жатва

      – Вчера в районе Сеула Итэвон было совершено убийство. Тело мужчины найдено в мотеле с многочисленными ножевыми ранениями. На его груди вырезана рожица в виде двух крестов и линии вместо рта. Данное происшествие очень схоже с тем, что произошло полгода назад, судя по почерку, убийца один и тот же – заключило следствие. Общественность уже успела дать убийце прозвище – Смайл, в честь характерных рожиц, которые он оставляет на теле жертвы. На данный момент ведется расследование...       Монотонный голос диктора новостей прерывается размеренным чавканьем пережевываемого завтрака. Пресный липкий рис в глубокой плошке подправляется острым пряным кимчи, с наслаждением хрустит на зубах и заедается свежесваренным бульоном из водорослей, что громко похлебывают прямо из миски. Чонгук довольно щурится, сыто кряхтя, с упоением продолжает запихивать в рот остатки риса, совершенно забывая должным образом пережевывать пищу. Ему бы поспешить на лекции, но передаваемый по новостному каналу репортаж куда интереснее заунывных преподавателей в университете.       Молодой диктор четко выверенной, поставленной речью продолжает посвящать телезрителей в детали расследования, которое продвигается как нельзя медленно. Отсутствие каких-либо улик тормозит следствие, записи с камер видеонаблюдения мотеля, также, не пестрят информативностью, а скудное количество свидетелей будто набрало в рот воды – никто ничего не видел и не знает. Скорее всего, они не хотят ворошить грязное белье мотеля, что, очевидно, занимается не совсем законной деятельностью, порой позволяя постояльцам анонимно снимать номера на ночь для всем известных целей. К сожалению, добровольный отказ от содействия следствию ведет к тому, что у полиции до сих пор не имеется даже приблизительных подозреваемых. Общественность крайне недовольна, яро критикует местные органы власти, выходя на протесты около места преступления.       Слово передается коллеге диктора – светловолосому корреспонденту, что представляется как Мин Юнги. Он увлеченно повествует о разгоревшихся непорядках прямо с места событий, периодически перекрикиваемый яростными возгласами негодующей толпы. Чонгук с неподдельным интересом наблюдает за происходящим, ковыряясь палочками в уже опустевшей миске, впитывает каждое слово, жест и грамотное поведение перед камерой. Его увлекает не столько сюжет новостей, сколько издержки своей будущей профессии – журналистики.       – Что за ужасы ты как обычно смотришь? – рядом на подлокотник дивана садится женщина, укоризненно качая головой. – Рот закрой, а то муха залетит. Ты не забыл, что уже на учебу пора?       Чонгук недовольно морщится, проглатывая остатки рисинок, что прилипли к губам, и переводит взгляд на женщину – его маму.       – Я таким образом опыта набираюсь, ма, не бузи, – откладывая в сторону пустую посуду. – И ничего это не ужасы, а реальная жизнь. Надо же быть в курсе событий.       – Лучше бы ты с таким энтузиазмом на пары ходил, – цокает женщина, забирая со стола тарелки. – Давай шустрее, опоздаешь же!       Раздосадованно вздохнув, Чонгук отрывается, наконец, от телевизора и плетется в комнату собираться. На дворе – первая неделя марта, еще промозглые после зимы, но уже по-весеннему сухие улицы и кусачий, норовящий забраться под свитер, ветер. Несколько дней назад начался второй год чонгукова обучения в университете Корё на факультете журналистики, а у него уже пропал какой-либо запал учиться, потому что в этом году предметы выпали неимоверно скучные. Дело было в том, что перед регистрацией на дополнительные к профильным предметам курсы, Чонгук вместе со своим однокурсником и по совместительству лучшим другом – Хосоком – провел незабываемый вечер в баре по случаю начала нового учебного года, тем самым упустив возможность записаться на куда более увлекательные и полезные занятия, нежели, например, философия, которая унылой миной мирского бытия досталась обоим друзьям на выходе. В Корее не мешкают – железное правило, которое они оба успешно забыли, поддавшись пленительному зову молодости, а теперь скорбно пожинают плоды, умирая от скуки на нудной лекции.       