(Not so) Easy fixes

Лео сжимается на кровати клубком, крепко обхватывая себя руками. Буквально вгрызаясь пальцами в ткань одежды, черепаха тяжело дышит, с силой стискивая зубы. Опять. Опять он не может спать. Опять он думает, думает о том, что он- Резким движением Леон дёргает себя в сторону, заставляя упасть с кровати. Боль от падения ударяет почти что обухом и, несмотря на то, что именно это и было тем, что он хотел, боль всё равно оказывается неожиданностью. Он жадно глотает воздух, почему-то корчась так, будто его пытают, и трясётся, словно его жгут напалмом. Леонардо в ужасе, и ему нельзя об этом говорить. Ему необходимо перетерпеть, необходимо перебороть, необходимо просто… снова затолкать куда подальше. Вдалбливая лоб в пол, Синий беззвучно скулит, пытаясь унять слёзы. Он не помнит, когда это началось. Может, это было с ним всегда, а может только тогда, когда братья начали сиять. Сиять так, как он не засияет никогда в жизни. Наверное, это то, что светлые умы называют завистью? Завидовал ли Лео? Всенепременно – он чувствовал себя паршиво и как последняя мразь ещё тогда, в детстве, что уж говорить о сейчас? Зависть, чернющая такая, чернее, чем всё, чем Шреддер был, - друг Лео уже долгие годы. Токсичный, токсичный друг, медленно сжимающий глотку черепахи своими загребущими лапами. Но это началось и не собиралось заканчиваться, потому что каждый день мир вокруг вбивал в его пустую головешку одну и ту же мысль. Мысль, с которой Лео буквально на «ты»! С которой они абсолютно лучшие братаны! Леон-то? И не знает, насколько он бесполезный кусок мусора в их команде? Он тупой, но это? Даже слепой, глухой, безрукий, безногий калека это понимает! Младенец, что был рождён три минуты назад, сможет это понять! И, конечно, Леонардо это понимает. Лучше, чем кто-либо. Потому что этот тупой кусок бесполезного мусора, постоянно всё портящий, – это никто иной, как он сам. Нардо дышит отрывисто, ревностно, и эта паническая атака – не первая и уж тем более далеко не последняя, он знает, как с этим справляться. Ну, как знает. Вообще-то, он не знает, и все его методы – это результат очень болезненных проб и ошибок. Но! Результат – это результат в любом случае! Поэтому Лео знает, что первое, что он должен, это успокоить дыхание. Неважно, как сильно хочется выть, неважно, как сильно хочется повыдирать себе руки-ноги, главное успокоить дыхание. Леонардо судорожно всхлипывает. Всё тело трясёт. Плохо дело. Плохо-плохо-плохо! Он словил слишком сильную паничку в этот раз. Вообще, смешно, что Леонардо понимает тяжесть панической атаки по тому, как его трахнуло по голове чувствами, но это тоже результат! А Лео важен результат, а не то, как он был достигнут. Но с паничкой надо было что-то делать. Всё было хорошо, потому что была глубокая ночь – часы только перевалили за три, у него была уйма времени себя успокоить. Проблема в том, что в такие серьёзные панички Лео занимался тем, что любил и ненавидел всей душой. Саморазрушительной активностью. Разбить лоб в кровь об пол – это ещё ладно! Он один раз пришёл в себя на кухне с торчащем в ладошке ножом. Для масла. Как он вообще умудрился затолкать себе промеж костей ладони нож для масла? А чёрт его знает! Но он умудрился! Потом ещё месяца два ходил в перчатке, пряча это от братьев. Потому что им не надо этого знать. Потому что они не должны этого знать ни в коем случае. Леонардо слабо сползает по полу и, глубоко вздохнув, отрывает корпус от земли, вскидывая голову вверх. Хочется кричать и плакать во весь голос, но черепашка усиленно кусает себя за губу – аж до крови, только чтобы не издать