Тихое место

Ночные пейзажи за окном мелькали стремительно и сливались в единое смазанное пятно из фонарей. У Антона перед глазами все плыло и растекалось, и он пьяно хихикнул, переведя взгляд на водителя. Арсений, Арс, не называй меня Сеня Он сидел задумчиво и молчаливо, и обе его руки покоились на руле; Антону сильно захотелось назвать того дедом, но мужчина всё-таки выглядел не старше тридцати и пришлось прикусить язык. Свет фар случайной одинокой машины осветил его профиль с красивым чуть вздёрнутым носом и россыпью родинок— в клубе на такие мелочи никогда не обращаешь внимания. Антон смотрел дольше, чем положено и определённо дольше, чем позволял себе трезвый, но о каком стыде может идти речь, если он сам задал тупой киношный вопрос «к тебе или ко мне?» Антон снова почему-то хихикнул, и в тягучей тишине салона это прозвучало нелепо. Арсений перевел на него взгляд. Заинтересованно приподнял бровь и улыбнулся, напоминая Шастуну, какого черта тот вообще согласился на эту авантюру— улыбка была обезоруживающей. Его глаза были ясные и осмысленные, и Антон обрадовался, что хоть кто-то из них не в говно. Дорога давно вышла за пределы города и число фонарей с каждым километром будто бы сокращалось, хотя Антон не мог сказать об этом наверняка. Он мысленно прикидывал, как ему придется добираться завтра до города, если его случайному знакомому не взбредёт в голову и вовсе выгнать его из дома посреди ночи. Алкоголь мешал ему мыслить здраво, но всё-таки он надеялся до последнего на лучшее: хороший секс и бутылка минералки с утра. И оплаченное такси до дома, если повезёт. Или из этого всего что-нибудь и выйдет. Антон не был наивным дураком с розовыми очками, да и случайные связи на одну ночь не были чем-то из ряда вон для него, но когда ты второй месяц болезненно переживаешь разрыв с девушкой— пускаешься во все тяжкие, не пугаясь последствий. Арсений был хорош собой. Он был статный и высокий, хоть и уступал в росте Антону, как и абсолютное большинство людей в его жизни. Он был вежливым и, — Антон надеялся, что это не только влияние алкоголя, — очень смешным, пусть и просидел большую часть вечера задумчивый и молчаливый. Таких людей хотелось рассматривать и узнавать поближе, провоцировать на эмоции, на похабные шутки и брань. Антон случайно заговорил с ним у бара, а после крутился вокруг него, рассказывая дурацкие истории и заливаясь виски, которым так по-джентльменски угощал его новый знакомый. Пару раз они зажимались в туалете, как озабоченные подростки, и вскоре возник закономерный вопрос, где продолжить знакомство. Антон хмуро следил за пролетающими пейзажами, прокручивая колёсико зажигалки в руках. И отчего он никогда не водит никого к себе? Его дом был в двадцати минутах от клуба, и идея проехаться по пустой ночной трассе больше не сквозила юношеской дешёвой романтикой. Ты знаешь, почему, — шепнул ехидный внутренний голос, который в последнее время не удавалось заглушить даже алкоголем, — в квартире осталось слишком много Иры. — Почти приехали, — Арс закусил губу, выворачивая в сторону руль и съезжая с асфальтированной дороги. Антон сощурил глаза, разглядывая местность: какое-то крохотное поселение, домов на пять или шесть, насколько он мог видеть. Но дома были большие и приличные, с ухоженными садами и заборами. Выглядело дорого и красиво, но достаточно пусто— видимо, это были летние дачи, на которых в середине осени никого не бывало. — На постоянке здесь живёшь? — Антон нервно барабанил пальцами по двери автомобиля или постукивал ногой, хотя этот мандраж был скорее вызван резким желанием покурить, ощутить покалывание дыма в лёгких. Он полез в полупустую пачку и сунул сигарету за ухо. — Большую часть года, — спокойно ответил Арсений, доехав до последнего дома и остановившись перед гаражом, заглушил мотор. Темень рассеивал единственный работающий фонарь возле его дома, и Антон внезапно ощутил неловкость. Он поспешил выйти на прохладный ночной воздух, чувствуя себя куда трезвее, чем до поездки— бывали всё-таки плюсы в почти двухметровом росте. — Кажется, соседи у тебя бывают только летом. Не одиноко здесь? — он зажал сигарету зубами и чиркнул зажигалкой, закрываясь спиной от ветра. Арсений вышел следом, мягко хлопнул дверью машины, внимательно наблюдая за Антоном. Он поправил воротник пальто, аккуратно подошёл вплотную к Шасту и припал губами к сигарете, делая затяжку прямо с его рук. Антон неотрывно смотрел ему в глаза и видел скорее холодное превосходство, а не желание соблазнить. Он робко улыбнулся, чувствуя себя неопытным юнцом. — Я ценю уединение. А это очень тихое место. 2 — Проходи, пожалуйста, — Арсений распахнул дверь и вошёл первый, небрежно скидывая пальто на тумбу в прихожей. Провел рукой по стене, нащупывая выключатель и зажигая свет. Дом был светлый и уютный, но практически ничего не говорил о своём хозяине— на стенах не было картин, интерьер был гармоничный, но явно не Арсений занимался его оформлением. Антон неловко огляделся и стянул кроссовки, наступая себе на пятки. — Чувствуй себя как дома. Дальше по коридору была деревянная лестница на второй этаж, справа от прихожей— кухня с панорамными окнами и небольшой барной стойкой, на которой уже стояли два высоких начищенных бокала. — Здорово у тебя, — Антон засунул руки в карманы джинс, не зная, о чем можно вести беседу. Свежий воздух его заметно отрезвил, и вернуть былую лёгкость в голову было бы неплохо. Вокруг больше не было оглушительной музыки и сотни танцующих тел, которые давали необъяснимое чувство защищённости. Они остались вдвоем, освещаемые ярким светом люстры и тишиной, которую, казалось, можно ощутить кожей. Смотреть Арсению в глаза почему-то было неловко. — Могу предложить только вино, — с сухим хлопком пробка вышла из горлышка бутылки, и Арсений, не дожидаясь согласия, наполнил оба бокала. Антон растянул губы в подобие улыбки, которая быстро пропала. Они звонко чокнулись и Шастун, осушив бокал в два глотка, нервно облизнул губы. Отдавало горечью, но Антон сдержался, едва сморщив нос. Арсений напротив выпил больше для вида, отставив почти нетронутый бокал. Он выглядел спокойным и уверенным, скользя взглядом по телу Антона. Задумчиво крутил перстень на безымянном пальце, пока рассказывал какие-то байки об этом самом вине— Антон не вникал, потому что на самом деле это не имело смысла. На утро проверку знаний никто не устроит. Мужчина перед ним был обаятельным и начитанным, и его глаза цвета голубого льда смотрели без пошлости и грязи. Только с интересом и порой— с усмешкой. Антон послушно отыгрывал свою роль, поддерживая ленивый флирт и едва заметно кусая щеки изнутри, когда его талии касались чужие холодные руки. Он послушно отвечал, когда его губы терзали в неожиданно грубом поцелуе. Когда саднящая боль от укусов обещала сопровождать ближайшие пару дней вместе с раздражённой от чужой щетины кожей. Арсений прижал его спиной к стене, руками забираясь под толстовку, а губами исследуя его длинную шею. Антону сделалось совсем жарко; дыхание стало тяжёлым и все время сбивалось, и он чувствовал, как спина намокает от пота, а тело прошибает дрожь. Он подумал, что всё-таки перебрал или переволновался и хотел оттолкнуть Арсения, но сил хватило лишь на невнятное мычание. Ноги его больше не держали, а зрение расплывалось — Антон схватился ослабшими пальцами за рубашку Арса и беспомощно заглянул ему в глаза, заметив лишь презрительное равнодушие. Антон отключился. 