Swan Lake

Этой зимой весь Киев был укутан белым, как мука, снегом. Голые деревья, на которых уже давно не было листвы, выглядели великолепно, словно декорации в постановке «Щелкунчик». Погода в это время была относительно мягкой, но зачастую — капризной и изменчивой. «Сердце красавицы склонно к измене», так веть поется в этой песне? Что же, зиму и правда можно было бы сравнить с сердцем той самой красавицы, ведь эта пора так же прекрасна и в тоже время холодна, словно лёд. Этот сезон, казалось, радовал взор каждого, именно так этот парень и думал. Разве можно было пропускать пешие прогулки в эту пору? Достаточно всего лишь одеться по теплее, взять тёплый кофе или чай в одной из Питерских кофеен и наслаждаться красотами этого города. Этим утром Дазай как всегда спешил на работу. Именно сегодня, в такой важный для него день, его будильник не сработал и он проспал. Сегодня ему снова снилось как он танцует главную роль в балете. Это действительно было волшебно. Парень давно мечтал о получении одной из главных ролей в постановке, но пока что, как казалось ему самому, он заслуживал места лишь в кордебалете. Сегодня ему следует поспешить, ибо опаздывать совершенно не хочется. В этот день, по слухам, должен прийти новый хореограф, который, опять же по слухам, собирался масштабно менять всю концепцию выбранной им постановки. — Дазай, ты уже собрался? — спросил у парня мужчина лет сорока, — Что-то ты сегодня поздно, даже размяться не успел. Ну и куда это годиться? Ты что, опять всю ночь читал свои книги? Дазай, я уже сотню раз говорил тебе о том, что книги это здорово, но не тогда, когда тебе нужно выспаться, понимаешь? Почему ты меня не слушаешь, хочешь расстроить отца? — Да, пап, я уже выхожу! Не переживай, не опоздаю. Приду вечером, — на автомате отвечал ему парень, попутно натягивая на себя куртку, — И я уже раз сто тебе говорил о том, что меня мучает бессонница. Ты тоже меня пойми, я не хочу пить таблетки. — Пока ты живёшь в этом доме, ты не имеешь права командовать, Дазай, — спокойно и холодно продолжал мужчина. Рука его застыла в воздухе, вот-вот ударит, — Ты не завтракал. Я что, зря старался? Ты понимаешь, опасно заниматься не поевши? А что, если у тебя будет гастрит, ты не подумал? Боже мой, Дазай, какой ты, всё-таки, ребёнок! — У меня не было времени поесть, понимаешь? Не будет со мной ничего, если я один раз не позавтракав пойду на работу, — парень не ожидал такой реакции от отца в это утро, хоть такое и происходила довольно часто. — Что бы это было первый и последний раз, Дазай. Тебя провести? — якобы проявлял заботу мужчина. — Папа, я уже не маленький. Я пошёл, пока-пока! — Ты должен прийти домой в пять вечера. Ты понял? — строго приказал Дазаю мужчина. Его звали Мори Огай, это был глав врач одной из местных больниц. Его жена, мать Дазая, умерла при родах, покинув этот мир и оставив мужа с сыном. Мори был довольно строгим отцом, хоть и любил своего ребенка. За все эти годы он так и не нашёл себе новую пассию, оставшись лишь с мыслями о давно покойной жене. — Да, пап. Хорошо, — ответил Дазай выходя из квартиры. По его щеке скотилась слеза, но он быстро стёр её с лица. Дазай любил зиму, она напоминала ему о спокойствии и умиротворении, к которому он так страстно стремился, которого не было у него на душе. Как бы он не не любил этот вечный холод, что ожидал его в эту пору, слякоть и лёд, что очень часто присутствовали на улицах города, всё это всё-равно не могло ему помешать радоваться хотя-бы зиме. Это был парень двадцати двух лет, высокого, или уж точно выше среднего, роста, с красивыми, напоминающими кору дерева, корицу или шоколад, карыми глазами. Он работал в большом Питерском театре, был учасником балетной труппы, работать в которой и коммуницировать с остальными учасниками у него получалось довольно не плохо. По пути на работу он часто засматривался на происходящие мимо него вещи, будь то потерявшаяся кем то шапка, проходящие мимо люди или снег, что начинал снежить ещё прошлой ночью, пытаясь найти во всём этом какой-то скрытый смысл, как бы бредово это не звучало. Вот он прошёл мимо кофейни, что уже была открыта в такую рань, огромного гипермаркета и ещё закрытых магазинчиков. На горизонте уже показалось здание, куда он и направлялся. Это было большое и роскошное здание, красота которого всегда восхищала парня. В гримерочной как обычно уже сидело несколько артистов, готовясь к репетиции. Именно в этой