На своём месте

Жан вздрагивает всем телом и поднимает голову: на мелькнувший свет внезапно приехавшей во двор машины, на шелест облезлых веток по ветру, на голос Джереми, тёплый и чуточку хриплый. — Жан? Моро опускает взгляд вниз. Грудь Джереми вздымается под его ладонями, дыхание тяжёлое, сбивчивое, а кожа — влажная, взмокшая и от небывалой жары за окном даже ночью, и от жары здесь же, в их узкой общажной кровати. Троянцы живут по трое. Но Джереми, как капитан, выбивает себе комнату всего с одной двухъярусной кроватью — и Жан постоянно задевает головой второй уровень, особенно когда как сейчас сидит у Джереми на бёдрах. Он смотрит вниз — на свои ладони, мажущие по влажной коже, задевающие рёбра и чувствительные местечки, с каждым из которых за это лето Моро уже успевает познакомиться. Ведёт рукой ещё ниже, накрывает напряжённый живот Джереми, обхватывает его член ладонью, а потом и свой собственный, проводя по обоим вверх и вниз, и поднимает голову на голос Джереми. — Порядок? — Голос дрожит так же, как и его бёдра. Ладонями он скользит по ногам Жана, сжимает вспотевшую кожу — не до синяков, Джереми их не любит не только на себе, но и на Жане тоже. Моро кивает. Ему нужно еще немножко времени — собраться, настроиться, приготовиться. Двинуть бёдрами несколько раз, вталкиваясь в шершавую ладонь и проезжаясь по члену Нокса своим. Совсем чуть-чуть, чтобы собраться с мыслями, приподняться и завести твёрдый, с явно проступающими на нём венками чужой член назад, позволяя ему скользнуть между ягодицами. Ещё немножко Жану нужно, чтобы унять внезапно начавшуюся дрожь. Джереми даёт ему всё время этого мира — у них, правда, столько нет, но до утра ещё очень и очень далеко. Он будет ждать столько, сколько потребуется, и будет терпеть, даже если Жан так и не решится на дальнейшие действия, и просто упадёт рядом, отворачиваясь к стене и утыкаясь в подушку. Моро не знает, сколько таких ночей уже было: он притворяется, что засыпает, а Джереми выходит из комнаты, чтобы передёрнуть в общих душевых в середине ночи и вернуться, осторожно пробираясь в кровать и обнимая Жана со спины. Он никогда не может предугадать, как пойдёт сейчас и чем всё закончится — у него триггеров столько, что хватит на энциклопедию, поэтому вариантов, что именно пошатнёт его спокойствие на этот раз, много. Свет фар в окне, внезапный сквозняк и стук облезших веток дерева по стеклу, пальцы на влажной коже — что-то одно, всё сразу, а может и ничего. Жан не знает. Жан не следит, но стоит разогнуться, стоит откинуться чуть-чуть назад и закрыть глаза, настраиваясь и наслаждаясь возбуждением горячего тела под ним, как оно начинается. Одни и те же образы, в разных вариациях и с разной интенсивностью преследуют его даже не с побега из Гнезда — всё начинается многим раньше, после первого же удара под дых, после первой же открытой раны, и после тех, которые не видны глазу, но которые оказываются не менее болезненными. Он думает, так будет проще: быть сверху, оставлять за собой стопроцентный контроль, вести во всём и делать только так, как нужно и хочется ему. Нил, однажды показавший, что можно играть по его правилам — в день, когда взбирается на его бедра в замызганном мотеле на пересечении трасс, в день, когда насаживается на его член и шепчет в губы тихое “давай, Жан” снова и снова, — никак не выходит у него из головы. И Моро старается играть в эту игру сам; теперь, на другом конце страны, у него есть только Джереми, и Нокс пробует играть вместе с ним. Джереми Нокс, который желает ему только лучшего. Джереми Нокс, который знает про боль только по ударам клюшкой, желает ему лучшего — но он не