Чонгук безынтересно разглядывает заунывно скребущиеся в окно пока еще голые ветки вишни, уже мысленно представляя, с какими ужасами тернистых дебрей философских трактатов и взглядов ему придется столкнуться на данных лекциях. Он слушает вполуха, непрестанно возвращаясь размышлениями к утреннему репортажу, что прочно засел в голове. Загадочный убийца, вырезанные на теле будто издевательские рожицы-смайлики, весьма состоятельные, но невзрачные, одинокие жертвы мужчины, что наверняка хотели предаться извращенным непотребствам с подозреваемым в постели, а в итоге получили нож в сердце...       – Псст, – настойчивое шипение друга прерывает цепочку мыслей. Хосок упорно пытается привлечь чонгуково внимание, даже кидает в его сторону ручку. – Земля вызывает Гука. Ты куда улетел?       – Хотелось бы в другую галактику, но увы. Чего тебе? – шепотом отвечает Чонгук, придвигаясь к парню поближе.       – Мне до смерти скучно, Гуки, – напоказ дует губы Хосок в привычной дурашливой манере. – Развесели меня?       Чонгук лишь прыскает в кулак.       – Я тебе че, клоун, что ли? Внимай догмам Сократа лучше.       – Еще чего, – в ответ тихо посмеивается Хосок, на пару секунд о чем-то в нерешительности задумывается, пожевывая губу, а потом выдает вертевшееся на языке: – Смотрел утренний выпуск новостей? Я все не могу перестать думать о том корреспонденте с места протестов. Говорят, он тоже выпускник Корё. Черт бы его побрал, такой горячий... – расслабленно вытянув ноги под партой и устремив мечтательный взор в потолок.       Чонгук закатывает глаза, не переставая удивляться беспечности друга. Одно дело жадно впиваться в телевизор, анализируя и запоминая все возможные фишки и интонации ведущих, восхищаться их профессионализму, отважности и умением выходить из любых нестандартных ситуаций, а другое – засматриваться на сексуальных мужчин в костюмах и с микрофоном телеканала у рта, тайком представляя себя на месте того самого микрофона. Порой Чонгуку казалось, что Хосок пошел в медиа и коммуникации лишь по одной причине – статные мужчины при параде с вкрадчивым голосом. Ну, и еще, может, потому, что у него вечный пропеллер гиперактивности в заднице, а еще любопытный нос, норовящий залезть куда угодно – в этом они с Хосоком были похожи, оттого и сошлись еще на первом году обучения, пышущие энтузиазмом и страстью к новому делу.       – Смотрел, – через какое-то время подтверждает Чонгук, хмурится. – Правда меня больше заинтриговала личность Смайла, нежели твоего новолюбимого красавчика.       – Кого? – недоуменно сводит брови Хосок, осекается, когда преподаватель чрезмерно громко стучит ручкой по кафедре. – А... Того психа, что ли? Ну у тебя и вкус, дружище... – звонко гогочет, отчего получает очередной грозный взгляд лектора в свою сторону, поспешно затыкается, прикрывая рот рукой и виновато опуская голову.       Остаток лекции они проводят в тишине, нарушаемой лишь периодическим глуповатым хихиканьем Хосока, что совершенно случайно вспомнил какую-то шутку. Чонгук изредка недовольно косится на друга, чиркает незамысловатые каракули в конспекте, полностью погрузившись в тяжелые мысли так задевшего сознание утреннего эфира, что даже не замечает на себе пристального взгляда неприметного парня, что сидит поодаль – у окна – и тоже совершенно не слушает бесполезную лекцию. По стеклу все еще скребутся вишневые ветки, тянут обглоданные холодом лапы к ничего не подозревающим студентам; угрюмо завывает ветер, то ли оплакивая жестоко падших от ножа убийцы жертв, то ли злорадствуя их скорой кончине. По лицу незнакомца расплывается натянутая, натренированная годами улыбка, абсолютно не выражающая никаких эмоций.       ...В университетской столовой как всегда шумно и много народу, по хитросплетениям языков ползут различные сплетни и слухи; гремит посуда, в звяканье железных приборов теряется задорный смех юности и беспечности. Новый год, новые предметы и возможности – до промежуточных экзаменов еще далеко, можно и расслабиться. Хосок с упоением поглощает поданный на обед острый говяжий бульон, с наслаждением причмокивая, только вот Чонгук не разделяет должного восторга – вяло топит рис в супе, так ни разу и не притронувшись к палочкам. Он все думает до пульсирующей в голове боли, строит догадки и предположения, нещадно выпадая из реальности и даже не пытаясь слушать хосоков монолог о незамысловатых планах на грядущие выходные.       