Раскаты грома

Зеницу нечасто удавалось бывать дома и навещать Кайо-чан, ему постоянно подкидывали новые и новые задания, отправляли куда-то все дальше и дальше — глубже в дебри. Благо, на охоте ему скучать никогда не приходилось — так уж получалось, что чаще всего к нему пристегивали еще и его друзей не от мира сего — Танджиро с ручной милой сестренкой-демоницей и Иноске с ручной уродской кабаньей головой. Расправляясь с очередным демоном, Зеницу наивно надеялся, что хотя бы этот будет последним. Хотя бы на этой неделе. Ему очень хотелось хотя бы на несколько дней задержаться дома. Зеницу очень переживал за Кайо-чан. Хоть она и писала ему письма с завидной регулярностью, сообщая, что она засадила сад еще несколькими видами лилий, астр; что с домом все в порядке и у нее все хорошо — Зеницу даже между строк видел: все было совсем не так. Кайо-чан было плохо. Плохо даже спустя месяцы. И Зеницу ничего не мог придумать, как это исправить, как же ей помочь. Прошло полгода с тех пор, как все закончилось, а они оба будто продолжали бродить в кромешной непроглядной темноте — будто они все-таки умерли еще при жизни. Прежняя Кайо-чан точно умерла. Даже в те редкие моменты, когда Зеницу удавалось задержаться дома, он чувствовал, видел: с Кайо-чан было что-то не так. Он ее совсем не слышал. Кайо-чан звучала как пустота — бескрайняя, бездонная, мертвая. И Зеницу даже знал, кто был в этом виноват. Он так и не смог ее спасти, Кайгаку успел ее сожрать, сломать. Пока он не на тех охотился, не там искал и не о том думал. Наверное, если бы Кайгаку сам не решился отыскать и привести его к себе, он сам никогда бы не нашел ни логова Кайгаку, ни живую Кайо-чан. Зеницу думал об этом каждый день. И каждый день липкое горькое чувство вины снова и снова заполняло его легкие. Прошло уже полгода, а он все еще не мог свободно надышаться. Кайо-чан тоже не могла — из-за него. Наверное, поэтому, чем больше проходило времени, тем реже и реже он начинал появляться дома. Охота, задания от штаба — все это было не более чем благовидный предлог для жалкого побега. На самом деле, в глубине души Зеницу был и оставался никчемным трусом — никчемнее даже Кайгаку. Зеницу даже сейчас не сдержал свое обещание — не остался с Ней рядом. Потому что он трус, потому что ему тоже было страшно. Страшно, что и его Кайо-чан никогда не простит, не примет. Если бы не Кайгаку, он никогда бы не спас ее, он потерял ее уже тогда, когда однажды темным вечером пришел домой и не нашел там никого, кроме остывшего трупа дедули со вспоротым животом. Зеницу не знал, что пережила Кайо-чан, пока он скитался по лесам и срывался на пустые отчаянные крики. Зеницу не знал и не собирался узнавать. За несколько месяцев плена Кайо-чан превратилась в тень самой себя со слабой полубезумной улыбкой, намертво приклеившейся к ее лицу — по ней и так все было видно, ясно. Каждый раз в их редкие встречи Зеницу старался не смотреть ей в глаза. Он чувствовал: ей не хотелось этого. Ей не хотелось, чтобы он как-то замечал ее. Кайо-чан хозяйничала по дому, занималась садом, навещала могилку дедули каждый день — в этом она находила свое успокоение. Зеницу в этой ее тихой мертвой жизни выглядел лишним, неправильным. Он знал, что это было неправильно. Знал и ничего не мог придумать, как бы это изменить. Зеницу страшно было начинать что-то менять. Когда он пытался заговорить с ней о чем-то кроме ее новых высаженных цветов или ее свежих наготовленных впрок онигири, она будто переставала его слышать. Зеницу сам переставал себя слышать — и в доме застывала оглушительная тишина. «Помнишь, ты когда-то хотела