Кто в доме хозяин?

Кто в доме хозяин?

      Юрзеф открыл дверь, пропустил Стефана с неизменным портфелем вперед и перетащил через порог огромную дорожную сумку. Краус снял пальто и ботинки, натянул теплые полосатые носки с Санта-Клаусами, подаренные сестрой, и прошел в гостиную. Он развел огонь в камине, потянулся и рухнул в кресло, уставившись в телефон.       Кениг разделся и сел напротив.       – Ты разберешь сумку?       Стефан отрицательно замотал головой, строча сообщение. Юрзеф недовольно клацнул языком. Краус на миг оторвал взгляд от экрана, взглянул на мужчину поверх очков, лукаво улыбнулся и вновь уткнулся носом в телефон.       Кенига одолевали тоска и скука. Он редко выходил из дому, работая допоздна в мастерской, пока Стефан отсутствовал. А отсутствовал он практически постоянно, и Юрзефа терзала дикая ревность ко всем без исключения людям, с которыми Краус говорил, которым улыбался и которых он по разным причинам мог касаться. Кениг общался с десятком-другим знакомых, среди которых были Анна, Саша и Франц, а большинство составляли поставщики и заказчики. Стефан же состоял в переписке с доброй половиной Германии и всегда находил кого-то, к кому можно было улизнуть от навязчивых приставаний сожителя.       Расставаясь с прежней жизнью, Юрзеф не вполне представлял, в какой ужасной зависимости он окажется от Крауса. У Кенига было три пристрастия – музыка, секс и наркотики. Все их объединил в себе скромный учитель пения, ради обладания которым Юрзеф отказался от всего, что у него было или могло бы быть.       Рождество в доме Краусов прошло предсказуемо уныло. Стефан был всецело занят родственниками и Вебером, поэтому Кениг провел праздник в компании мрачных мыслей и бутылки портвейна. Гости недоверчиво косились на взъерошенного, молчаливого спутника Стефана, о котором, как созналась Грета, среди знакомых Краусов ходили самые невероятные слухи.       Общаться с присутствующими Юрзефу не хотелось. Грета была посредственна, Дирк – туп, Карл – слишком мал, Макс – стар для остроумной беседы. Определенный интерес представлял лишь герр Краус, но хозяин тошнотворной вечеринки за все время сказал Кенигу четыре слова: «Здравствуйте», «Шах», «Мат» и «До свидания».       Юрзеф не рассчитывал, что герр Краус когда-нибудь простит и примет его. Сам Кениг относился к старику с определенной долей уважения. Еще при первой встрече он поразился выдержке и хладнокровию этого невысокого жилистого человека, изображавшего из себя канцлера. Юрзефу было по-своему жаль увядающего тирана, который не мог позволить себе выдавить жизнь из наглеца, самозабвенно трахающего его славного сына, воспитанного в лучших традициях немецкой аристократии.       Впрочем, не отсутствие внимания собравшихся по глупому поводу простаков так раздосадовало Кенига. Он был зол на Стефана, демонстрировавшего явное неуважение к Юрзефу в кругу семьи. Совершенно забывшись, Краус громко и весело командовал Кенигом, указывая, что есть и пить, куда стать или сесть, что петь и как вести себя с присутствующими. Захлебываясь собственным ядом, Кениг терпеливо выполнял приказания. Весь вечер он думал лишь о том, как плохо быть Юргеном Шульцем, у которого нет кокса, шлюх, свободных денег, быстрых машин и адвокатов на случай, если захочется кому-то подпортить тушу.       Кениг мог бы сделать скидку Стефану, долго не видевшемуся с родственниками. Но Юрзеф слишком часто потакал мелким прихотям Крауса, из которых складывалась его большая власть над любовником. Это была очень опасная тенденция. Кениг был уверен, что как только Стефан разгадает все его загадки, он утратит интерес к партнеру и уйдет в поисках задачи посложнее. А этого никак нельзя было допустить.       – Ты разберешь сумку! – строго сказал Кениг.       