3 Голова была тяжёлая, и в груди неприятно шевелилась колючая тревога. Она извивалась и поднималась наверх, сдавливала горло, перехватывая дыхание. Яркий свет отзывался вспышкой алой боли в висках, и Антон жмурился, пытаясь отвернуться от него и утыкался лицом в чужие ладони, — ладони Иры, он был уверен. Он тянулся к родному теплу, хотел коснуться пересохшими губами её мягкой кожи и вымученно стонал, когда она отстранялась от него. Порой звуки затихали, и оставалась только дымка. Сознание ускользало, окуная его в тягучую беспросветную невесомость, а после на пару долгих мучительных мгновений грубо выталкивало его назад, в реальность. Разные мысли посещали его в редкие моменты осознанности, и он вспоминал Иру, её улыбку в те дни, когда они действительно были счастливы вместе. Когда в тепле закатного июльского солнца и треске углей невозможно было предвидеть те болезненные перемены, которые навсегда развели их по разным путям. Он вспоминал, как Ира недовольно ворчала каждый раз, когда он приносил домой еду из фаст-фуда, и как сдавалась через десять минут, подсаживаясь ближе. Вспоминал ее вечные каблуки и вскинутый вверх подбородок в попытке хоть как-то компенсировать разницу в росте. Их совместные шутки и длинные бессонные ночи, когда они могли обсуждать все на свете, и на восходе засыпать в обнимку. Воспоминания сменяли друг друга и ползали по кругу, сводили с ума и неприятно резали по сердцу. Снова возвратившись в состояние полусознания, Антон испуганно дернулся от резкого звука и распахнул наконец глаза. На долю секунды, тут же зажмурившись от мертвенно-желтого больничного света. В голове гудела разрывающая боль, и Антону показалось, что это самое страшное похмелье в его жизни, пока сознательная его часть не подсказала, что вчера он не выпил даже четверти того количества, которое могло вызвать такое состояние. — Сука…— Антон разлепил свинцовые веки, уткнулся носом в мягкую пыльную поверхность и попробовал пошевелить руками, которых совершенно не ощущал. Он почувствовал, как сердце пропускает удар, и испуганно завозился.— Сука! Он перекатился на бок и почти упал на пол, но коротко звякнула цепь, натянувшись, и остановила его. Антон выгнулся до хруста в позвоночнике, повернул голову— его руки, невредимые, были связаны за спиной наручниками, цепочка которых проходила через тонкую, но прочную трубу. Он оказался в каком-то дешёвом триллере, и все также не ощущал своих рук— они затекли до такой степени, что едва удавалось пошевелить пальцем. Антон позорно заскулил. Что делать? Что, блять, делать? Он на пробу подвигал плечом и сжал зубы от резкой боли— кровь поступала в онемевшую конечность, и в плоть словно вонзились тысячи раскаленных игл. Антон попробовал сесть, чтобы его поза стала менее дискомфортной, но голова моментально закружилась и пришлось закрыть глаза, чтобы унять тошноту. Почему он здесь? Вчера он приехал в дом к чужому человеку, почувствовал себя плохо и упал, видимо, неплохо приложившись головой. Так почему здесь? И где Арсений? Антон с трудом принял вертикальное положение, и чудовищная боль сковала его плечи, ключицы и к тому же отдавало в шею— сколько же часов он неподвижно лежал в таком состоянии? Аккуратно двигая головой в стороны, слушая мягкий хруст позвонков и сжимая пальцы, возвращая им минимальную чувствительность, Антон осмотрелся: определенно подвальное помещение. Полупустое, сырость и холод тянулись от стен с полом, и Антон только сейчас осознал, как сильно у него замёрзли ноги. Он медленно подобрал ступни под себя, превозмогая острую мышечную боль, которая возникала обычно после интенсивных тренировок. Подвал был небольшой, с выкрашенными в серый цвет стенами и крошащимся от времени бетонным полом. У противоположной стены стоял деревянный стенд с книгами, потрепанными и явно изъеденными плесенью. Рядом аккуратное темное кресло, и пустота. Больше здесь ничего не было, кроме ржавой советской койки с жёсткими пружинами и старым матрасом поверх, на котором и находился Антон. Матрас прохудился, из-за чего в кожу неприятно вреза́лись пружины, в некоторых местах он был порван и заляпан чем-то бордовым— Антон молился, чтобы не засохшей кровью. Борясь с головокружением, Антон принял более устойчивое положение и дёрнул руками— металлический лязг был неожиданно громким, почти оглушающим в звенящей тишине, и он больше не предпринимал попыток. Вместо этого он собрался с мыслями, попутно сжимая и разжимая пальцы и стараясь не обращать внимание на болезненное покалывание в затекших конечностях. Из-за чего он вырубился? За вечер он ничего не съел, значит, подсыпали в напитки. Когда? В баре, где он выпускал свой стакан только для того, чтобы бармен его наполнил? Тогда ему бы стало плохо уже в машине. Антон провел языком по пересохшим губам, на которых оставался привкус горечи. — Ебаное вино, блять, — Антон со злостью выругался, дёрнул ещё раз руками, громыхнув цепью. Браслеты наручников больно врезались в запястья, но адреналин в крови поднимался, и Антон этого не заметил— он сильно злился на свой идиотизм, на ситуацию в целом и на Арсения, что так сладко заливал ему в уши весь вечер. В какой момент он мог понять, что доверять Арсению нельзя? Когда тот предложил застегнуть Антону куртку, потому что на улице был холодный ветер? Или когда Арсений открыл для него дверь автомобиля и подставил руку, чтобы пьяный Антон не ударился затылком о крышу? Арсений был идеальным и это, наверное, было его единственным промахом— но не для человека под градусом. Антон поплыл и повелся на этот спектакль одного актера: красивая внешность, джентльменские замашки и немного внимания не оставили ему шансов. Арсений действовал безукоризненно, и не факт, что даже трезвый Антон смог бы различить подвох— ни одним случайным словом или эмоцией он не выдал себя. Всегда был уверен и даже как будто расслаблен— Антону