звука. Хорошо, он хотя бы смог сесть на колени. Лео опускает взгляд к рукам и медленно-медленно отрывает их от тела. Его уродливые лапы дрожат так, будто их нещадно бьют беспрерывным потоком электричества во все двести двадцать вольт. Привычное чувство, на самом деле. Нардо аккуратно касается лица, стараясь резко не дёргаться, авось ещё и расцарапает. Лицо нельзя было очевидно марать. Разбитый лоб? Упал с кровати, пока ворочался. Разбитая в кровь губа? Прикусил, когда катался на скейте. А вот расцарапанную рожу объяснить будет намного сложнее. И спрятать – тоже. Всё в порядке. Лео, Леончик, всё хорошо. Это уйдёт. Не пройдёт – ты знаешь, что оно не пройдёт никогда, потому что ты жалкий червяк, отродье, что не достойно быть частью Хамато, - но хотя бы уйдёт ненадолго. Может, в этот раз даже больше, чем на месяц! Лео крепко сжимает ладонями свою челюсть, кровь стекает через пальцы. Чёрт. Он раздербанил себе губу слишком сильно. Не откусил ли он вообще мясца полностью? Раз кровушка так хлещет? Леонардо успокаивается постепенно. Ему надо много времени, он это понимает, когда часовая стрелка очень грузно и очень громко переваливает за шесть утра. Скоро надо будет просыпаться. Скоро придёт отец. Он всегда будил их спозаранку и потом сам засыпал днём в кресле у телевизора. Чёртов старикашка! Черепашонок боязливо отводит руки от лица. В них почти не осталось дрожи. Наверное? У Лео всегда дрожат руки на нервной почве, поэтому он не знает, причина ли это его обычной рутины или проблема, которую необходимо скрыть в данный момент. Зеркало. Нужно зеркало. На ватных ногах Леонардо поднимается. Его шатает, и всё существо, кажется, содрогается снова – опоры в нём не было никогда, казалось бы, чего его так сотрясает, будто землетрясение десятибалльной амплитуды прошло сугубо лично для него? Но он всё равно медленно, опираясь на стену, доходит до зеркала. Руками – которые всё ещё в крови, надо заметить, - находит смартфон и на автомате включает фонарик, бросая на полку-комод экраном вниз. В зеркале на него смотрит Леонардо. Бледный, как сама смерть, с запёкшейся кровью на лбу и губах, в помятой, грязной пижаме и съехавшем куда-то совсем вниз, но чудом держащимся на месте излюбленным колпаком. С мёртвым-мёртвым уставшим взглядом. Лео улыбается своему отражению – ничего не изменилось! Он такой же, какой он всегда. Он такой же жалкий и бесполезный, каким был вчера, позавчера, два, три дня, неделю, месяц, год назад. От осознания, что всё нормально, Лео по ту сторону рефлектирующей поверхности выглядит чуть более живым, бледность, конечно, никуда не девается, да и мёртвый взгляд тоже, но кто это заметит-то? Кто это хоть когда-нибудь замечал? Потому что это не нужно замечать. Это не должно быть замечено. Ведь это – норма. Всегда было и никогда не перестанет быть нормой. Ниндзя отшатывается. Его тошнит. От себя, от того, что не ел нормально пару суток, от того, как он выглядит, от того, что не спал вменяемо уже месяц. Его тошнит, его воротит. И ему весело, потому что из привычного и понятного, из реальности, тяжкой, но незаменимой, ничего не выбивается. Потому что чувство, что твоё нутро вот-вот вылезет через глотку – роднее, чем гордость. Которой у Лео, на самом-то деле, и нет вовсе. В этот раз он тоже пережил… припадок? Без особых проблем. Лео встаёт на ноги прочнее и, вздохнув полной грудью впервые за, кажется, вечность, самопровозглашённый мастер мистического меча решает поспешить в ванную комнату. Ему надо быть там первым. Надо смыть кровь и придумать оправдания того, что произошло. Почему его губа в таком критически плачевном состоянии… чёрт, а