Чонгуку не особо нравились пустые, повседневные беседы как бы между прочим, чтобы занять неловкую тишину в перерыве между занятиями, его больше прельщали неразгаданные клубки тайн человеческих жизней, витиеватые сплетения судеб и душ, затем он и подался в журналистику, чтобы знать все обо всем и одновременно оставаться лишь сторонним наблюдателем. Он с детства любил изучать окружающий мир, много фантазировал, спрашивал и интересовался. Пусть был достаточно спокойным ребенком, для родителей оставался мелкой занозой в заднице, которая не упустит нужного момента, чтобы сунуть нос в самую гущу событий взрослой, такой притягательной и непостижимой для детского ума жизни. Для Чонгука познание мира было сроду плаванью в необъятном океане чудес, небылиц и страхов, заплыв в котором не был закончен и по сей день.       Когда-то давно он взял привычку каждый день узнавать что-то новое и старался придерживаться ее до сих пор. Пусть это были обычные и весьма прозаичные газетные новости, порой случайно услышанные сплетни в шумных университетских коридорах или даже удивительные открытия ученых о нашей непознанной планете Земля – неважно. Раз главная цель – непременно выведать новую информацию – была достигнута, значит, день прожит не зря, а что с ней делать дальше: принять к сведению или выкинуть из головы, Чонгук решал уже после, перед сном. По обычаю рефлексируя в полудреме.       Тем не менее, круглым отличником и зазнайкой он не был. Учился средне, не блистал особо острым умом и завышенным IQ, зато частенько загорался новой затеей, словно лесным пожаром. Мог целыми ночами выискивать информацию, штудировать форумы и даже библиотеки, зациклившись на одной точке, но так же быстро перегорал, если не встречал поддержки и энтузиазма со стороны. Порой Чонгуку казалось, что он еще не до конца пережил юношеский максимализм, когда хочется всего и сразу, а выбрать что-то конкретное и добросовестно довести дело до конца непомерно трудно.       В периоды особо сильного эмоционального накала Чонгук часто уходил в себя, любил подолгу молчать и будто бы даже совершенно ни о чем не думать, полностью теряясь для окружающего мира. Хосок в такие моменты ужасно раздражался на друга, но никогда не умел злиться слишком долго, прощал все заморочки и странности, вновь принимая в крепкие узы дружбы с распростертыми объятиями. У них давно уже закрутилось слишком тесно, чтобы так просто позволить друг другу отдалиться.       Вот и сейчас он усиленно щелкает перед чонгуковым лицом пальцами, безрезультатно надеясь обратить драгоценное внимание витающего высоко в облаках Чонгука на собственную, изнывающую на твердой земле от одиночества, персону.       Некоторое время спустя, все же снизойдя до простых смертных, Чонгук заторможено поворачивает голову в сторону уже сдавшегося, угрюмо доедающего обед Хосока, и говорит то, от чего у последнего волосы на голове встают дыбом и в горле застревает кусок не проглоченного ферментированного огурца.       – Как думаешь, убийца мужчина или все-таки женщина?       Хосок страдальчески морщится, отодвигая от себя полупустой поднос. Былой аппетит тут же пропадает, откашливаясь остатками самообладания и лучезарного настроения; солнце заходит за облака, густятся тучи. Хосоку претят подобные разговоры, его не привлекают мерзкие убийства и тяжкие расследования, он даже не гонится за скандалами, куда интереснее говорить о чем-то безоблачном и ярком, например, о событиях в мире кино и музыки. О чем-то, что не вызывает липкую дрожь по всему телу от одной только мысли о том, как могло происходить кровопролитие. У Хосока была слишком хорошая фантазия для подобных вещей и чрезмерно тонкая, восприимчивая натура.       Будь его воля, он бы стал ведущим популярного развлекательного шоу на ТВ, травил бы дурацкие шутки и всласть знакомился с медийными личностями. Конечно, он понимал, что даже в, казалось бы, столь жизнерадостном мире улыбок, красок и знаменитостей, далеко не все так радушно, как выглядит на первый взгляд, – вступив в этот свет, его поджидало бы множество подводных камней, коварных интриг и змеиных языков, однако же, Хосок предпочитал розовые очки и воздушные замки реальному миру. Тому миру, в котором прочно засел Чонгук. Ежедневно не упускавший возможности спустить с небес на землю.       – Откуда мне знать, Гук? – Хосок кривится, качая головой. – Я не детектив и не эксперт, чтобы в подобном разбираться. Какое тебе дело-то до этой ситуации? Жертвы все равно не подходят под наш типаж, не думаю, что есть чего опасаться.       