подумалось, что он клеит людей таким образом примерно каждый день. Интересно, и много человек на это повелось? Антону хотелось думать, что много. Он мысленно поставил на четверых. Нет, на пятерых. Ставки сделаны, господа, ставок больше нет! 4 Антон тихо шипел сквозь зубы, растирая запястья в кровь— кисти ни в какую не пролезали через узкие браслеты наручников, но страх неизвестности заглушал боль. Он старался вести себя тихо и не привлекать к себе внимание, пока в голову не пришла странная мысль: может, никто к нему и не придет? И он умрет здесь собачьей смертью, или его, ослабленного, загрызут крысы. Антон громко испуганно всхлипнул, но слёз все ещё не было. Когда силы стали иссякать, он упёрся затылком в холодную стену и закрыл глаза, вслушиваясь. Его собственные мысли, скрип ненавистных пружин и скрежет металла о металл, — при каждом его малейшем движении руками, — были невыносимо громкими в этом беззвучном вакууме. Тишина звенела и давила на мозг, сводила с ума. До Антона не долетало ни единого звука извне: может, он был глубоко под землёй? Или Арсений просто оказался прав— и это было действительно тихое место. Антон неподвижно сидел минут двадцать или тридцать, и не было сил ни для сна, ни для мыслей. Он размышлял о побеге скорее для приличия, на автомате, но единственная неутешительная мысль билась пульсом в мозгу— не было ни одного реального шанса, чтобы спастись. Наручники не порвать, а стальная труба, к которой он был прикован, начиналась от самого пола и заканчивалась в потолке, приваренная с обеих сторон. Ногами, — какими бы длинными они у него не были, — он не смог бы ни до чего достать, потому что на расстоянии как минимум двух метров не было ничего. Можно было бы вырвать пружину из койки и соорудить что-то из неё, но все зависело от рук, которых в его распоряжении не было. Антон участвовал в отвратительном квесте, в котором не было разгадки и отсутствовала подсказка администратора. Он несколько раз проваливался в короткое забытье и каждый раз нервно вздрагивал, просыпаясь. Не было банальной возможности узнать, сколько сейчас времени— часы пропали с запястья точно также, как и бесчисленные кольца с браслетами. День сейчас был или ночь, прошел час или целые сутки— Антон сходил с ума, и казалось, что в этой пустой холодной комнате он провел большую часть своей жизни. Он отдавал себе отчёт, что бредит. Но паника плескалась в нем, отзываясь дрожью в теле, и он ничего не мог с собой поделать. Когда пружины жалобно застонали под чужим весом, Антон вновь вынырнул из тревожной дрёмы и воззрился на Арсения расфокусированным взглядом. Он сидел на углу кровати, внимательно наблюдая за Антоном. Смотрел холодно и свысока, слегка склонив вбок голову. Антон подорвался, наклонился к Арсению и болезненно зашипел, когда наручники задели свежие раны. Он сам удивился своей реакции— словно преданная собака, которая рвется к своему хозяину несмотря на цепь, что сдавливает горло. — Арс, — Антон испугался истерических ноток в собственном голосе, и попробовал перевести дыхание.— Арсений, пожалуйста. Не делай хуйни. Нам же потом двоим плохо будет, — он почувствовал, как у него дрожат губы, и взмолился: — Отпусти меня. Арсений молчал. Он уперся коленом в матрас и навис над Антоном, игнорируя врезающиеся в кожу пружины. Он грубо взял парня за челюсть и повернул его голову, словно желая рассмотреть лицо Антона в мельчайших подробностях. Антон не сопротивлялся холодным пальцам и с надеждой заглядывал в глаза напротив, желая заметить хоть намек на сострадание. Но Арсений смотрел презрительно, практически со злобным отвращением. И только из-за этого взгляда он наконец понял, в какой беде оказался. — Арс, я прошу… — Заткни пасть, — Арсений повернул его голову в другую сторону, и Антон почувствовал, как страх уступает место злобе. Его удерживали в подвале против его воли и обращались, как с выставочным животным— странно, что ещё зубы не проверили. Антон попытался отстраниться, и когда ему это не удалось, сделал свою первую фатальную ошибку: дождался, когда Арсений окажется максимально близко, и плюнул ему в лицо, упрямо смотря в глаза. Арсений отшатнулся. На лице отразилось смятение, и он медленно стёр слюну со щеки рукавом, в отвращении приподняв верхнюю губу. В следующую секунду Антона отбросило в сторону, и только наручники удержали его от падения на пол— мощный удар пришелся прямо в скулу. Антон замер на месте, дезориентированный в пространстве, и с прокушенного языка стекала на пол кровь, смешанная со слюной. В ушах зашумело, и Антон болезненно замычал. — Антон, — Арсений сжал его челюсть, с силой надавив большим пальцем на расцветающий синяк, — ты зависишь от меня. Веди себя соответствующе. И ударил наотмашь по щеке тыльной стороной ладони, рассекая перстнем кожу. В покорном жесте Антон склонил голову. Глаза защипало от слёз стыда и злобы, но он сморгнул их, не поддаваясь порыву. В каком бы беззащитном и безысходном положении он не оказался, он проиграет только после того, как сдастся сам. До этого момента Арсений не будет иметь над ним полной власти. Арсений запустил пальцы в его отросшую спутанную челку и с силой потянул назад, вынуждая открыть лицо. Видимо, осмотр пациента был не окончен. Антон криво улыбнулся ему, и из рассеченной щеки в уголок рта затекла капля крови. На языке ощущалось железо, и никаких не удавалось проглотить вязкую слюну. — Ты так похож… Арсений задумчиво замолчал, то ли не планируя заканчивать, то ли разговаривая с самим собой. Он отзеркалил улыбку Антона, и у него засосало под ложечкой. — Будет неприятно, Антон, — сильные пальцы надавили ему на щеки, и парень болезненно вскрикнул, сразу же ощутив во рту инородный предмет. Арсений закинул ему в рот нечто маленькое и безвкусное, вроде таблетки, и с силой надавил на кадык, вынуждая проглотить. Антон на мгновение застыл, удивленный внезапными быстрыми действиями и наклонился вперёд над полом, чувствуя подступающую тошноту. Но Арсений вновь схватил его за волосы и запрокинул назад его голову. — Сиди смирно, — на языке остался горький привкус таблетки и голова медленно наливалась свинцом, когда Антон почувствовал лёгкость в руках и характерный звон металла— наручники больше на сдавливали запястья. Он медленно переместил руки на колени, болезненно размял плечи. Вокруг все расплывалось и замедлялось, и осознание свободы пришло слишком поздно— его грубо уложили лицом в жёсткий матрас, руки подняли к изголовью кровати и вновь холодные браслеты сковали его движения. — Арсений…— не узнав своего голоса, Антон на несколько долгих секунд замолчал, пытаясь взять себя в руки.