с моими друзьями познакомиться? Я могу с ними прийти в следующий раз. Они, конечно, странные немного, но они тебе понравятся. Хотя насчет одного я… ну, не уверен. Дикий он и орет много». Зеницу помнил, как на его первое неуверенное предложение хоть что-то изменить, расшевелить Кайо-чан лишь слабо улыбнулась и ушла к себе. Зеницу сразу обмяк, обругал себя последними словами и больше подобных глупостей себе не позволял. Конечно, Кайо-чан не хотела видеть ни его, ни кого бы то ни было еще. Ей нужно было время, нужно было побыть одной. Вот только Зеницу не знал, сколько этого самого времени ей потребуется, чтобы вернуться — чтобы ей стало легче. Чем больше проходило дней, тем чаще Зеницу начинал задумываться, что Кайо-чан никогда уже не придет в себя. Если он так просто сдастся и ей не поможет. «Хочешь, я тебя в наш штаб заберу? У нашего главы огромный сад с глицинией — будешь им заниматься. А еще там тихо, безопасно, демоны никогда-никогда не придут. И подруг там найдешь, если захочешь, конечно. Там в поместье Бабочки много всяких… Только с Аой-сан не связывайся, она какая-то… злая. И нервная. Очень». Зеницу помнил, как его новое, более смелое предложение о переезде Кайо-чан тоже благополучно отвергла, особо не задумываясь. Тогда она сказала, что не хочет оставлять дом учителя без присмотра, да и сад здесь без нее погибнет, зарастет. Тогда Зеницу согласился с ней — но не поверил. Кайо-чан просто никуда не хотела идти с ним. Она не хотела искать новый дом — потому что в этом доме будет он — еще чаще, еще ближе. «Я вижу, ты не хочешь, чтобы я приходил к тебе. Но я не могу совсем тебя оставить. Я обещал жениться на тебе, Кайо-чан, помнишь? Я не забыл, я помню. И всегда помнил. А ты?..» Зеницу помнил, как когда-то едва нашел в себе силы выдавить из себя свое последнее признание-предложение. Помнил, как пустая натянутая улыбка Кайо-чан тогда на мгновение стерлась — она действительно задумалась, будто и правда пытаясь что-то вспомнить. Тогда она так и не смогла ничего ему ответить. Прошло полгода, а Зеницу до сих пор ждал, ждал ответа. Ждал, когда ему перестанут фальшиво улыбаться — ждал, когда с ним захотят поговорить по-настоящему. Обо всем, что лежало и гнило на душе. Зеницу ведь тоже о многом хотелось поговорить, он тоже устал давиться своим же молчанием. Зеницу тоже устал жить сомнениями, страхами и виной, отвлекаясь лишь на охоту и уже привычные перепалки с товарищами. Зеницу хотелось когда-нибудь достучаться не только до Кайо, но и до самого себя. Может, если бы изначально он был посильнее, посмелее, этого кошмара наяву не произошло бы вовсе. Кайгаку бы не превратил их жизнь в кошмар наяву. И свою — тоже. Зеницу помнил, как он с первых же дней их знакомства начал восхищаться своим «старшим товарищем» — дедуля сразу начал ставить Кайгаку в пример почти во всем. Зеницу помнил, как он хотел быть похожим на него, хотел догнать его хоть в чем-нибудь, хоть когда-нибудь. Вот только Зеницу, сколько ни бился, не мог вспомнить, когда и почему же их пути так страшно разошлись. Когда Кайгаку стал тем, кем он закончил. Зеницу знал: он никогда не забудет ту гнилую усмешку, с которой его впервые встретил Кайгаку-демон. Он никогда не забудет первую глумливую «шутку» о неважном здоровье уже почившего дедули. Он никогда не забудет первый удар исподтишка. Удар, который Кайгаку уже когда-то отрабатывал на нем во время их давних тренировок. Зеницу, даже если очень захотел бы, никогда не сможет ничего из этого забыть. Не проходило и дня, чтобы Зеницу не возвращался мыслями к их последней встрече, к их первому и последнему настоящему