Краус, вздрогнув от неожиданности, внимательно посмотрел на Юрзефа и отложил телефон.       – Ты чем-то огорчен? – с искренним участием спросил Стефан.       – Ты вел себя возмутительно. Игнорировал меня или помыкал мной на глазах у этих блаженных баранов, – отчеканил Кениг.       – Моих родных, принявших тебя как члена семьи, хотел ты сказать? – нахмурился Краус.       – Не дури, мы никогда не станем семьей! – отмахнулся мужчина.       – А кем мы станем? – спросил Стефан, испытывающе глядя на собеседника.       Юрзеф молчал. Он боялся думать о будущем. О том, что им так и не удастся заработать достаточно средств, чтобы жить с размахом и путешествовать. О том, что через несколько лет Краусу захочется обзавестись собственными сопливыми детишками. О том, что в недалекой перспективе подорванное разгульной молодостью здоровье подведет Кенига, и тогда ему нечего будет предложить активному, цветущему, неизменно популярному Стефану кроме сотни гигабайт грязного домашнего порно, бесед о литературе и нервных срывов.       С возрастом Краус становился все ярче и интереснее, все желаннее для Юрзефа, как и для тучи поклонниц, осаждавших Стефана, словно мухи. Кенигу часто приходилось показывать зубы позарившимся на его добычу прытким молодым хищницам. А если среди почитателей востребованного преподавателя вокала Кениг случайно обнаруживал мужчину, он впадал в неконтролируемую ярость и жестоко наказывал Стефана за его неуемную привлекательность. Краус никогда не жаловался на грубое обращение. Это еще больше раззадоривало Юрзефа, и он с трудом справлялся со своими эмоциями. Из боязни за Стефана Кенигу пришлось отказаться от алкоголя, как два года назад он уже отказался от наркотиков.       – Я напился из-за тебя! – сердито сообщил Юрзеф.       – Я заметил! – съязвил Краус. – К твоему сведению, людям обычно не нравится, когда их имеют бутылками из-под спиртного.       – Я задумался над этим, когда ты обкончал мне сапоги, – зло усмехнулся Кениг.       Стефан вздохнул и стыдливо опустил глаза. Как он сам справедливо заметил год назад, драматизм их отношений состоял в том, что лишь Краус знал, как прекрасен бывает Юрзеф, и одному Кенигу было известно, каким отвратительным может быть Стефан.       – Прости мне недостойное поведение, – тихо сказал Краус, склонив голову. – И позволь загладить свою вину перед тобой.       – Приступай, – кивнул Кениг, удобнее устраиваясь в кресле.       Стефан опустился на колени, облизнул обветренные губы и расстегнул его ширинку.       – Постой!       Краус выпрямился и потянулся к Юрзефу, ожидая страстного поощрительного поцелуя, будоражащих прикосновений холодными кончиками пальцев за ухом, напористых поглаживаний шеи и плеч сильными шершавыми ладонями. Но Кениг лишь снял с него очки и положил на журнальный столик, вызывающе усмехнувшись. Это был воспитательный минет, его не стоило портить лаской.       Краус высвободил его длинный темный член, прошелся кончиком языка от основания вверх, накрыл головку губами и едва ощутимо прикусил крайнюю плоть. Юрзеф застонал, толкаясь в жаркий, умелый рот Стефана. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, наслаждаясь неспешными, обжигающими движениями Крауса. Овладевать им каждый раз было так же приятно и волнующе, как и впервые.       Едва взглянув на трепетного юношу, приведенного Вебером, Кениг твердо решил, что сделает его своим. Этот лучезарный, образованный, блестящий человек занял его сердце так же решительно, как и с ходу отказал ему.       Конечно, Стефан не был его первым мужчиной или первым состоятельным партнером. Но он был первым по многим другим, куда более важным, показателем. Краус был первым, кто искренне хотел ему помочь. Первым, кто внимательно слушал и слышал его. Первым, кого стоило уважать. Первым, кто любил музыку так же страстно, как он сам. Первым, с кем было одинаково интересно беседовать и молчать. Первым, кто отважился сопротивляться не только Юрзефу, но и себе. А главное – Стефан был первым, у кого сам Кениг был первым.       