— Что ты мне дал? Язык, словно онемевший, едва ворочался, и Антон засомневался, понял ли мужчина его вопрос. Арсений проигнорировал, укладывая его одеревеневшее тело на живот. — Пожалуйста, Арс. Давай поговорим, — Антон уплывал все дальше и дальше, и собственный голос уже звучал как из-под толщи воды, — давай всё решим. Сзади не доносилось ни звука, лишь больно упиралось чужое колено в поясницу, удерживая на месте. Антон вяло ворочался, молотил ногами, пока Арсений не сжал с силой его за правую щиколотку— и тогда послышался треск ткани. Антон замер, осмысливая этот звук. Он порвал его джинсы голыми руками? Потолок поменялся местом с полом и наоборот, пока Антон поворачивал и поднимал голову, чтобы минимально оценить ситуацию. Штанина на правой ноге была разделена ровным разрезом до самой середины бедра, оголяя кожу. В руках Арсения блестел наточенный охотничий нож, и все протестующие крики Антона превратились в невнятное испуганное бормотание. — Арсений, Арсений, Арс, — имя мучителя срывалось с губ как молитва, и Антон ощутил влагу на лице— то ли это были обжигающие слезы, то ли слюна, стекающая по подбородку. — Я не сделал ничего плохого… Ничего плохого. Антон попытался подтянуть к себе ноги, но Арсений сел на его ступни, придавливая своим весом. Наркотический дурман накрывал с головой, и с каждым вдохом воздуха становилось все меньше и меньше. Отдаленно Антон подумал о боли, которую ему собирались причинить и о несправедливости, которая происходила. Но другая часть сознания, более близкая и одурманенная, желала лишь спокойствия. И Антон послушно закрыл глаза, уплывая, пока не ощутил холодный поцелуй стали— нож приставили чуть выше коленного сгиба, надавливая. Схватившись за тонкую железную перекладину, что служила изголовьем кровати, Антон услышал собственный крик боли— лезвие вгрызлось в плоть, проникая сразу глубоко и стремительно. Ржавые пружины стонали, пока чудовищная боль сковывала все тело, заставляя извиваться и до скрипа стискивать зубы. Антон плакал и кричал, и наркотик не спасал его от боли, делая его тело лишь более податливым и беспомощным. Он повернул и поднял голову, краем глаза заметив выражение лица Арсения: отрешённость и равнодушная пустота. Антон ещё пытался кричать и умолять, пока матрас под его ногой окрашивался в красный. Резким движением в ноге что-то перерезали, до ушей донёсся характерный звук и новая волна боли накрыла его тело— Антону показалось, что он отключается. Но его воспалённый мозг был ещё в состоянии генерировать осознанные мысли, и Антон понял, что ему попросту перерезали сухожилия, лишая полноценной возможности ходить. Он отдаленно чувствовал, как выше раны затягивают жгут и наспех обрабатывают повреждение; кажется, Арсений что-то говорил ему, но он продолжал сжимать до хруста в пальцах железную перекладину и концентрироваться только на боли, что пульсировала в ноге и поднималась к самому мозгу. Антон сквозь пелену продолжал слышать болезненные стоны, пока падал в облако беспамятства. 5 Сказать точно, сколько прошло времени, Антон не мог, но совсем скоро это перестало быть главной проблемой. Он никогда бы не задумался, что голод— это так больно. Он засыпал с резкой болью в желудке и просыпался от неё же через пару часов. Изнутри живот словно рвали на части, и он ощущал постоянную слабость и тошноту. Антон в кровь искусал все свои пальцы, не чувствуя боли, неосознанно жевал ворот своей майки— и все это в неподвижной апатичной задумчивости, в которой он пребывал большую часть своего бодрствования. Его слух и обоняние внезапно обострились на пятые— по его примерным подсчётам, — сутки, и Антон мог часами смотреть в одну точку, упиваясь болью в ноге и животе, и ощущая, казалось, все запахи в комнате: и характерный плесневелый запах подвала, и протухшая кровь, что впиталась в его матрас, и медицинская утка под кроватью, которую ему небрежно вручили как единственную альтернативу туалету. Но вокруг было неизменно тихо. Он вздрагивал, когда редкий скрип или шорох доносились из дома. В остальное время звон в ушах заглушал даже собственные мысли, но иногда он улавливал звук сердцебиения и хруст позвонков каждый раз, как он поворачивал шею. Пару раз ему чудился рев полицейской сирены, но сверху было всегда тихо, и никто так и не пришел его спасти. Он осознавал свои галлюцинации, но не мог понять, вызваны они были тишиной или истощением. Но было понятно, что ни одно, ни другое никак не улучшало его положения. Так или иначе, в планах Арсения не было заморить его голодом: он стабильно раз в сутки спускался к нему с тарелкой супа или пресной кашей, а Антон неизменно игнорировал этот жест, нервно сглатывая обильную вязкую слюну. Первые дни он не мог думать о пище— все его мысли занимала непрекращающаяся боль в ноге, его постоянно мутило и знобило, и ему казалось, что он скорее умрет от инфекции, чем сможет выйти наружу. Боль не прекращалась, но стала как будто привычнее и терпимее, и возможность мыслить здраво снова вернулась к Антону— и он объявил голодовку. В моменты, когда голод выворачивал его желудок наизнанку, заставляя болезненно выть, Антон жалел о своем решении, но не отступал от него до последнего, пока продолжал видеть Арсения изо дня в день. Он приходил раз или два в сутки и садился в кресло напротив. Иногда он просто мог сидеть, читая книгу, а иногда он говорил. Антон старался не обращать на него внимание, абстрагироваться, но совсем скоро он начал улавливать какие-то обрывки его монологов, пытаясь отыскать причину своего похищения. Арсений приходил в подвал, как на проповедь. Сидя напротив Антона, вальяжно и расслабленно, он мог часами рассказывать о многих вещах в своей жизни. Он часто говорил про родителей и работу, и после Антон, подолгу лёжа в кровати без сна, анализировал его истории и никак не мог вспомнить чего-то конкретного. Все его рассказы были неполные, обрывочные, со множеством опущенных фактов и частыми несостыковками— Антон не был психологом, но у Арсения была явная предрасположенность к постоянной необоснованной лжи. Хотя объективной причины для этого не было, ведь, по сути, Антон был его личным домашним животным, которое вряд ли когда-то сможет осветить его тайны миру. Но, несмотря на это, Антон ничего сказать не мог. С Арсением опасны были любые обыденные действия, которые про себя Антон назвал Правила. Когда Антон пытался задать вопрос или указать на неточность, Арсений злился. Его лицо не краснело и пальцы не сжимались в кулак, но Антон научился это понимать по его глазам— в такие моменты они становились стеклянными. Иногда он мог проглотить это, проигнорировать его слова, но чаще всего Арсений давал выход эмоциям. Из-за своего длинного языка Антон