бою. Зеницу помнил: Кайгаку тогда и не рассчитывал на долгое сражение, Кайгаку тогда и не думал воспринимать его всерьез. Хоть в чем-то он не изменился. Хоть в чем-то Кайгаку просчитался. Зеницу помнил, как его ката впервые добралась до демона. Зеницу помнил, как в глазах демона впервые проснулось удивление. А затем страх — всего лишь на мгновение. Зеницу помнил каждый удар, каждый выпад — раскаты грома до сих пор отдавались глухим эхом где-то глубоко в сознании. Зеницу помнил, когда в глазах демона ему привиделось даже что-то человеческое — снова всего лишь на мгновение. Когда они оба поняли, кто проиграет. Зеницу помнил, как впервые услышал страшный выкрик Кайо-чан. Помнил, как она, растрепанная и перепуганная, сорвалась к ним. И как тогда замер Кайгаку. Зеницу помнил, как Кайо-чан под искрами молний упала на землю и больше не встала. Помнил, как он нанес тогда отвлекшемуся демону последний удар по шее. Тоже исподтишка — сражаться Зеницу учился не только у дедули. Зеницу помнил, как Кайгаку умирал — не веря, не боясь, не плача. Зеницу помнил, как развеивалась по ветру каждая его демоническая клетка; помнил, как Кайгаку не хотел умирать, не хотел смиряться с неизбежным — не хотел признавать себя проигравшим. Зеницу помнил, как он не хотел смотреть на это. Но он смотрел — через силу, через непролитые слезы — смотрел, запоминал, вслушивался в каждый слабый предсмертный хрип, всхлип, бессвязный бред. Чтобы помнить — помнить того, кого он никогда не поймет и не простит. Зеницу помнил, что их ужасы давно уже закончились, но они все еще не были забыты. Он, Кайо-чан — они все еще жили прошлым, травились, мучились. И продолжали молчать, не решались идти дальше. Будто так всем будет проще, легче. Будто дальше ничего хорошего их обоих больше не ждало. Зеницу помнил: он обещал Кайо-чан быть рядом; он обещал себе не быть трусом. Вот только его Кайо-чан уже было на это все равно. Он ей был уже не нужен — так ей, наверное, хотелось думать. Так Зеницу все еще боялся и не смел думать.

***

Кайо долго не могла найти себе места в своем старом доме. Без Куваджимы-сана было непривычно тихо, неспокойно, страшно. Кайо долго не могла поверить, что хозяина у этого дома больше не было. Ничего здесь больше не было. Все в один миг потухло, померкло, умерло — на самом деле умерло. Кайо не сразу заставила себя пойти на свежую могилку позади сада — навестить «дедулю». Кайо не сразу заставила себя поверить, что все это было взаправду: Куваджима-сан мертв, а она — жива. Куваджима-сан не смог снести предательства Кайгаку, а она — смогла. Кайо долго не могла свыкнуться с этой обжигающей нутро мыслью, долгое время она казалась ей неправильной. Все казалось ей неправильным. Ее не должно было быть здесь, в этом доме. Ее дом был там — в общей могиле Кайгаку и служанки. Здесь же Кайо чувствовала себя лишней, совсем не на месте. Особенно рядом с Зеницу. Он так за нее переживал, так суетился вокруг нее, первое время чуть ли не водя ее всюду под руку как какую-то совсем уж болезную. Кайо от этой заботы было противно, тошно. Зеницу всего этого не заслуживал — не заслуживал возиться с грязной «Кайо-чан». А она не заслуживала его беспокойства о себе. Он и так сделал для нее невозможное — освободил ее. Хватит с него. Кайо невольно выдыхала, когда Зеницу пропадал и не возвращался домой месяц-другой, ограничиваясь лишь отправкой длинных писем. Кайо ведь понимала, что ему тоже было тяжело — тяжело было видеть, что его Кайо-чан он так и не смог спасти, вернуть. Кайо даже ради Зеницу не могла притвориться, обмануть хотя бы в этом. Она шарахалась