комнате, между этими самыми людьми слухи распускались слишком быстро, что не очень радовало некоторых лиц из труппы. — Доброе утро всем балеринам, особенно тебе, рыжий лебедь, — весело обратился ко всем и, в особенности, к одному забавному типу Дазай. Парень, на которого он обратил особое внимание злобно фыркнул на него, так ничего и не ответив, — Согласитесь, прошлый сезон выдался очень успешным для большого театра. Вы уже слышали про то, что нас сегодня ожидает? — То есть это правда? — неожиданно спросил у всей труппы парень с красивыми длинными волосами, у которых был окрас фиолетово-белого сплита. Его звали Сигма. Для всех не было удивлением то, что он ещё ничего об этом не слышал, ведь он был совсем новеньким, ещё не огранённым алмазом в их большом театре. — Что именно? — переспросил у него парень, до этого слушающий музыку в наушниках и не вникающий в разговор. — Ну, Фёдор, как это что именно? Я на счёт нового хореографа и его специфических постановок, — возбуждённо протараторил молодой танцор. — Откуда мне знать. — А ты слушать научись. Может, получиться быть в курсе всех событий… Кто знает, возможно ты тогда и танцевать нормально научишься, — вставил свои два слова невысокого роста паренёк. — Какая муха тебя укусила, чиби-Чу? Позвонили из шляпного магазина и сказали, что он закрылся и больше не откроется, а, Чу-уя? — насмешливо ответил Чуе Дазай. В комнате послышался негромкий смешок. Пару людей не сдержали улыбки. — А ты рот свой закрой, псам слов не давали. Или хочешь получить? — раздражённо тяфкнул Чуя. — Чу-уя, что ты забыл в мужской гримёрке, о моя рыжеволосая принцесса? Я думал твоё место в высокой башне! Обычно принцессы вроде тебя сидят там до тех пор, пока их не спасёт принц… Вроде меня, — ехидно улыбнулся Дазай. Разозлившись, Чуя подошел к Дазаю, с полной готовностью драться если потребуется. Дазай, как его любил его называть Чуя «клоун» или «скумбрия», очень часто выводил бедного, итак вечно напряженного, парня из себя. Чуя не любил Дазая, но уважал его как танцора. Взглянув в глаза парню, что на двадцать один сантиметр выше его, Чуя почувствовал наступающую злобу, которую в любой момент готов был выплеснуть. Все смотрели на них, в комнате повисла тишина. Даже Фёдор, редко интересующийся всем происходящим между людьми, смотрел на них с интересом. — Нет-нет, я не собираюсь драться с тобой. Разве это не глупо? Да ещё и на глазах у всей труппы! Чуя, ты с ума рехнулся? — снова улыбнулся ему парень. Чуя нервно отступил и сел на своё место перед зеркалом, молча уткнувшись в него. Закончив приготовления танцоры вышли в репетиционный зал на разминку. Каждый из них, будь то уже давно зарекомендовавший себя как хороший артист, или совсем новичок, недавно пришедший на сцену, был усердным танцором, желающим когда-то дорасти до главных ролей в большом театре. Как девушки, таки парни — все старались изо всех сил, желая рости и развиваться в подобного рода искусстве. — Доброе утро, Чуя. Как дела? — подошла к Чуе молодая девушка. Она была совсем юна, но это ни в коем случае не отменяла её прирождённого таланта. Ей всего восемнадцать лет, но она уже опережает многих своих коллег. — Привет, Гин. Да вот, — Чуя недовольно глянул на проходящего мимо Дазая, после чего снова заговорил с Гин, — Нормально. Ты как? Что-то твой брат не особо общительный последнее время. Что с ним? — Он. Сильно перетруждается. Хочет получить одну из ведущих ролей в предстоящем спектакле. Слышал, что сегодня к нам должен прийти новый хореограф? — Да, я… Их разговор прервался. Дверь открылась и на пороге появился некто, высокий блондинистый мужчина спортивного телосложения. Он был молод, так что многие обратившие на него внимание подумали, что он является новеньким в их команде. — Приветики, ребята! — обратился он к остальный, обратив на себя ещё больше внимания, — Меня зовут Николай Гоголь, я ваш новый тренер в этом сезоне. Сразу с порога спрошу интереса ради, было ли у вас что либо подобное? Я, конечно, и до секса знал, что она девушка с юмором… Но в самый разгар сказать: «Колян, че за балет? Играй жестче! " — это уже слишком, — бесстыдно стравил анекдот Николай. Взгляд многих сменился с заинтересованного в происходящем на, мягко сказать, удивлённый. Многие были просто в шоке с характера и явно глупых и неприличных шуток молодого хореографа. Некоторые смутились, перевели взгляд куда то в стенку. У театра ещё никогда не было настолько молодого