лишился ногтей на больших пальцах. Это было первым правилом. Молчать и никогда не встревать в его монолог. Порой Арсений делал длительные паузы, рассматривая кольцо на пальце или стены, словно ждал от Антона реакции на свои слова или наводящие вопросы. Он был похож на змею, что ожидала малейшего движения со стороны своей жертвы, и Антон, терпя жгучую боль в пальцах, больше никогда не попадался. Вторым правилом был запрет на длительный зрительный контакт. Это Антон уяснил после того, как Арсений выбил ему глаз. Антон не мог сказать наверняка, но ему казалось, что пульсирующий сгусток боли, что теперь заменял ему правый глаз, вряд ли сможет когда-нибудь полноценно видеть. Он сравнивал Арсения с диким зверем, что любое действие от другого воспринимал не иначе, чем угрозу. Но правило было плавающим. Когда Арсений только спускался с тарелкой еды или стоял возле его кровати, смотреть было можно. Когда Арсений садился в кресло, позволительно было кидать быстрые секундные взгляды только для того, чтобы обозначить свою вовлечённость. Игнорировать его присутствие тоже было нельзя. — Как же, блядь, хочется курить, — мученически протянул Антон, когда положенная ежедневная порция еды появилась у кровати, — принеси одну сигарету, Арс. Глаза Арсения недобро сверкнули. Он недовольно скривил губы, и Антон невинно улыбнулся. Когда получалось улавливать тонкий момент перемены настроения мужчины, Антон разрешал себе аккуратные язвительные комментарии и обращение, словно они были старыми добрыми друзьями. И Арсений ему это время от времени позволял, потому что они оба понимали, что этот несуразный протест не имел какого-то веса. Антон до последнего храбрился. Его передергивало от холодка по спине каждый раз, когда в голове всплывал образ Арсения с ножом— его закусанная от усердия нижняя губа и запах крови, который, казалось, стоит в помещении до сих пор. Внутренности сворачивало, когда Антон вспоминал Арсения, с которым познакомился в клубе и Арсения, который хладнокровно приковал его к кровати, покалечив ногу. Антон боялся безумия, что хранил и взращивал в себе этот человек. Но Арсений не был безумен в привычном понимании этого слова. Он был расчётлив и умён, но нередко Антон замечал его потерянный пустой взгляд и его бледные губы, едва шевелящиеся в беззвучном разговоре. Он часто смотрел будто сквозь Антона, как-то недоверчиво и отчаянно, словно и не Антона он здесь хотел видеть. — Чего ещё изволите? — уточнил Арсений, присаживаясь в кресло. Он манерно поставил подбородок на кулак, и Антон отвернулся, передернувшись. Почему-то Арсения было легче ненавидеть, когда того не было рядом. Когда Арсений был в подвале, он был царь и бог, и ненавидеть его тоже было нельзя. Случайный неправильный взгляд или слово могли стать решающими. И Антон подстраивался, чтобы жить. Но иногда случались отливы, и причину им Антон понять не мог. Их было всего два, совсем кратковременных, и тогда Арсений проявлял некую одержимую заботу. В такие дни он словно утрачивал контроль, терял свою величественность, был потерянным и отрешенным. Антону казалось, что именно так и должно выглядеть безумие; беспорядочная прическа, покрасневшие глаза и бегающий панический взгляд. В такие моменты страх уступал место смятению, и Антон просто переживал это состояние, потому что предугадать, какая может быть реакция на то или иное действие, было невозможно. Но он сумел извлечь свою выгоду: Арсений принес ему пакет со льдом, чтобы приложить к налитому кровью глазу, и впервые нарушил их негласную дистанцию— аккуратно опустился рядом на матрас, чтобы осмотреть его ногу. Тогда Антон и заметил в его заднем кармане перочинный нож; скорее всего, он всегда там был на всякий случай. Момент для действий был идеальным, потому что Арсений выглядел каким-то растерянным в собственном помешательстве, уязвленным, и той сильной ауры угрозы практически не ощущалось. Но в тот день Антон был особенно молчалив и неповоротлив из-за удаления ногтей— пальцы надолго заходились в тупой пульсирующей боли даже при малейшем прикосновении к ним, и выкрасть нож Антон не решился. Антон уставился в пол. Спиной он упирался в холодную бетонную стену, а здоровую ногу подтянул коленом к груди. Прикован он был теперь только одной рукой к изголовью, и иллюзия увеличения свободы грела только первое время. Но масштабно же ничего не изменилось: достать рукой он ни до чего не мог, а за попытку ходить он расплачивался двое суток— нога взорвалась чудовищный болью при малейшей попытке перенести на нее часть веса. К тому же, из-за повреждения сухожилия ногу нельзя было ни согнуть, ни разогнуть, и теперь она лишь могла бесполезно волочиться по полу. Больше Антон не пытался. — Нужно поесть, Антон, — кивком Арсений указал на жестяную тарелку супа возле кровати. Антон нервно наблюдал за ним исподлобья и не мог понять, стоит ли вступать в диалог. На лице Арсения была лёгкая надменная улыбка, и он решил, что сегодня хороший день. — Извини, диета, — голос был севший и хриплый. За последние дни Антону так редко приходилось пользоваться им для обыкновенной речи, что на секунду ему стало некомфортно, и горло сдавил нервный спазм. Улыбка не сходила с его лица. Арсений склонил голову вбок, рассматривая Антона— эта игра ему явно нравилась. Он упёрся локтями в колени. — Ты упрямый, — губы растянулись в ещё более широкой улыбке, словно этот факт его невероятно порадовал.— Знаешь, это напомнило мне об одной девушке, что я знал. Ваши глаза так похожи. Фраза прозвучала мимолётно и привычно, но Антона словно ударили в солнечное сплетение— ему показалось, что из лёгких выбили весь воздух, и он едва смог восстановить дыхание так, чтобы не привлекать внимание Арсения. Опять она. Антон на секунду встретился с ним взглядом и опустил глаза в пол. Он показал, что слушает— удивительно, насколько быстро эти действия стали автоматом. В его историях всегда фигурировали разные люди, будь то мужчина, женщина, подросток или случайный прохожий. И незаметным, но неизменным фактом оставалось какая-то общая деталь— часто это были глаза или многочисленный украшения. Антон не сразу понял, что к чему. —… учились вместе, хотя её быстро исключили— много ветра в голове… Каждое воспоминание Арсения было фрагментом чего-то большего— человеком, черты которого были в герое каждой истории. Арсений всегда рассказывал только об одном человеке. — Твою мать, сколько колец она всегда носила! Бывало, на каждом пальце, и это железо… Антон лихорадочно перебирал в голове все истории, что он успел услышать и которые бережно хранил, анализируя каждую бессонную ночь. Он часто пересказывал их в своей голове, ища то зерно