если придётся зашивать? Только не его лицо! Его лицо – это всё, что он есть!.. Если он потеряет и своё лицо, то в чём вообще будет смысл его сущест- Новая дрожь ударяет в грудь, заставив Леонардо громко вдохнуть. Нет! Нет-нет-нет! Ты только отошёл! Ты три часа боролся с этим! Ты не можешь проиграть сейчас!.. - Лео? – зовёт знакомый голос. Теперь дрожь ударяет не только в грудь. По ногам, по рукам. Кажется даже, что трясёт саму душу. Потому что зовёт голос Майки. Майкл, Микки, Анджело, Микеланджело. Его дорогой младший брат- Лео в ужасе хватает мистическую катану, никогда не покидающую пространство Синего – она дарит спокойствие и выход, пусть и не всегда… благоприятный для его тела, - и разрезает воздух. Паника. Он паникует, он знает, что он паникует. Помогает ли это знание ему? Ага, конечно! Белая пропасть разверзается в мгновение, шипя и треща привычным футуристическим звуком, который он никогда не мог описать. Звуком, что успокаивал и всегда усмирял его неспокойный разум. Решение прыгнуть, не зная и примерно конечную точку прибытия, не успевает даже прийти, как Лео срывается вперёд, утопая в спасательной белизне. - Лео?! Лео, погодь, ты куд-?! Голос пропадает с любимым гулом. Падая в белую бездну, ему совсем не страшно. Леон лучше умрёт, чем позволит кому-либо видеть себя в таком виде.

***

- Мало ли что этому идиоту в голову ударило. Ты преувеличиваешь, Майкл, - Донни вздыхает, когда паникующий младший брат влетает в общий зал, говоря, что Лео сбежал куда-то. - Небось опять телепортировался куда-нибудь на какую-нибудь мистическую тусу или к сеньору Уэсо в ресторан. Не в первый раз – и не в последний тоже. - Ты не понимаешь, бро, - растеряно говорит Оранжевый, нервно оглядывая взглядом семью, которая, почему-то, была спокойна, как озёрная гладь. – Он… Лео, он в крови был… - Что? – Раф подрывается с пола сразу же. – Майки, что ты сказал?! Майкл неуверенно вжимается в панцирь, но всё равно продолжает. Он... Он должен был сказать. Сказать, что он видел. - Я-я раньше проснулся, - сбивчиво, - и хотел пойти пранкануть Лео за вчера, но- Короткий вздох. - Ког-когда я подошёл к его комнате, я заглянул внутрь и-, и он, он сидел на коленях и что-то заговорчески шептал, я не слышал, что, - вспоминать это тяжело. Образ брата не вязался с образом, что рисовало воображение, воспроизводя память. Это… не был Лео. Лео… другой. Лео свободный и громкий. Его не тянет к земле. Не должно тянуть. – Я видел, что у него были руки в крови… а потом он встал, пошёл к зеркалу и включил почему-то фонарик, а не свет в комнате, и-, и я увидел, что у него были разбиты лоб и губы, ка-как будто он чем-то разорвал свою губу… он был такой… не Лео, понимаешь? Когда он, наверное, хотел пойти в ванну, я- Вздох теперь судорожный. - Я окликнул его, я думал, я хотел помочь, поговорить с ним! – Майки срывается на крик, хватаясь за свои же руки. – Но он… он посмотрел в мою сторону так!.. Никогда в жизни я не видел у Лео такого взгляда, я испугался… Я испугался того, что Лео был в ужасе видеть меня, и замешкался. А потом… Его уже нет, и лишь портал, закрывающийся перед моим лицом. Память рисует всё это так живо, но Микеланджело не может вырывать слова из глотки, ему нужно слишком много сил для этого. Потому что память рисует его брата, волевого задиру без царя в голове, готового на любую авантюру любой опасности ради веселья, слабым, растерянным… уязвимым. Майки не знал такого Леонардо, Майки боялся узнавать такого Леонардо. Ведь видел его Оранжевый не впервые. Он часто замечал, что третий по старшинству всегда на ногах раньше их, хотя и жалуется неизменно