Из всех людей и нелюдей, когда-либо встречавшихся Юрзефу, лишь милый и обходительный Краус мог по-настоящему его ранить. Отъезд Стефана из Кельна парализовал Кенига. Он был глубоко разочарован в себе и своей философской системе, предполагавшей презрение ко всем человеческим слабостям, самой опасной из которых была неведомая Юрзефу любовь.       Даже установив за Стефаном слежку, Кениг не обрел покоя. Мирная, наполненная интеллектуальными занятиями и простыми повседневными радостями жизнь Крауса ужасала его. Как Стефан может день ото дня есть, читать, музицировать, спать в пустой постели, лишившись Юрзефа? Неужели он действительно ничего не значит для юноши?       Кениг пытался забыться всеми возможными способами, не гнушаясь самыми отравительными товарищами и занятиями. В противоположность добровольному воздержанию обожаемого Стефана Юрзеф стал одержим сексом. Но количество ожидаемо не перерастало в качество, и Кениг чувствовал себя совершенно опустошенным. Фееричная жизнь известного рокера превратилась в кромешный ад, в котором он сам был дьяволом. Но нежданное столкновение со Стефаном, не узнавшим его при встрече, показало, как мало прославленный изверг знает о боли и пытках. Обладать Краусом или умереть, борясь за право владеть этим человеком, – так Юрзеф определил единственную цель своей несчастливой одинокой жизни.       И вот он безраздельно владел Стефаном. Крепко удерживал его затылок, вцепившись пальцами обеих рук в темные кудри, с негромким рычанием изливался прямо в глотку Краусу. Чувствуя, как Стефан содрогнулся от рвотного позыва, Кениг запрокинул его голову, дернув за волосы. Тщетно пытаясь отдышаться, Краус смотрел на него полными отчаяния и обиды влажными глазами.       – Что нужно сказать? – зашипел мужчина.       – Спасибо, Юрзеф, – прошептал Стефан.       – Молодец! – улыбнулся Кениг. – Раздевайся и займись собой, пока я покурю.       Сигареты стали единственной отдушиной Юрзефа в последнее время. Стефан активно возражал против этой дурной привычки и гнал Кенига на террасу, чтобы в доме не воняло табаком. Но сейчас, конечно, он не решился сделать замечание Юрзефу, с явным удовольствием дымящему в гостиной.       Краус медленно снял свитер, водолазку и брюки. Юрзеф знал и любил каждый синяк, каждый укус и порез на его загорелом теле. С помощью этих знаков мужчина составлял летопись своей нечеловеческой привязанности к Стефану. Дождавшись едва заметного кивка Кенига, Краус избавился от белья и нерешительно провел ладонью по своему напряженному члену. Правая рука его неожиданно метнулась вверх. Двумя пальцами – указательным и средним – он провел по ключице, прошелся по безволосой груди, задев сосок, и через живот скользнул к паху. Сжав ствол между двух ладоней, Краус ритмично задвигал бедрами, неотрывно глядя на Кенига из-под опущенных ресниц.       Юрзеф зачарованно любовался Стефаном. Кениг с уверенностью мог бы назвать его самым красивым человеком в своей жизни. Его возбуждали руки Крауса, изящные, но ловкие и сильные пальцы. Когда Стефан играл на клавишных, Кенига пробирала дрожь. Он представлял его прикосновение, до боли нежное и подчеркнуто осторожное, словно касание высокой травы в залитой солнцем степи, и задыхался от восторга.       Совместные походы на мероприятия, на которых Краус выступал исполнителем или концертмейстером, были настоящим испытанием для Юрзефа. Кениг не мог совладать с собой, когда видел Стефана в строгом костюме. Он сам покупал Краусу приталенные пиджаки и узкие брюки, отдавая предпочтение дорогим моделям из натуральных тканей. А потом не торопясь его раздевал, жадно вылизывая стройное молодое тело. Юрзефу нравилось, когда Краус расхаживал по дому в одной рубашке и галстуке, соблазнительно покачивая упругими искусанными ягодицами.       