безумия, которое было посажено в далёком прошлом, и не замечал самого главного. Во всех воспоминаниях были общие детали, которыми Арсений наделял выдуманных, возможно, людей, чтобы не говорить о ком-то конкретном. —… И постоянные эти каламбуры и шутки… Она так часто смеялась… Антон вспоминал взгляды Арсения, которые часто ловил на себе— блеск одержимости и постоянная боль и злоба, рвущиеся наружу. Он не мог спать и есть, не понимая причину своего похищения, и едва не взвыл от отчаяния, когда осознание обрушилось лавиной— все черты, все мелочи, что Арсений хранил в своей воспалённой безумием голове об одном человеке, были присущи самому Антону. Антон не был виноват в том, что с ним делали. Арсений увидел в нём человека, из-за которого жизнь каждого из них была разрушена. Арсений увидел в нем человека, который посадил зерно. — Ты любил её? Арсений замолчал, и от его взгляда сердце упало в пятки. Ужас оформился в густую темную убежденность, и смотреть ему в глаза теперь было не так страшно — Антон почувствовал его слабость, и это придавало силы. — Сильнее, чем ты можешь представить, — нервные желваки ходили по скулам Арсения, пока он долго смотрел куда-то сквозь Антона прежде, чем ответить. Кожа лица посерела, и болезненного вида мешки под глазами выделялись сильнее обычного. Сложно было даже предположить, как много боли носил в себе этот человек. Антон тоже кое-что знал о разбитом сердце, но что должны чувствовать люди по отношению друг к другу, чтобы в итоге один из них сошел с ума? Антон не мог этого представить, но последствие этой безумной одержимости, которую некоторые ошибочно могли бы назвать любовью, сидело перед ним в кресле и держало его в заточении в подвале. — Но ведь я — не она, Арс, — тело била позорная дрожь, унять которую не было сил ни моральных, ни физических. Арсений это и сам знал. Антон видел это в его взгляде, в движениях, но сейчас глаза его оставались пустыми и тусклыми, и было понятно, что безумие сегодня вновь одержало победу. На самом деле победила шлюха, из-за которой мы вдвоем страдаем здесь, подумал Антон, пока наблюдал за медленным приближением Арсения— он тяжело поднялся со своего места и подошёл вплотную к койке. Антон отполз к стене и вжал голову в плечи, инстинктивно ожидая удара. Но вместо боли он ощутил холодное, чуть влажное прикосновение чужих пальцев к своему лицу, и пришлось послушно поднять голову, прикрыв глаза веками. Когда Арсений был так близко, обострялись все органы чувств, и внутри словно вопила тревога— но сегодня всё было спокойно. Антон залез ему в самую душу и нарушил все установленные правила, но страха не было все равно. То ли это было вымученное смирение, то ли бессилие, но губы, что накрыли его собственные, не вызвали ни отвращения, ни страха— Антон лишь покорно приоткрыл рот, позволяя завладеть собой без остатка. Это был поцелуй поражения и подавленной ярости, и выражалось это в каждом болезненном укусе и в каждом поставленном синяке. Антон почувствовал на языке собственную кровь, с остервенением отвечая Арсению. Получив наконец возможность выпустить всю свою злость, отчаяние и страх, которые стали частью его самого, Антона отрезвила только чужая рука, что легла на его шею. Когда Арсений в следующий раз будет так близко? На особенно ощутимом укусе Антон болезненно застонал и вскинул единственную свободную руку, чтобы оттолкнуть Арсения. Но тот крепче сжал его горло, и Антон понял— сейчас или никогда. Не разрывая поцелуя, он медленно завел руку Арсению за спину, аккуратно спускаясь ниже Схвати нож и ударь его в шею Он не был уверен, что Арсений положил сегодня нож. Он не был уверен, что он окажется именно в левом кармане. Его кровь зальёт всю комнату, но ты выживешь Пальцы задрожали, коснувшись ткани джинс— он едва провел подушечкой пальца по краю кармана, не решаясь сделать последний рывок. Концентрируясь на болезненном подобии поцелуя, Антон ощутил, как желудок скручивается в узел— ножа не было. Либо ты, либо тебя Его руку больно схватили, и Антон отчаянно дернулся, вскинув голову на Арсения. Его отрешенный пустой взгляд вновь стал надменным и осознанным, и губы растянулись в искусной имитации улыбки— в трещинках губ можно было разглядеть капли крови. — Что-то ищешь? Антон едва успел раскрыть рот, чтобы ответить, как в комнате, изолированной тишиной камере, раздался глухой громкий хруст. Адреналин заглушил боль, и Антон первые несколько секунд смотрел на свою сломанную кисть отстранённо, как на картинку. Он испуганно всхлипнул, когда при попытке двигать деформированной конечностью боль на мгновение ослепила, врезаясь раскалёнными щипцами в мозг. — Больно? — Арсений наклонился к нему ближе, большим пальцем стирая кровь с Антоновых губ. Он аккуратно взял его покалеченную руку в свою.— Будет ещё хуже, если выкинешь что-то подобное. Антон откинул голову назад, врезаясь затылком в бетонную стену, и коротко болезненно взвыл— сломанную кисть резким движением выломали в обратную сторону. Он замер, пытаясь унять бьющую его тело дрожь, и медленно прижал руку к себе— этот эпицентр пульсирующей острой боли, заставляющий глотать беззвучные слезы страха и обиды. Антон часто и глубоко дышал, кусая губы, и не сразу из-за болезненного дурмана он заметил, что находится в подвале один. Арсений оставил его, и что-то в подсознании шептало, что появится вновь он нескоро— слишком метко и остро Антон попал в самую болевую точку его сумасшествия. Антон аккуратно осмотрел сломанную, отекшую кисть— рука сильно дрожала и ныла, и он прижал ее обратно к груди, зажмурив глаза. 6 Через несколько часов, в надежде, что в суп Арсений подмешал яд, Антон впервые за многие дни притронулся к принесённой пище. После его долго рвало прямо на пол, и заснуть в эту ночь так и не получилось— перегруженную психику добила непрекращающаяся боль в руке. 7 Он снова был здесь. И Арсений перед ним, красивый и уверенный, стоял с лёгкой улыбкой на губах, внимательно заглядывая Антону в глаза. В его взгляде все так же не было пошлости, и безумие, всегда плескавшееся где-то на дне, словно рассеялось. Ему вдруг стало тепло и спокойно. Подавшись вперёд, Антон поставил локоть на барную стойку, находившуюся посреди кухни. В голове была приятная лёгкость, и он облизал пересохшие губы. Арсений улыбался ему, водя длинным указательным пальцем по краю высокого бокала. Он снова был пьян, а Арсений рядом с ним снова был безупречен— и Антон тянулся к манящему блеску его глаз, не в силах преодолеть считанные сантиметры между ними. Взгляд больше не был одержимым. Он был восхищенным. И Антон купался в этом чувстве, и воздух вокруг стал, как кисель—сложно было вдохнуть полной