собственной тени, пыталась забыть саму себя в работе в заросшем саду, в пустом доме. И ничего у нее не получалось. С каждым новым приходом Зеницу ей становилось только хуже и хуже. Кайо видела: он ждал, когда же она наконец возьмет себя в руки, когда же наконец станет прежней. А Кайо не могла ни подняться, ни проснуться. Она не понимала, почему Зеницу просто не оставит ее, не забудет. Так ведь всем будет легче. Зеницу, в отличие от нее, еще мог отпустить свое прошлое, потому что у него было будущее. Будущее сильнейшего охотника в компании с товарищами и целым штабом. У Кайо же не было больше ничего — даже в своем доме она чувствовала себя чужой. Вот только Зеницу будто упрямо не хотел этого ни чувствовать, ни видеть, ни слышать. Он все еще хотел быть с ней — а Кайо упрямо не хотела понимать, почему. Кайо сомневалась, что Кайгаку ничего не успел рассказать ему о том, что именно ей пришлось пережить в его плену. Кайо сомневалась, что Зеницу был настолько наивно глупым, чтобы ничего не понимать. Зеницу все понимал, все слышал. И почему-то не думал оставлять ее. А Кайо не думала, не спешила сама все это разрывать. Без Зеницу она ведь точно пропадет, сгинет — это они, наверное, оба понимали. Кайо хотелось бы поговорить с ним, поделиться наконец всем наболевшим, но все, что она могла сейчас, даже спустя месяцы — это продолжать дарить Зеницу свои фальшивые улыбки. Продолжать дарить то, что Зеницу совсем не заслуживал. Хоть в чем-то жизнь с демоном ее не изменила — она как была, так и осталась никчемной трусихой. Слабой, как когда-то верно подметила даже ослепленная, оглушенная собственным бредом служанка. Когда Зеницу предложил познакомить ее со своими друзьями, уйти жить к ним в штаб — Кайо испугалась. Ей не хотелось ни видеть новых лиц, ни запоминать новых имен. Ей и на Зеницу первое время смотреть было страшно, непривычно, тяжело. Больно. Кайо вообще не была уверена, что когда-нибудь она снова сможет прижиться среди людей. Да и… стоило ли вообще пытаться? Шло время, Зеницу навещал ее все реже и реже, но легче от этого Кайо нисколько не становилось. Чувство вины и стыда перед Зеницу с каждым днем все сильнее забивалось где-то глубоко под ребрами. Кайо не понимала, почему Зеницу все еще считал ее своей невестой. Не понимала, хотела ли она все еще быть его невестой — имела ли она вообще на это право. Кайо ведь знала: она была порченной, грязной. И Зеницу это знал. Чувствовал, слышал. Но почему-то он упрямо делал вид, что все это было неважно. Для него, казалось, вообще все было неважно, кроме их будущего рука об руку. Кайо понимала: Зеницу дал ей не только шанс на жизнь, он хотел дать ей большее — шанс на будущее. Вместе. А она почему-то все еще боялась принять его, все еще не верила. Самой себе не верила, что сможет зацепиться за эту мнимую надежду. Но шло время, а Зеницу все еще ждал ее. С каждым днем, с каждым его новым возвращением домой сомнения в груди Кайо кричали все тише и тише. Рядом с Зеницу ей становилось тихо, свободно, хорошо. Рядом с Зеницу осторожно просыпалась жизнь. И старые, почти забытые обещания. «Я не смогу стать твоей женой… Сейчас», — Кайо не помнила, в какую именно из их редких коротких встреч смогла сорваться на признание. Тогда она не запомнила ничего, кроме теплой, уже давно успевшей стать родной улыбки. Больше Зеницу ничего не нужно было говорить, объяснять — он все еще понимал, слышал свою «Кайо-чан» без лишних слов. Он все еще ее любил, все еще хотел быть рядом — даже если Кайо-чан нужно будет подождать. Долго. Не один месяц, не один год. «Я знаю, Кайо-чан. Я ведь все еще не стал Столпом».