Иногда Кенигу не удавалось справиться со страстью, нахлынувшей на него в общественном месте, и он набрасывался на Стефана в туалете или на парковке. Краус очень стыдился таких случаев и называл их «оказиями», что неизменно забавляло Юрзефа. Но чаще, когда произведение особенно хорошо удавалось Стефану, Кениг лишь настойчиво ласкал его через одежду, разжигая в скромняге любовный пыл. А по возвращению домой он позволял Краусу овладеть собой и все сделать так, как хочется ему. Стефан с нескрываемой радостью гладил бока и бедра Юрзефа, покрывал россыпью легких поцелуев широкие плечи и гордо выпрямленную спину. Он всегда относился к Кенигу с большим почтением, начиная бережное проникновение с «Я люблю тебя» и заканчивая словами «Спасибо, Юрзеф», когда тот выгибался в экстазе.       Заметив, что дыхание Крауса ускорилось, а взгляд затуманился, Кениг погасил сигарету о журнальный столик, встал и скомандовал:       – Достаточно! Ложись!       Недовольно вздохнув и с укоризной взглянув на мужчину, Стефан опустился на ковер перед камином и по привычке широко развел длинные ровные ноги.       – Дьявол! – рявкнул Юрзеф, наваливаясь на него всем телом.       Использовав слюну вместо смазки, Кениг овладел Стефаном двумя сильными толчками. Он полностью выходил и медленно входил в него как можно глубже, заставляя Крауса жмуриться от боли и удовольствия.       Изредка Юрзефу становилось невыносимо стыдно за причиняемые Стефану страдания. В их отношениях изначально было слишком много боли, чтобы воспринимать их как должное, как простое, обычное и устойчивое человеческое счастье.       Кениг часто вспоминал о первой ночи, проведенной Стефаном в этом доме. Когда Краус увидел в руках Юрзефа веревку и нож, его захлестнул животный страх. Уговоры не помогали, Кенигу пришлось дать Стефану под дых, чтобы на время обездвижить и в результате непродолжительной борьбы крепко привязать к антикварной кровати под балдахином.       Юрзеф изрядно попотел, пока Краус расслабился. Кажется, в течении нескольких первых месяцев Стефана осаждали мысли о том, что любовник его убьет. Но Кениг хорошо выучил урок, преподанный ему Краусом в Кельне. Боли и унижений не должно быть слишком много, чтобы в них не утонула любовь. Да, Кениг пытал его в ту ночь, вымещая обиду за глупо потраченное на ненужных ему людей время. Но Юрзеф скорее бы умер сам, чем причинил реальный вред любимому человеку.       Когда под утро Стефан забылся беспокойным сном, сорвав голос на пятом заходе, Кениг неподвижно лежал рядом с ним, изучая милые сердцу черты. Он боялся закрыть глаза, чтобы изумительное видение не растворилось вместе с отступающим от леса мраком. Но усталость взяла верх, и Юрзеф ненадолго задремал.       Проснувшись, Кениг онемел от ужаса. Комната была залита ярким солнечным светом, а большая кровать – пуста. Юрзеф проклинал себя за то, что развязал веревки, позволяя Стефану удобно улечься после продолжительных истязаний. Теперь его пленник в глухом лесу, занесенном снегом. Он потеряется и замерзнет насмерть или станет добычей диких зверей, и Кенигу не останется ничего, кроме как в итоге застрелиться из привезенного Стефаном пистолета.       Быстро одевшись, Юрзеф несколькими прыжками спустился по лестнице и принялся зашнуровывать высокие кожаные сапоги. Он много лет охотился на людей и животных, он знал их повадки, умел читать следы. Кениг найдет Стефана и притащит домой!       – Ты куда? – вдруг едва слышно просипел из кухни Краус.       Юрзеф обернулся. Стефан нагишом сидел на полу перед открытым холодильником и грыз кусок буженины.       – Прости, что я здесь шарил, но я умираю от голода! – шепотом сказал Краус, протягивая Кенигу мясо. – Хочешь?       Юрзеф подбежал к Стефану, обнял худые плечи и впервые за много-много лет разрыдался, уткнувшись лицом в его мягкие кудри.       Чувствуя приближение грандиозного финала, Кениг ускорился и с громким стоном наполнил Стефана спермой. На миг обмякнув, он вышел из Крауса. Стефан негромко охнул и непроизвольно потянулся к своему отяжелевшему пенису.       Юрзеф оттолкнул его трясущуюся ладонь. Он навис над Стефаном, заглядывая в сумасшедшие голубые глаза. Коснулся влажного от пота лба, кончика носа, распухших губ и ввел палец в его рот, поглаживая язык. Потом очертил круг около пупка и принялся массировать анус.       Краус дрожал всем телом, его руки метались по ковру в поисках опоры.       – Юрзеф, пожалуйста!.. – прошептал он, томно прикрывая веки.       – Помни, кто хозяин в этом доме! – сурово ответил ему мужчина.       Стефан кивнул, хотя едва ли толком расслышал и понял слова Юрзефа. Это был самый замечательный момент – момент, когда его малыш готов на все. Кениг усмехнулся. Левой рукой он крепко сжал тонкую шею Крауса, а правой – его толстый член. Пару уверенных движений – и Стефан захрипел, задыхаясь и обильно кончая. Кениг молча вытер руку о его живот и улегся рядом, наблюдая за Краусом.       Несколько секунд Стефан лежал неподвижно с закрытыми глазами, словно мертвый. Потом по-детски всхлипнул, спрятал нос в изгибе локтя и отвернулся к камину, свернувшись калачиком. Юрзеф знал, что некоторое время его лучше не трогать. Краусу нужно было прийти в себя после оглушительного оргазма и собраться с силами, чтобы взглянуть Кенигу в глаза.       Ожидание было мучительным. Каждый раз Юрзефа одолевал страх, что Стефан резко развернется, бросит на него уничтожающий взгляд, унаследованный от отца, и решительно скажет: «У меня больше нет сил! Убирайся из моего дома, проклятый эротоман!»       Стефан наконец повернулся к Кенигу, смущенно улыбнулся и произнес:       – Принеси кофе!       Юрзефу очень хотелось поваляться с ним перед камином, отдохнуть и погрезить о следующем соитии. Но он послушно встал и прошел на кухню.       – Завтра я встречаюсь с Флорианом, – услышал Юрзеф спокойный голос за своей спиной.       Кенига будто ударило током. Как он смеет говорить об этом щенке сегодня, сейчас, сразу после такого охренительного секса?! И это Юрзефа принято считать бесчувственной мразью?!       «Умоляю, не ходи к нему! – хотелось кричать Кенигу, сжимая Стефана в объятиях до хруста костей. – Он ничтожество, он жалкий, сломленный, помешанный на тебе извращенец! Будь со мной, будь только моим! Я сделаю все, что ты захочешь!» Но Юрзеф не позволял себе истерик. Он не хотел повторяться, зная, что эти же слова говорит Стефану Шмидт.       Кениг молча включил кофеварку. Он горько сожалел о том, что не прикончил подонка в доме Крауса. Безусловно, после такого Стефан ни за что не согласился бы с ним сожительствовать. Ну и пусть, к черту Крауса вместе со всеми его прихлебалами! Юрзеф принял бы лошадиную дозу героина и после недолгой агонии наконец успокоился.       Под страхом немедленного разрыва Кенигу было запрещено трогать этого прилипчивого сукиного сына. Юрзеф и не трогал, лишь издали наблюдал за нечастыми встречами Стефана с поклонником. Полгода назад он следил за ними из угла шумного паба в Берлине. Краус и Шмидт сидели возле барной стойки и увлеченно болтали. Щенок пил пиво, Стефан потягивал яблочный сок. Было душно, Краус снял пиджак. Гаденыш обнял Стефана за плечи. Рука его скользнула по спине Крауса и нырнула под ремень брюк.       