понимает. Не так, как его понимает Джостен. Звуки нагоняют его первыми. Голос Джереми, который он слышит каждый божий день утром, днём и вечером — а порой даже и ночью, — кажется чужим. Более низким, более хриплым, более зловещим; такой у Рико, и такой у его свиты, что следует подле короля и исполняет любую прихоть. Прихоти Рико: причинять боль любыми возможными способами. Пальцы на бёдрах начинают казаться чужими тоже, хватка становится жёсткой, крепкой, чересчур сильной для милашки Нокса, и от него, от Джереми, от капитана команды, от хорошего друга и верного партнёра, он абстрагируется окончательно. Ему некомфортно, ему жарко и холодно одновременно; боль простреливает его бёдра, живот и пах — он вспоминает, как его вдавливают в стену, раздвигая коленом ноги, как его перегибают через стол, срывая пропитавшиеся от тренировок потом форменные шорты, как его бросают на кровать, заставляя ударяться головой о стену, а спиной о железный каркас. — Жан, Жан, Жан, — шепчет Джереми, пытается успокоить, ведёт ладонями от бёдер вверх, трогает дрожащую от подкатывающих рыданий грудь, обнимает за шею и тянет ниже, но Жан видит совершенно иное. Перед его глазами, под его закрытыми веками над ним склоняется Рико, заставляет опускаться на колени, подставляя зад безымянному Ворону, который будет ухмыляться в коридорах следующие несколько месяцев, будто знает самый сокровенный, самый грязный секрет Моро. Они все и правда его знают. Они видят, как стонет Жан, как он скулит, как подтягивает ноги к груди, пытаясь обхватить себя, обнять себя и защитить хрупкие рёбра. Они знают не только какого цвета у него кровь — но знают её и на вкус. Они знают, как он дрожит, когда лезвием (в лучшем случае, а в худшем — затупившимся ножом) вскрывают только затянувшиеся шрамами раны. Они знают о нём все. Джереми не знает почти ничего. — Жан, — напирает кто-то. Нокс ли это, Морияма ли — он не понимает. Живот сводит судорогой, плечи сутулятся сами по себе, руки — поперёк тела, прикрывая рёбра. Жан дрожит от макушки до пят, пока по щекам катятся слёзы, пока ногти до кровавых следов впиваются в его же ладони. Он дёргается, ощутив очередное прикосновение к бедру, и скатывается с кровати, с чужих коленей, несмотря на то, что Джереми хочет успокоить его и помочь. Он несётся к общим душевым как есть — наполовину голый, в растянутой домашней футболке с логотипом университета Пальметто, каким-то чудом успевший прихватить мобильный телефон прямо с пола, куда тот падает где-то в ночи. Жан плачет, стискивая пальцами раковину в самом конце ряда, предусмотрительно на полную включив кран с водой. Сутулится, размазывает свою горечь и боль по лицу, а после смывает начисто, но ещё долго стоит, уперевшись в стену и рассматривая себя в замызганном зубной пастой зеркале. Ему кажется, что он похож на призрака самого себя — призрака того Жана, которого Эбби выпускает после лечения, и которого принимают в команду в Калифорнии. Жан, который отражается в зеркале, бледный и осунувшийся. Жан, который смотрит на него оттуда, не скрывает синяков под глазами и ничего не делает с грязными патлами, ещё неделю назад бывшими мягкими кудрями. Этот Жан не живёт. Он существует от срыва до срыва, каждый раз надеясь, что его пронесёт, что на этот раз всё будет хорошо, что он сможет забыться в руках Джереми, воздавая ему за всю его круглосуточную заботу и постоянные бессонные ночи. Этот Жан такими темпами очень скоро станет бесполезным не только в жизни, но и на поле. Он отрывается от зеркала спустя полчаса, как ему кажется, но может и многим позже. Опускается на пол прямо у раковины, вжимаясь спиной в кафель, бедром — в холодную стену с рядом окон у потолка. Нил отвечает после второго гудка. Его голос Жан не путает ни с голосом Рико, ни с голосами безымянных Воронов, чьи черты уже стираются из его памяти — уходит всё, за исключением тембра, пошлостей в ухо и крепких пальцев на бёдрах. Голос Нила возвращает его на землю, туда, где ещё есть, ради чего жить, не считая экси. Иногда Жан думает, что не назовёт ни одной кроме спорта причины идти дальше, а потом появляется Нил и говорит: — Я с тобой. Моро давит короткий, совершенно из ниоткуда появившийся всхлип, гулким эхом бьющий по стенам душевых. В груди сжимает так, словно на ней сидит их вратарь, и Жан снова укладывает руку на рёбра, хотя защищать их теперь можно разве что от себя самого. Нил знает, на что способен Жан, и Моро вздрагивает в очередной за эту ночь раз, когда тот просит его: — Не закрывайся. Никого рядом нет, их рядом нет, — Жан слышит шорох, представляет, как Нил выбирается из своей кровати и ищет укромное местечко. Он не помнит, который в Пальметто час. Он знает, что сейчас тот час, когда он нуждается в Джостене больше, чем в ком-либо другом. Жан убирает руку с рёбер и укладывает ладонь на свою коленку. Голос Нила успокаивает. Лучше любых таблеток, лучше любых пробежек, не важно, многочасовых или нет. Он далёкий, между ними сотни и сотни километров. Он хриплый, словно Нил только-только просыпается. Жан слышит этот голос каждый день те две — или, вернее, три — недели на Рождество, он слышит его после, когда его вытаскивают, он слышит его в те странные, редкие и спонтанные встречи в мотелях, которые уравновешивают его в этом непростом мире и не дают накрениться. — Я здесь, — сообщает Нил, и Жану кажется, что так оно и есть. Холод от стен и плитки чуточку отступает. Если закрыть глаза, то можно даже его представить: вихрастую рыжую макушку, немного сонные голубые глаза, начинающую выцветать четвёрку на щеке, которую тот так и не сводит. Жан представляет руки Нила, все в мозолях, ссадинах и синяках от игр, и тут же становится тепло. Нил, только подогревая его интерес, обещает: — Я скоро приеду. Мы увидимся, Жан, слышишь? Жан слышит, как гулко в груди бьётся его сердце — и, наверное, его услышит любой случайно проснувшийся и вышедший в коридор студент. Моро знает, что своё обещание Джостен сдержит; скинет ему локацию ранним калифорнийским утром, и Жан сорвётся на первый же автобус, чтобы оказаться там уже к вечеру. Он попросит Джереми прикрыть его на занятиях и тренировках, и тот не откажет: Нокс не отказывает ему в помощи, даже если эта помощь — руки и губы строптивого лиса из команды Пальметто. — Мм, — только и может выдавить он. Слёзы больше не подступают, но в горле противный и мерзкий ком, справляться с которым он будет до самого утра. Нилу слова особо и не нужны, он может и без них — они проходят это уже не первый раз, не первый и даже не пятый. Жану стыдно за каждый из этих ночных звонков, и он просит прощения за все до единого, когда сминает губы Джостена своими в очередном затхлом мотеле посреди целой страны. Их обоих это устраивает. Между ними — слишком хрупко и слишком тонко, и двигаться и говорить надо крайне осторожно. Оба из них стараются изо всех сил. — Отложи телефон, — просит Нил. Жан попадает на значок громкой связи с третьей попытки, укладывает телефон на холодный кафель и просто слушает. Нил говорит тихо, его голос не разрезает пустоту душевых, он звучит только для Жана, и тот впитывает его каждой клеточкой тела. Они повторяют один и тот же сценарий, похожий на тот, что воспроизведут в очередной комнатушке в ближайшие дни. Нил направляет руки Жана, заставляет его скользить