по этому поводу, будто по какому-то расписанию, всегда уделяя перепалкам с Отцом ровно двадцать две с половиной минуты – Донателло постоянно засекал, не веря в биологические часы младшего брата. И пока все смеялись, взгляд младшего всегда цеплялся за синяки на руках Леонардо. За синяки, явно оставленные его же руками – будто тот буквально сдавливал себя ладонями, будто тот специально делал себе больно, прятавшиеся под тканью голубой рубашки и выглядывающие из-под неё очень неохотно. Цеплялся за шишки на голове, которые Леонардо неумело, но очень усиленно прятал под колпаком. За мешки под глазами, которые он скидывал на бессонницу. За засохшую кровь на полу комнаты старшего брата. Затёртую, скорее всего, футболкой, которая «пропала» и которую Лео комично постоянно оплакивал. Из раза в раз. Неужели… неужели он ничего не делал, когда брату было плохо настолько, что единственный выход для Лео был… был вот таким? - Мы дол-, нам на-, пошли! Искать его! Пойдём! Пожалуйста! – Микеланджело полу-истерично скулит, не находя места своим рукам. Эмоции его слабое место. Особенно такие – липкие, жгучие, страшные. Такие… сильные. - Шшш, Майкл, успокойся, - видя состояние брата, Донателло даже проявляет заботу, подходя ближе и касаясь рук брата. – Мы все знаем Нардо, у него бывают заскоки, так что- - Нет, мы ничегошеньки не знаем! – Микеланджело хватает брата за руки, тянет на себя. И нагло тащит в комнату брата. Донателло вздыхает – ему незачем там заявляться, комната Лео для него место наиотвратительнейшее, несмотря на то, что Синий никогда не был свиньёй и держал своё жилище в опрятном состоянии. Раф идёт следом молча, только взгляд у него такой… тяжёлый-тяжёлый отчего-то. Они приходят в комнату. В ней… холодно? Донни удивляется этому. Он же… он должен-, он был уверен, что установил во всех комнатах достаточно отопления. Они же черепахи, чёрт вас дери, им нужно тепло, которое канализация не в силах особенно предоставить. Почему в комнате Лео холодно? Он забыл установить в комнате Лео отопление? Нет, конечно, он не то чтобы хочет давать Леонардо повод быть энергичным, ведь это раздражает до кипения мозгов, но… но он же, он же не мог, да? Оставить своего брата, красноухую, чёрт её дери, черепаху, без источника тепла? Не мог же? Да? Майки включает свет. Взгляд Рафа тяжелеет, хотя, казалось бы, куда дальше-то. Покрывало на кровати Синего сбилось и скомкалось, а на простыне отчётливо видны мокрые разводы. Но в комнате холодно, почему Лео так потел? И почему… в комнате так пусто? Почему у Лео в комнате только его кровать и одна-единственная полка с его тупыми комиксами? Донни судорожно осматривает… одинокость этой комнаты, ища в ней… хоть что-то, хоть какой-то отголосок брата. Где... где Лео? И, будто игнорируя замешательство брата, Рафаэль подходит к кровати и медленно опускается к полу около на неё. Там он замечает красные капельки, что потом становятся ручейками, целой рекой, океаном – он замечает боль брата. И чувствует боль брата. В красных цветах, что разливаются по полу – в маленьких и таких… чистых, Раф чувствует. - Как… как долго? - Что?.. - Как долго это происходит с Лео? – у уже-не-официального-но-всё-ещё-по-ощущениям-лидера голос бесцветный, понурый. Майки вздрагивает. Прямо как… прямо как у Лео был, когда тот шептал – себе? - успокаивающие – наверное? – слова. – Как долго мы игнорируем боль нашего брата? Лёгкие жжёт, и Донателло хочется кричать. Это… действительно правда? Не сон, не кошмар, что на них наслал Гипно? Может, они сейчас проснутся, и Лео как обычно стоит над ними, гордый и развесёлый, постоянно утирающий