преподавателя, так что во многом это было неожиданностью для всех. Некоторые танцоры слышали о нём, но не представляли ни его возраст, ни его внешность, ни то, каков он был на самом деле. Обычно, хореографы в их театре уже имели большой опыт работы, были серьезными, ничем не примечательными среднестатистическими мужчинами или женщинами. Взглянув на всю группу целиком и осмотрев каждого танцора, Николай подошёл к разминающемуся Фёдору. — Привет, Феденька. Я слышал о тебе, — обратился он к нему, — Говорят, ты хорошо танцуешь. Что ж, сегодня мы посмотрим на то, на что ты способен. — И с чего такая честь? — Ты не промах, Фёдор. Знай это, — подмигнул ему тренер, после чего развернулся и пошёл в середину зала, — Итак, ребята. Не знаю, слышали ли вы о моих постановках или не, но я хочу внести в балет некоторые… Поправки. В этом сезоне у нас всеми любимое «Лебединое озеро». Но! В этом сезоне Одиллию сыграет один из танцоров, а не танцовщиц! Ха-ха, я уверен, что сейчас вы можете вспомнить один анекдот. Вы что, не знаете его? Ну тогда слушайте: «Девиз начинающего хореографа: «Сейчас я изуродую вас своим творчеством!», — посмеявшись над своей же шуткой и не обращая внимания на недоумевающую реакцию окружающих его людей, Николай продолжил, — Что же, сегодня мы приступим к пробам. Завтра мы выберем… — Гоголь ещё раз взглянул на Фёдора, — …Принцессу, принца и остальных. Приступайте к тренировке.

***

Сегодняшний день действительно выдался тяжёлым для Дазая. Новый тренер, обновлённая версия спектакля и переживания на счёт получения роли — всё это беспокоило парня. От этого стресса у Дазая скрутило живот, от чего ему приспичило в уборную. Открыв дверь, он услышал странный звук, будто кто-то блевал. Может, это кто то отравился? Услышав шаги в уборной, этот «кто-то» прекратив свою деятельность. Послышался звук смывающегося бочка унитаза, затем кашель. Дазай решил подождать выходящего, что-бы увидеть то, кто это был. Дверь открылась. Из кабинки вышел Фёдор. — Федь, что то случилось? — С чего ты взял? — спокойно ответил он. Его голос был хриплым, точно как у того, кто только что кашлял или вызывал рвоту. Дазай взглянул на руку Фёдора. Костяшки на правой руке были красного цвета. Дазай всё понял. Он схватил руку парня, показывая ему его собственную руку. — Ты блевал. Это опять повторяется? Ты обещал, что вылечишься от этого! Ты хоть представляешь последствия своих действий? — разгневано говорил парень, — Проблемы с зубами, желудком и многим другим! Ты понимаешь меня, Федь? — Это не твоё дело, Дазай! — вскрикнул Фёдор. — Ты убьешь себя! Ты и так очень худой! — отвечал ему Дазай. Презрительно взглянув на Фёдора ещё раз, Дазай промолчал, дав Достоевскому спокойно уйти. Из всех артистов мужского пола Фёдор выглядел болезненнее всех: очень худое телосложение, синяки под глазами, уставший вид. Дазаю всегда казалось, что тот вот-вот свалиться в обморок прямо на тренировке. Дазай переживал за него, но никогда не мог ничего сделать. Вздохнув, он взглянул на часы. Без четверти пять. Если парень не поспешит, у него будут большие проблемы. Следует бежать, что бы успеть к назначенному времени. Дазай уже знал краткую дорогу, которая позволяла добраться ему до дома за восемнадцать минут, если, конечно, он будет бежать. И он побежит. — Пять минут шестого, Дазай. Что я тебе говорил? — в прихожей уже стоял его отец, держа в руке довольно увесистый ремень. Дазай знал что сейчас будет. Он не мог защититься, ударить в ответ или уйти от отца. Либо он будет следовать поставленным отцом правилам, либо будет получать, другого варианта у него не будет. Замахнувшись, отец стал избивать его ремнём прямо в прихожей. Всё это время Дазай молчал, — Разве ты не понял за все свои двадцать два года, что у тебя нет ни права выбора, ни права на ошибку? Ты вечно меня позоришь, вечно, Дазай! Зачем мне нужен такой сын? Зачем? — Прости, папа… Прости, — шепотом отвечал парень. Закончив, мужчина положил ремень на место, взял Дазая за руку и отвёл на кухню. В тарелке его ждала уже остывшая овсяная каша на воде без соли, сахара или масла. Мори заставлял Дазая придерживаться диеты, всё время твердил: «Артисты театра должны быть стройными, а не как ты… позорище». Но Дазай уже не хотел есть. Он больше ничего не хотел. — Не хочешь есть? — спросил отец, — Ну тогда живо спать. Я уже наслышан о завтрашнем прослушивании. Я убью тебя, если ты не получишь одну из ведущих ролей. Ты меня понял?