Кениг озверел. Он сорвался с места, подскочил к Шмидту и за шкирку стянул его со стула. Однако за время, что они не виделись, негодяй заметно возмужал и окреп. Шмидт вывернулся, молниеносно скрутил Кенигу руки за спиной и со всей силы ударил его лицом о стену. Юрзеф отчетливо услышал, как затрещал его нос. Кровь брызнула на футболку.       Кениг не помнил, как посетителям удалось их разнять. Через некоторое время всех троих выставили из паба. Понимая, что с Юрзефом ругаться без толку, Стефан отчитывал Шмидта, под глазом которого расцветал лиловый синяк.       Краус подвел Юрзефа к машине и усадил сзади.       – Ну и рожа! – вздохнул Стефан, сочувственно глядя на залитое кровью и перекошенное от злости лицо Кенига. – Скольких зубов ты лишился?       Юрзеф показал три пальца, зажимая разбитые губы салфеткой.       Пока Стефан обходил машину, направляясь к месту водителя, Юрзеф прошипел в приоткрытое окно:       – Сегодня я выебу его в рот, думая о тебе!       Шмидт побагровел и ударил кулаком о стекло. Ауди тронулась, грязные ругательства щенка утонули в реве двигателя.       А недавно после свидания со Шмидтом, сорвавшимся к Стефану прямо с дежурства, Краус признался, что его заводит служебная одежда. «Мне нравятся мужчины в форме», – бесхитростно сказал Стефан за ужином. Это открытие, точнее, сама формулировка, поразило Кенига до глубины души. Выходит, Юрзеф не был единственным и неповторимым, исключением изо всех правил благочестивого Стефана. Впрочем, как и Шмидт, которому полагалось занять место Кенига, если с ним что-то случится. Они оба были лишь наиболее приемлемыми вариантами, которых у Стефана с его умом, талантом и внешностью могло быть сколько угодно много.       В тот вечер Кениг не разрешил себе прикоснуться к Стефану. Он знал, что серьезно покалечит Крауса, если сорвется. Юрзеф пошел в мастерскую, с остервенением пилил и строгал до глубокой ночи, а напоследок умышленно подсунул правую руку под станок, едва не лишившись пальцев. Так он убил двух зайцев одним махом – обезопасил Стефана и добился полного его внимания на ближайшие несколько дней. С трудом остановив кровь, Краус просидел у постели Юрзефа до рассвета. Он вслух читал «Степного волка» и целовал Кенига в щеку после каждой главы. Никогда в жизни Юрзеф не был так счастлив, как в эту ночь. В шесть Стефана сморило, а Кениг тихо выбрался из кровати и отправился на поиски полицейской формы.       Когда Юрзеф вернулся в гостиную с чашкой кофе, Краус лежал на животе, опираясь на локти, и что-то читал с экрана телефона. Он бессознательно покачивал правой ступней, мурлыча под нос незнакомую Кенигу мелодию.       Оранжевые отсветы пламени танцевали на его шелковистой коже. Юрзефу хотелось целовать его ноги и спину, наслаждаться теплом и терпким запахом влажного еще тела. Но Кениг не посмел нарушить покой Стефана.       – Пожалуйста! – тихо сказал он, протягивая кофе.       Краус взял из его рук чашку и произнес:       – Я помню, что нужно сказать. Спасибо, Юрзеф!       Сердце Кенига сжалось от грусти. Ему очень не хотелось, чтобы Краус его по-настоящему боялся.       – Видит бог, я безумно люблю тебя, Стефан! – сдерживая слезы, негромко сказал мужчина.       Краус улыбнулся.       – Не переживай, я это знаю! – ласково ответил он. – В шесть у меня занятие с герр Беккером, а после ужина я тебе сыграю, если хочешь.       – Опять этот лысый козел! – пробурчал Юрзеф. – Мерзкий старый педик! Могу поспорить, он дрочит до потери пульса, когда ты уходишь!       – Судишь по себе? – хитро усмехнулся Стефан. Обо всех его учениках Кениг говорил одно и то же.       Юрзеф улыбнулся и поцеловал Крауса в плечо.       – Чем ты займешься, пока меня не будет?       – Разберу чертову сумку, – вздохнул Кениг.       Краус расхохотался. Юрзеф улегся на пол, блаженно вытянувшись на пушистом ковре. Его Стефан счастлив. А значит, он все делает правильно.