грудью, и движения становились медлительные, запоздалые. Он пьяно улыбался, закрыв глаза ладонями, и смех Арсения звучал, как из-под толщи воды, совсем глухо. Но как же хорошо. Сидя на высоком стуле, Антон попытался подняться, но не ощутил опоры, и, глупо моргая, посмотрел на свои ноги. Под стулом растекалась большая кровавая лужа, и отсутствие его правой голени скрывала ободранная пустая штанина. Из горла вырвался нечленораздельный испуганный звук, и Антон задохнулся воздухом, беспомощно подняв голову на Арсения. Он все так же заглядывал ему в глаза, и лёгкая улыбка превратилась в оскал— он протянул Антону бокал с багряным вином, не замечая, как кровь дотянулась до его босых ступней. Антон не чувствовал слез на своих щеках, бессознательно принимая бокал из чужих рук и тут же разбивая его, не справившись с дрожью в руках. Звон стекла показался громким— слишком громким для этого места— и Антон испуганно зажмурился, поджав губы. Почему Арсений молчит? До слуха донёсся скрежет осколков, и на шею легли холодные ладони— даже битое стекло не стало преградой между ними. Антон открыл глаза, чтобы встретиться с глазами Арсения, злобными и налитыми кровью, и едва успел сделать вдох, прежде чем чужие руки сжали горло сильнее, лишая воздуха. — Ты снова заставила меня это сделать! Антон хотел ответить, но воздуха не хватило, и грудь вспыхнула огнем прежде, чем в глазах начало темнеть. 8 Антон открыл глаза, разбуженный собственным стоном, и со свистом втянул носом воздух— в горле пересохло так, что больно было даже дышать. Он резко подорвался с койки, приняв сидячее положение, и впился взглядом в свою ногу. Она была на месте. В глазах привычно потемнело, и пришлось какое-то время сидеть неподвижно, терпеливо ожидая, пока зрение прояснится. Щеки обжигали соленые слезы, и Антон автоматически вытер их тыльной стороной ладони, тут же болезненно вскрикнув— сломанное запястье отозвалось на прикосновение острой болью, и рука снова заныла. Глаза вновь наполнили непрошенные слезы: в теле и в душе было так много боли, что Антон жалел о каждом дне, когда приходилось просыпаться. Первое время он старался ухаживать за своими ранами—получилось оторвать лоскут от своей майки, чтобы перевязать ногу. Он промывал повреждения водой, что ему приносил Арсений, но теперь у него не оставалось сил и для этого. Боль в ноге не утихала ни на секунду, и становилась только сильнее с наступлением ночи, тревожа и без того неспокойный сон. Раны от вырванных ногтей гноились, а сломанное запястье отекло и покраснело, реагируя на каждое случайное прикосновение. И Антон с каждым днём сдавался все больше. В организм, несмотря на все усилия, попала инфекция, и его целые сутки лихорадило. Он долгие часы неподвижно лежал на своем матрасе, дрожа всем телом и понимая, что в этой борьбе он не выиграет. Арсений больше не спускался к нему, и сверху теперь не доносилось ни единого звука, хотя раньше удавалось уловить малейшие скрипы или движения. Теперь Антон был один на один со своим температурным бредом. Он подтянул колени к животу. Желудок давно перестал плакать раненым китом, и единственное, как он понимал, что орган ещё функционирует— непрерывная боль. Суп, оставшийся после импульсивной попытки отравления, Антон благоразумно растянул на сутки. Небольшое количество мяса на кости он разрывал на волокна, чтобы растянуть подольше, а саму кость, впервые в своей жизни, он обглодал до самого костного мозга. Болезненные спазмы в желудке только усилились. Антон перевернулся на другой бок. Цепь наручников тихонько звякнула над головой, и он приподнялся, расфокусированным взглядом рассматривая свою прикованную руку. Кожа под браслетом была стёрта до крови— он часто неосознанно дёргал рукой, не замечая боли, и кожа уже темнела от наливающихся синяков. Он на пробу пошевелил рукой ещё раз, словно проверяя исправность наручников и, заметив нервный тремор, оставил попытки. К физическому истощению добавилось психологическое, и Антону не хотелось ничего, кроме как унять хоть часть той боли, что ему приходилось испытывать изо дня в день. У него не было возможности ни приглушить её, ни избавиться вовсе. Был бы только нож. Размышления о смерти были частыми, тягучими и философскими, и с каждым разом воспринимались все легче. Антон был сломан и желал об освобождении, и невозможность выбора даже в этом подкашивала окончательно. Антон сдался, и от осознания этого почему-то становилось спокойно. Не страшно принимать поражение, когда ты отказываешься от того, за что так отчаянно боролся. — Ты жив, — не вопрос— надломившееся посередине утверждение. Вздрогнув всем телом, Антон приоткрыл воспалённые веки. Арсений стоял рядом, и выглядел он впервые настолько сломлено и разбито: мертвый потухший взгляд и поникшие плечи, некогда гордо и статно расправленные. Он поджимал растрескавшиеся бледные губы и нервно теребил перстень, словно бы не решаясь подойти к койке ближе. Антон ухмыльнулся и вновь опустил свинцовые веки. Боль и истощение были сильнее страха, и выпускать Арсения из вида он больше не боялся. Он тонул в своем безумии и в своей одержимости, и бояться Арсения должен был теперь только он сам. — Хуёво выглядишь. — Ты тоже, — голос Арсения было тише и ниже обычного, и оставалось только удивляться тому, какие метаморфозы могут произойти с человеком менее, чем за неделю. От уверенного и привлекательного мужчины осталась лишь болезненная безумная оболочка, и быть невольным свидетелем этого неумолимого распада личности было невыносимо горько. Антону даже стало жаль его. Тишина была долгой, и каждый раз, когда казалось, что тяжелее она стать не может, психика прогибалась под неё сильнее. Звон в ушах, что не прекращался последние несколько дней, усилился, и Антон открыл глаза, уставившись на Арсения. Алая поволока боли туманила зрение. Что он хочет? — Ты кричал сегодня ночью, — покрасневшие глаза Арсения бегали по Антону, по его койке и стенам. Он что-то лихорадочно выискивал, ведомый паранойей, и заусенцы его пальцев кровили от неосознанного нервного обдирания. Антон безвольно лежал на боку, не чувствуя затекшей прикованной руки и равнодушно наблюдал за его терзаниями. Прятать ему было нечего. Можешь не бояться, Арс. — Крыса пробегала, — он не узнавал своего хриплого голоса, и все вокруг было какое-то расплывчатое, неправдоподобное. Помнить, что он делал сегодня ночью, Антон не мог— он выпадал из реальности, даже не осознавая этого. Биологические часы убила вечно горящая на потолке голая лампа, и спать по ощущениям не получалось: то Антон спал долгие двенадцать часов, то дремал не больше получаса, и каждый раз пробуждение было болезненное и тяжёлое. Нарушение сна разбило его окончательно.