем твердеет — так, что становится больно. Но Дазаем снова овладевает альфа, и его животная часть кричит о том, что нет времени. Что сначала — войти, повязать, успокоить омегу, и только потом все остальное: его фетиши и желания. О, альфа бывает альтруистична, да, особенно когда омега изнывает от желания. Дазай откидывает мысли о портупее вглубь сознания и дергает рубашку вниз за воротник, задевая ремни. Чуя снова стонет, мычит, цепляясь маленькими тонкими пальцами в чужие плечи так сильно, что синяки тут же расцветают под одеждой. Дазай боли не чувствует. Он ничего уже не чувствует, кроме болезненно-сильного возбуждения. Усиливается запах омеги — запах секса — и член совсем сходит с ума. Твердеет так сильно, что невозможно двинуться, и все мысли концентрируются на одном: на том, как хорошо будет внутри. Как успокоится бешеное животное. Чую нужно растянуть — Дазай думает об этом, пока в невыносимой спешке помогает ему избавиться от нижнего белья окончательно. Не думает даже, скорее, мысль бьется где-то совсем в глубине сознания, отдаваясь чуть слышным эхом около извилин. Волк внутри него готов вылезти из шкуры, только чтобы засадить так, без всякой подготовки, чтобы услышать, как Чуя кричит одновременно от боли и удовольствия. Дазай краем глаза замечает кривую улыбку чьего-то мертвого тела. Ему все равно. Чья-то смерть — не его проблема, а все умершие перестают быть людьми в тот момент, когда перестает биться сердце. Стесняться их — все равно, что переворачивать картины каждый раз перед сексом. Впрочем, сейчас Дазай, хотя и слабо, но отдает себе отчет в том, что готов трахнуть Чую посреди Метрополитена, не испытав ни малейшего угрызения совести — у животных нет чувства стыда. Он резко дергает Чую за бедра, закидывает лодыжки себе на шею, заставляя его лечь на столешницу поясницей, и вставляет палец в горячую мокрую дырочку. Чуя орет и подается навстречу, руками ерзая по столу, ногтями вгрызаясь в несчастное дерево. Волк внутри Дазая ликует, рвется наружу, сжирая последние остатки терпения, и он не выдерживает. Вытаскивает палец, игнорируя чужой недовольный писк, и буквально срывает с себя брюки вместе с боксерами, задевая стояк. Ему требуется мгновение, чтобы избавиться от одежды, еще мгновение — приноровиться к истекающему смазкой отверстию. И ни секундой больше. Чуя визжит от боли, от ужаса, смешанного с невыразимо сильным удовольствием, когда он без предупреждения входит резко, замирая от невыносимой, даже неприятной тесноты. — Блять, — комната мгновенно заполняется срывающимися стонами. — Двигайся! Двигайся, господи. Я сейчас сдохну. — Порву. — Дазай тяжело дышит, задыхается в чужом густом запахе. У него нет ни сил, ни желания продолжать беседу. Он действительно пытается двинуться — благо, Чуя мокрый настолько, что даже стол уже весь измазан, так что член скользит внутри. Плавится башка. Накахара визжит так громко, что порой закладывает уши — это ему нравится. Нравится ощущать себя господином, хозяином положения. Тем, кто заставляет омегу срывать голос, умолять, рыдать от желания. Он снова подается вперед. Чуя дергает бедрами, выгибает спину, упираясь лопатками в жесткую древесину, и не затыкается ни на секунду. Дазаю кажется, что все, на что способен омега во время секса — принимать и орать во весь голос. Иногда умолять. Если потребуется. Он ухмыляется и снова двигается. Чуя чувствует, как нестерпимое жжение внизу сменяется сначала дикой болью, а после — удовольствием, медленно растекающимся по всему телу, волнами проникающим в каждую пору на коже. Ему хорошо. Хорошо, несмотря на то, что столешница жесткая, что лодыжки затекают, что пояснице и животу холодно. На все это Чуя не обращает ни малейшего внимания, все его тело, все ощущения сосредоточены внизу. Там, где двигается чужой член, раз на раз задевая нужную точку. Внутри все сжимается, спазмами проходит по желудку и успокаивается после каждого толчка. Чуе кажется, что положи он ладонь на живот — сможет почувствовать Дазая внутри себя. Это возбуждает еще сильнее. Мир вокруг теряется: расползается и сжимается туда-сюда, перед глазами темно, и прыгают белесые пятна. Чуе на лоб падает потная челка, лениво для их бешеного ритма сползает ниже, закрывает обзор на обшарпанный потолок с наполовину облезлой краской. Дазай вновь задевает что-то внутри — заставляет Чую выгнуться и застонать, почти завизжать. Голос разлетается по комнате, эхом скользит по углам, смешивается с запахом. В перерывах между толчками Чуя представляет, как они вновь будут глупо кивать друг другу, сталкиваясь в коридорах, и драться за место у телевизора, расплескивая чужой кофе. Все это, в целом, хорошо комбинируется с таким видом досуга. Дазай снова удачно попадает, и Чуя взвизгивает. Мысли снова падают обратно в чернеющую глубину мозга. Он кончает совсем внезапно, совсем так, как полагается неопытной омеге: стонет, и стон переходит в крик на каких-то нечеловечески высоких нотах, дергаются бедра и живот, лицо краснеет окончательно. Оргазм дарит долгожданную передышку от того, как проявляется течка. Это ненадолго — от силы пара часов — но времени хватит, чтобы добраться до дома и помыться. Хотя в мытье он особенного смысла не видит. Дазай вытаскивает прежде, чем успевает сформироваться узел, и кончает пополам на пол и на стол. Немного, самую капельку, попадает и на Чую тоже, смешивается с его белыми полупрозрачными лужицами. Шум в висках постепенно сходит на нет, и взгляд проясняется, вновь из сумасшедшего становится спокойным. Белок возвращается к привычному цвету. — Ты как? — интересуется он у Чуи, помогая тому аккуратно сползти со стола вниз. — Болит? — Пиздец как сильно, — признается тот, ладонями ощупывая ноющие ягодицы. — Спасибо, что не внутрь. — Я пока не очень хочу вступать в роль молодого папаши-убийцы, — Дазай лыбится, даже не стараясь скрыть довольное лицо. — Тебе, кстати, заехать таблетки купить? — Заедь купи себе мозги и отпуск, — Чуя фыркает и пихает ногу в брючину. — Научись брать ответственность. Дазай не находится с ответом и покорно жмет плечами. Не то чтобы он в целом против ответственности.