им нос фактом, что он снова всех спас? Потому что может ли реальность приносить такую боль душе? - Я-я не знаю… но! – в промежутке этих слов, кажется, умирает вечность. Тон Майки становится увереннее. Даже если он себя накручивает, принимая страшные домыслы за происходящую с братом реальность, он больше не будет молчать. У него нет права молчать. Чтобы помочь – спасти? – брату, он должен принять факт того, что их семья проблемная. Их семья ужасна и отвратительна. Потому что их семья решает прятать проблемы, а не говорить о них. И это надо исправить. - Но… я замечал за Лео это постоянно. -…а? – Донни отзывается с болью в голосе. Поднимает к младшему брату взгляд. Взгляд, что буквально кричит «Не делай этого со мной». Правда делает больно. Особенно правда касаемо дорогого брата. Майки тоже больно. Но они вместе. Они могут преодолеть это, потому что они сейчас вместе. Это Лео один, в неизвестности. Может быть даже не… Майки обрывает свои мысли. Лео живой. Обязательно живой. С ним всё – не – в порядке. Он их не бросит. И, пусть для него это может быть проклятьем, это не изменится. Микеланджело знает наверняка. Их брат любит их. Впервые от этого факта тошнит. - Уже давно… ещё до того, как мы получили свои мистические оружия… - судорожный вздох. – Лео всегда по утрам что-то прятал… себя или свою комнату или не давал нам заходить в ванную долго. Я думал… Я считал, что это просто его характер. Он всегда был таким. Думал, Лео боялся показать себя с плохой стороны, он же всегда говорил, что он лицо нашей команды… а. Какой же Микеланджело идиот. Если бы он решил не мстить Лео за вчера, он бы так и продолжал не понимать криков о помощи брата? Не понимать, что клеймо «лица команды» буквально жрёт Синего изнутри? Потому что Раф сила, Донни ум, Майки характер. А Лео – Лео это ничего в красивой обёртке. Всегда был. Всегда таковым себя считал. О боже. Лицо. Лео не хотел, чтобы Майки видел его лицо. Его израненное лицо. Потому что тогда он бы потерял свою, пусть и незначительную по собственному мнению, роль в команде. Единственное место, которого он – даже не то чтобы и – заслуживает. Осознание ударяет по голове, Майки скрючивается от боли, стискивающей сердце. И они постоянно шутили над его зацикленностью на этом титуле! Постоянно шутили, что, раз уж даже порталы Лео открывать нормально не может, а все остальные уже освоили свои мистические оружия, то пусть он продолжит быть просто лицом команды. «Ведь на большее не годится» - Майки? Тебе больно? – Раф подходит к нему, скорченному, обеспокоенно и постукивает по панцирю. Да, ему больно. Но это другая боль. Та, что Лео – как давно уже? – чувствовал. - Нам надо найти его, - потерянный, Донателло говорит тихо, рассеяно осматривая комнату, всё ещё продолжая искать… хоть что-то в ней. Что-то, что кричало бы об этой комнате «Да, смотрите! Это комната Леонардо!». - Он оставил свой телефон дома. И мы не знаем, переместился он куда-то на Землю или в Андер сити или в Мистик релм… может ли он вообще перемещаться в Мистик релм? – Раф рассуждает вслух больше для себя, кажется. Потому что ему нужно сохранять спокойствие. Ради братьев, что здесь. И брата, что далеко-далеко… был всегда. - Драксам. Мы попросим Драксама помочь. И Уэсо. И Мамочку! - Донни, Мамочка будет лишней, - старший аккуратно касается и панциря второго брата, после чего нежно сгребает их обоих в охапку и, будто боясь сломать, слабо, но ощутимо стискивает в объятиях. Непривычно. Непривычно, что большие сильные руки оплетают только двоих братьев. Это необходимо исправить. Это нужно исправить. И он исправит. Как-нибудь, обязательно.