— Что с тобой? Не то чтобы ему было действительно интересно, но вид Арсения вызывал внутреннее беспокойство. Антон, в большей степени, зависел от его психологического состояния. Арсений молчал. На не твердых ногах он дошел до кресла и медленно опустился, не отрывая от Антона глаз. Губы его едва дрожали то ли от злобы, то ли от накатывающей истерики, но Антона это нисколько не трогало — если Арсений взорвется, то, быть может, он убьет его быстро и без боли. Ещё одна капля в океан страданий станет либо очередной, либо последней. — Тебя ищут. Антон опустил глаза. Конечно. Исчезновение любого мало-мальски социального человека не остаётся незамеченным— жаль только, что так поздно. Он не находил в себе силы, чтобы продержаться ещё несколько суток. — И что ты будешь делать? Арсений не ответил. Он сцепил руки в замок, уставившись в пол, и Антон знал, что план был готов заранее. Импровизация была не свойственная Арсению в принятии серьезных решений, и с гордостью принять любую участь было лучшим решением из возможных. Антон относился к смерти, как к спасению, но жажда жизни теплилась до сих пор. Лишь бы прекратить эту боль. — Бутылка возле твоей кровати, — Антон на дрожащих локтях приподнялся, чтобы посмотреть на пол. Рядом действительно стояла стеклянная бутылка— обыкновенная водка. Не лучшая из тех, что приходилось пробовать Антону, но и про дегустацию речи не шло. Содержимое было мутное, туманное, а на дне виднелся осадок, не оставляя сомнений, что внутрь что-то подмешали. Антон сглотнул, ощущая во рту металлический привкус.— Хватит одной стопки. Можешь выпить больше, — Арсений наконец поднял взгляд, небрежно махнув рукой.— Как тебе угодно. Антон криво улыбнулся: эта иллюзия выбора его даже позабавила. Он аккуратно, насколько позволяли оставшиеся силы, принял сидячее положение, но рана на ноге все равно впилась зубами в самый мозг— Антон на мгновение зажмурился, поджав губы. Голова у него шла кругом, ныли виски и затылок, и его тянуло вниз сильнее, чем обычно— равновесие становилось держать все труднее. Но, оперевшись спиной о холодную стену, Антон упрямо посмотрел на Арсения, стараясь не думать о яде в бутылке и о неизвестности, которая его ждала. Перед смертью не надышишься, но Антону хотелось попробовать. — Что будет с тобой? Арсений с каждой их новой встречи выглядел все хуже: голос казался ниже, мысли—субмурнее и беспорядочнее. Его образ становился более прозрачным и невыразительным, тусклым. Искалеченная душа губила его личность, и Антон не был уверен, что этот процесс Арсений сможет сам остановить. Антон наклонился и, переждав потемнение в глаза, взял в руки бутылку— вместо пробки на горлышко надели маленькую рюмку. Сломанная в запястье рука дрожала, и непослушные онемевшие пальцы едва не выронили бутылку на бетонный пол. До боли обхватив ёмкость, он аккуратно зажал её между колен. Следующей он поднял небольшую жестяную кружку, в которой Арсений ему всегда приносил воду. Он взял её вместе с рюмкой в руки, с вызовом посмотрев на Арсения: — У тебя же нет других вариантов. Антону показалось это ироничным— безумец и его жертва, как верные друзья, разделят свои последние минуты. Психика Арсения сейчас была уязвимая и податливая, и Антон чувствовал над ним определенную власть, несмотря на то, что именно для Антона предназначался яд. Арсений же мог выбить ему пару зубов и отказаться. Но он сидел неподвижно и напряжённо, и только желваки ходили ходуном на скулах—слишком много мыслей, безумных или рациональных, распирало его голову. Он шумно сглотнул, когда Антон наполнил свою рюмку. Поднялся с кресла, как только водка заполнила дно жестяной кружки. Ты мой, сука Антон молча протянул кружку Арсению, не разрывая зрительного контакта— рука у него болела и дрожала, и приходилось максимально концентрироваться, чтобы не опрокинуть её. Не к месту возникла мысль, как больно обжёг бы спирт, если бы попал на его искусанные в кровь губы. Когда их пальцы на секунду соприкоснулись, передавая кружку, по коже побежали ледяные мурашки. Арсений недоверчиво заглянул внутрь, куда Антон, ведомый совершенной детской обидой, плеснул водки чуть больше, чем себе. Он аккуратно опустился на матрас, и Антон инстинктивно вжался в стену— в любой момент Арсений мог передумать, вскочить и сделать с его измождённый телом всё, что угодно. Антон этого подсознательно ждал, но когда Арсений повернулся к нему, его изнуренный взгляд не выражал ничего, кроме смирения. Он сдался. Время словно остановилось, и Антон внезапно ощутил облегчение, отпустив всю свою ненависть к человеку, который отнял у него всё. Все его воспоминания, все эмоции, чувства и ту жизнь, которую Антон ещё не прожил, погибали в этом подвале. Его бросило в дрожь и захватило дыхание, но он поднял рюмку вслед за Арсением в торжественном жесте— следовало сказать последний тост. Он не мог выдавить из себя ни звука, чувствуя, как болезненный ком сдавливает горло. Внутри было пусто и холодно, и слова, сорвавшиеся с губ, показались единственными правильными: — За любовь. Они долго смотрели друг другу в глаза, ожидая, что кто-то из них отступиться. Протянув руки, они чокнулись, и Антон приставил холод стекла к губам— содержимое ничем не пахло, и ему на секунду подумалось, что всё это не взаправду. Его колотило от страха, когда они одновременно опрокинули в себя алкоголь: водка обожгла глотку, и Антон поморщился, ощутив разливающееся в животе тепло. Вот и всё. Рюмка выпала из его ослабевших пальцев и, ударившись несколько раз о бетонный пол, треснула, разбившись. Антон не чувствовал ничего, кроме зудящей пустоты, и он уронил затылок на стену, тупо смотря перед собой. Его бессмысленная длительная борьба подошла к концу, и не было сил ни для слов, ни для мыслей — Антон лишь прикрыл глаза, лениво перебирая всплывающие в голове образы. Когда-то он, кажется, был счастлив. Может быть, был счастлив и сам Арсений, до того, как нечто сломало его. Оттого и пробирало до костей: пугало не то, как легко было принято судьбоносное решение, а то, что происходило в его душе всё это время. Арсений неподвижно сидел рядом, мутным взглядом блуждая по пространству, и Антон подавил в себе желание прикоснуться к его плечу. Ему внезапно стало необходимым ощутить чьё-то прикосновение, тепло человеческого тела — липкий страх обволок его, когда сердце закололо, и каждый удар отдавался глухой болью в груди. Антон закрыл глаза, пытаясь совладать с собой, и единственная горькая слеза пробежала по его щеке. Ничего больше не имело значения. Только тишина, обволакивающая и всепоглощающая, готовая принять в свои объятия истерзанные болью души.