Его Николай.

Ханахаки. Прекрасная, эстетичная, элегантная болезнь, пронизающая внутренний орган дыхания стеблями различных цветов, как ярких, так и пастельных. Диагноз, что зарождается от обычных чувств симпатии, что убивает тебя изнутри за собственные чувства, за столь нелепую влюбленность, словно сам организм показывает, насколько ты не достоин этого. Быть нужным. Быть любимым. Сирень, Ликорис, Роза, Лютик, Лилия, Гипсофил… И каждый прорастающий бутон имеет определенное значение в языке цветов. Сирень — первая любовь. Ликорис — цветок, олицетворяющий смерть, да погибель. И прямо сейчас, управляющий Небесного казино держит в руках окровавленные соцветия ликориса, среди которых пронизают своей нежностью цвета мельчайшие лепестки сирени. Запястья предательски дрожат, не унимаясь. Это не его комната. Это комната Николая Гоголя — эспера, чье надгробие прямо сейчас высвечивается на обычном, человеческом кладбище. Умер на задании… Будучи больным ханахаки. Не успел среагировать, и был поражен когтем человека-тигра, а из-за ослабевшего здоровья — насмерть. Солёная жидкость тонкими струями стекает из глазниц двуколора, изредка содрагивающиеся ресницы моргают, выпуская океан эмоций из идиотских серебристых очей. Николай был клоуном, что отталкивал своим поведением всех, с кем сотрудничал. Сигма не являлся исключением, но почему же, прямо сейчас, он рыдает над идиотскими цветами, в перемешку с кровью Николая, что эспер забыл, или не был в силах убрать ночью? Ответ прост: Гоголь не был клоуном. Он просто требовал внимания, мнения окружающих, чтобы его заметили, и плевать в каком виде: негативном или позитивном. Идиотская катушка воспоминаний управляющего не может унять фантазию, всплывающие фрагменты моментов, когда Николай столько раз спасал Сигму, доставал со дна марианской впадины, наплевав на себя, но оставив в живых управляющего. И что же прямо сейчас? Оставил его наедине с самим собой, на полу раскинув идиотские, окровавленные ало-рубиновым блеском, бутоны и лепестки цветка смерти. Клоун поддержал свой образ, поддерживал до конца своих дней, не в силах и не в состоянии исповедаться кому-то в своих проблемах. Потонул. Утопился в своих же проблемах, что держал в себе, молча, натягивая дурацкую улыбку, которую все члены «Смерти Небожителей», словно стадо, воспринимали за настоящую. Но, несмотря на все свои проблемы, Гоголь пробивал лед клетки, что скрывала волю управляющего, заключал в жаркие объятия после тяжелой работы серебристо-глазого, цвет и блекс глаз которого напоминал хрусталь. Оправдывал все это дружескими жестами. Гоголь смог пробить лед оков Сигмы, смог растопить потерянную душу управляющего, что давно покрылась толстым слоем замороженных молекул, исповедовав все прелести земли, с помощью способности переместил во множество прекрасных мест, рассказывая обо всем по порядку, с улыбкой на губах. Фальшивой улыбкой. Управляющий поднимается с колен, что уже 2-й час находились на полу, все сильнее промокая от падающих слез того, которые разбрасывались в хаотичном порядке: то на кафель, то на ноги. Серебристые глаза, что уже практически полностью померкли в океане отчаяния, резко высверкивают жизненным светом. У него в голове зародилась надежда, бессмысленная, но очень опасная идея. Но, прямо сейчас, осуществлять управляющий её просто не в состоянии. Сигма молча покидает комнату мертвого эспера, оставив там лишь открытое окно, что запускает прохладный воздух вовнутрь помещения, испаряя все теплые, родные ароматы трупа напрочь. Звонкий смех; улыбка, что одаривала теплом каждого члена «Смерти Небожителей»; теплые кисти, обернутые в бордовые, бархатные перчатки больше никогда не согреют. Ведь недавно, буквально вчерашней ночью, клоун, как ни в чем не бывало, без единого намека на тяжелую степень ханахаки читал книгу с управляющим по ролям, пока последний, закутавшись в плед и сложив голову парню на плечо дожидался своей строчки. Артист. Чертов артист, профессионал, что смог скрыть всё от внешнего мира, оставив свою голову, что своим простором и продолжительностью мыслей напоминала джунгли, гнить, покрываться чернотой, словно смола, словно его пепельный, чистейший волос опускается в нефть, покрываясь отравленным токсином, приобретая темный оттенок. Управляющий не мог отпустить. Прикусывал нижнюю губу, как только думал о мертвом, и в порыве мыслей и отчаяния, все заканчивалось металлическим привкусом во рту. Иван Гончаров, то-ли назло, то-ли впервые в попытках ослушаться своего господина, бессовестно и надоедливо просился в кабинет каждый вечер, исполняя роль «психолога». Седой любезно заваривал чай, старался поговорить с управляющим о чем-то умиротворительном, чтобы тот смог рано или поздно отпустить утрату и не наделать проблем организации, в которой состоит его хозяин, своим самовыпилом. Сигма привык. Привыкал к Гончарову, не смея ему исповедывать свои проблемы. Заглушая непослушные мысли о возлюбленном ядовитым дымом сигарет в легких, желая так же ослабеть, словно от ханахаки, Сигма продолжает вредить себе. По ночам пальцами с длинными ногтями вцепляется то в ткань несчастной простыни, то в собственную плоть, стягивая кожу ради заветных алых потеков, поджимая губы, в стараниях не издавать всхлипов и душевных криков. Каждый вечер одно и тоже: продумывание повествования, ежедневное выкуривание парочки сигарет и ночные истерики. Перед Гончаровым держаться — вовсе не проблема, но как только ты остаешься наедине с самим собой слезы сами вытекают из глаз, не останавливаясь. А все, что остается, лишь пытаться остаться в зоне апатии, что это быстро пройдет, и успокаивая себя, что скоро всё будет нормально. Сигма никогда не рассказывал об истинной тревоге слуге Достоевского. Его могут заподозрить в будущем, неприемлемым для организации, преступлении. Дни проходят, но загоревшийся огонек омерзительного греха, что собирается совершить управляющий, не потухал. Ежедневный вечер беседы с Гончаровым, притворство любезничества, что всё хорошо. Прикусывание внутренней стороны щеки до крови, как только седовласый мучитель покидает кабинет. Молчание, полтора часа обдумывания, вырванных листов обычной тетради, и наконец 23:55. Двуколор достает заветную страницу магической книги, что он четыре месяца пытался «стырить», продумывая дальнейший план действий в самых мелких деталях и возможностях развития событий. На одной стороне — повествование о создании Сигмы. На другой — пустота. Взяв в кисти ручку, что совершит грех, касаемый «Смерти Небожителей», управляющий переписывает текст, перестроенный на обычном блокноте по сотне раз в форме повествования. Слезы вновь поступают на глаза, но сейчас на это не нужно заострять внимания. Сигма ставит заветный знак препинания «точку» в конце страницы, позже встав со стула. В висках застучало, в глазах появилось некомфортное размытие, словно туман с голове. Артериальные и венозные сосуды стали очень заметными сквозь бледную кожу управляющего, пелчи стали тяжелыми, как и вся плоть в целом. В глазах потемнело, ноги стали ватными, тело безжизненно упало на пол. Не дышит. Черт возьми, не дышит.