ими по собственному телу под мягкие, осторожные указания, совсем не похожие на требовательные выкрики Воронов, и спустя десять минут Жан впервые стонет, а не всхлипывает, оглаживая снова налившийся стояк, и Нил смеётся ему в трубку, говоря, что Жан в своей способности завестись почти с полоборота так и не меняется. Джостену это нравится — и Моро это прекрасно знает. Нилу нравится всё, что связано с Жаном, но не нравится его прошлое — правда, в отличие от Джереми он знает, как это прошлое из Моро изгонять. Жан считает себя неправильным и дефектным с того самого дня, как впервые заводится от боли. В пыльном мотеле он кончает в рот Нилу бурно и ярко, едва не отключаясь после, а Нил слизывает всё до последней капли и только тогда отнимает от его бёдер свои руки. Там краснеют синяки и алеют следы от ногтей, в самых глубоких проявляются капельки крови, и Джостен слизывает и их тоже, мешая со спермой на своём языке. Жан тогда лишь дрожит, понимая, что начинает заводиться опять. Они используют эти знания каждый раз, стоит им увидеться. И каждый раз, стоит Жану позвонить. У Нила выверенный план на такие звонки, и Жан запоминает его со второго раза. Нил колеблется в первый, когда просит Жана сделать себе больно — ущипнуть, шлёпнуть по бедру, впиться ногтями в бок, не важно. После становится легче и проще; Жан и тогда и сейчас скользит свободной от телефона ладонью по своей снова взмокшей груди под футболкой, пока пальцами другой обхватывает напряжённый член у головки. Ладонь укладывает себе на шею — Нил просит, не уговаривает, чётко и твёрдо, — Жан считает до трёх и, резко вдохнув, сдавливает своё горло. В первый раз он делает это уже и не вспомнит когда. В ту ночь оргазм едва не вышибает его из реальности, мутные тёплые капли приземляются на колени, бёдра и на экран телефона, и Нил смеётся в трубке у его ноги, а вместе с ним смеётся и Жан — впервые за ту неделю. Боль, как они выясняют вместе, отлично вытесняет всё неприятное и мерзкое, что копится внутри. Сейчас Жану не нужно много — несколько прерывистых вдохов, несколько сжимающих нажатий, каждое последующее из которых крепче прежнего. На последнем темнеет перед глазами и приятно, гулко пустеет в голове и во всём теле. Жан обмякает, прижимаясь пропитанной потом футболкой к кафелю снова, и двигает по члену рукой ещё несколько раз, выдавливая из себя остатки оргазма до последней капли. В трубке тишина, но Жан знает, что Нил улыбается. — Как ты? — Нил, судя по звукам, забирается обратно под одеяло. Жан трёт глаза тыльной стороной ладони и долго молчит. Знает, что Нил в любом случае дождётся его ответа. — Лучше, — шепчет он, отводя со лба торчащие волосы. Обещает нормально принять душ — прямо сейчас, в три часа ночи, раз уж он тут, — и больше не беспокоить Нила по пустякам. С первым Джостен соглашается, на второе забавно ворчит. — Спасибо, что ответил. — Я не мог не ответить, — хмыкает Джостен. — Постарайся поспать. Скоро увидимся. Он кладёт трубку первым, но Жан никогда ничего не говорит против. На то, чтобы подняться на ноги, требуется несколько долгих минут, чтобы принять душ — ещё полчаса. Жан возвращается в комнату к четырём, осторожно проскальзывает под одеяло, зная, что Джереми не спит, но очень хорошо притворяется. Рушить его конспирацию не хочется. Жан проснётся с обвивающими его талию руками, с прикосновением тёплых губ к своей шее, и выслушает мягкий выговор, что не стоит мыться ночью и тем более не стоит ложиться в кровать мокрым. Через несколько дней Нил снова, уже своими руками, сожмёт его шею, делая больно в той же степени, в какой и приятно, и Жан наконец окажется на своём месте.