***

      — Эй, парень, черт, я с кем разговариваю? — около лица управляющего, одетого в свободную рубашку и бежевые штаны, с таким же двуколором в прядях волос, — сиреневый и белоснежный, — щелкают бледные, длинные и худые пальцы. Какой знакомый голос… Сигма неохотно приоткрывает глаза, подмечая, что находится на полу. Поднимает взгляд на обладателя столь идеальных пальцев и застывает: парень, с распущенными, слегка волнистыми, пепельными волосами, янтарно-сверкающим глазом, и черной оверсайз рубашке, с белоснежным галстуком. Второй глаз прикрыт повязкой такого же темного цвета, а на плечах покорно свисает белая накидка с рукавами. На лице не сверкает столь родная, как ранее, улыбка, лицо сейчас неприемлимо серьезное. Но, однозначно, это Николай. Николай, в которого по уши влюблен управляющий. — Ого, взгляд подняли! Я достижение получить могу? Вставай! — бледная рука протягивается к Сигме, одаривая теплом. Теплом Николая.       — Я… Где я? — управляющий, хотя, наверное, сейчас он таковым не является, нервно сглатывает, не сводя взгляда с прекрасного образа бывшего клоуна. Интересно, а накидка на плечи могла бы сейчас заменять «шинель»…? Хотя, вряд-ли. Еще потупя взгляд минуту, Сигма охотно хватается за руку блондина. Теплое, безумно теплое запястье, родное тепло. Поднявшись, двуколор не может отпустить родное запястье, просто не волен.       — Ты в Питерской консерватории, — отвечает блондин, впервые за короткий диалог одарив управляющего явно не первой улыбкой, в его жизни. — Руслит, если поточнее. А ты, получается, сознание часто теряешь? Заманчиво. Но, скорее всего, ты идешь на те же пары, что и я. И ты, как я понимаю, новенький?       — Да… Новенький, да. Перевели… — управляющий неловко чешет затылок, ответно улыбаясь Николаю. — Не мог бы ты… Провести меня до нужного кабинета?       — Нет проблем! Но, я думаю, если кто-либо увидит тебя рядом со мной, тебе не поздоровится. Я, знаешь ли, по слухам, здесь местный фрик. Верь не верь, но твою репутацию мне губить как-то не желается, — с горечью, прочувствовавшейся всем телом управляющего, Николай вздыхает, отпуская руку. Но Сигма перехватывает, словно котенок, впервые встретившийся хозяина за долгий промежуток времени.       — Мне плевать на слухи, Ни… Неизвестный человек. Я хочу с тобой общаться, ты мне нравишься, на первый взгляд, на самом деле! Никогда не поверю, что ты фрик, — Сигма тепло улыбается, глядя в янтарный глаз Николая.       — Что-ж, ну, как пожелаешь. Николай Гоголь, можно просто Коля, — фрик улыбается, глядя на незнакомого для него человека, что, почему-то, для него казался столь родным и близким.       — Сигма.       — И всё?       — Ну да…       — Хаха, мне нравится твое имя! В греческом алфавите твое имя есть, ты популярен! — Николай улыбается, после крепче сжав руку управляющего и поведя по коридорам в кабинет. Сигма рад. В повествовании, что он написал на заветной бумаге, он пожелал попасть в параллельную реальность, чтобы вернуться к Николаю. Вернуть его в той реальности, в которой он существовал ранее, было бы бесполезным решением: Смерть Небожителей прикончила бы их за нарушение запрета. 4 месяца мучений без Николая, обдумывание плана до мельчайших деталей, не оставляя улик. В той реальности — Сигма умер. И, как и Гоголь, переродился в этой. Это был единственный вариант вернуться, единственный способ вновь дотронуться до теплого тела холодного трупа другой вселенной. Вскоре Николай почувствует симпатию, вскоре Николай вновь позволит управляющему вечерами согреваться в его объятиях. Читать литературные произведения и манги по ролям, плести косички на волосах друг друга, но главное, что с Николаем. Николаем, в которого в любой вселенной Сигма безгранично влюблен.