Однако Чонгук игнорирует хосоковы явные протесты, задумчиво прикладывает указательный палец к губам.       – Вот именно, – щурясь, с запалом говорит он. – Жертвы не типичные. Ну, то есть это не молодые беззащитные женщины, которых легко насиловать, не дети и уж точно не хилые бедняки. Но они и не случайны! Подумай, оба мужчины были убиты в мотеле, в снятом на ночь номере. Я уверен, что убийца не был им близким человеком, скорее всего, его сняли для проституции, а подобным обычно занимаются женщины. Вот я и подумал, не могла ли такое провернуть девушка?       – Кто бы это ни был, вся ситуация выглядит весьма омерзительно, – тихо подает голос Хосок, смотря в сторону, лишь бы не сталкиваться взглядом с горящими глазами Чонгука. Его действительно слегка мутит. – Что мужчины, занимающиеся подобным, что убийца, опустившийся до торговли собственным телом, пусть даже из благих намерений... – он неловко чешет затылок. – Да, блин, какие тут благие намерения. Палка о двух концах – вроде избавляешь мир от уродов, а с другой стороны совершаешь убийство.       – Вершить добро посредством зла? – хмыкает Чонгук. – Звучит как хорошая тема для наших любимых лекций по философии. Жалко, что на них мы только читаем какие-то трудоемкие тексты с нулевым смыслом, а не говорим о действительно важном, – тяжело вздохнув. – Все же учиться на жизненных примерах куда полезнее, чем читать старые книжки.       С укором посмотрев на друга, что вообще поднял эту злополучную тему, Хосок как-никак не может не согласиться. Школа жизни в действительности важнее всяких эссе и рефератов. Она учит поступками, а не словами, вынуждает бесчисленное количество раз падать и вновь подниматься. До содранных в кровь коленей и ало-пыльных царапин на ладонях.       – Не могла это быть девушка, – спустя какое-то время, будучи весьма податливым и ведомым, сдается Хосок, возвращая разговор в прежнее русло. – Хотя бы потому, что по статистике женщины убивают ядом, а не насилием. Если честно, я даже не знаю, как с этими мужланами мог справиться парень, если он, конечно, не мускулистый амбал.       – Но разве мускулистых амбалов обычно снимают на одну ночь старые извращенцы? – незамедлительно поддерживает тему Чонгук. – Им же всяких феминных мальчиков с вишневым бальзамом на губах подавай.       – Эй! Я вообще-то пользуюсь вишневым бальзамом, – наигранно сердито прыскает Хосок. – Да и у тебя в арсенале имеется что-то подобное.       Чонгук игриво улыбается, тоже посмеиваясь. Он рад, что Хосок оттаивает, заметно расслабляясь, – значит, удалось разрядить накалившуюся обстановку, а то на посеревшее лицо друга смотреть было невозможно.       – Да и я вроде не такой уж мачо.       – Ой, дружище, а вот с этим я бы поспорил... – вновь мечтательно вздохнув, закатив глаза к потолку.       Оба друга, не выдержав, смеются, схватившись за живот руками. У них всегда так – любой серьезный разговор сводится в шутки и подколы друг над другом, заискивающе стреляют глазки и многозначительно играют брови. Хосок по-дружески пихает в плечо, но после лезет обниматься, уже и вовсе позабыв о недавних кошмарах, а Чонгук слабо отмахивается, треплет по волосам и тоже заливисто смеется, пока вдруг его не озаряет догадка.       – А если он их чем-то напоил?       – Что? – сначала не понимает Хосок, нехотя отстраняясь. С лица медленно сползает улыбка. – Кого? Чем?       – Жертв, кого же еще! – выходит громче, чем ожидал. Неловко осекшись на предмет невольных слушателей, Чонгук продолжает уже шепотом, вкрадчиво наклонившись ближе к хосокову уху. – Снотворным, например, или еще каким-то седативным, чтобы они стали вялыми и было проще управиться. Он мог незаметно подсыпать его в чай или кофе. В таком случае это все-таки могла быть и женщина, не находишь?       Последние слова вновь выходят чересчур возбужденно, громким шепотом проносясь по соседним столам, любопытно навостривших уши студентов. Хосок осаждает друга мягким нажатием ладоней на плечи, усаживает обратно на место подорвавшийся комочек непризнанного гения.       – Нет, не нахожу, – говорит спокойно. – Я не верю, что девушка на такое способна. Понимаю, что в глубине души ты надеешься на сенсацию подобного рода, но остынь – до добра не доведет. К тому же, если бы он что-то и подсыпал, вскрытие бы это точно показало.       – Показало бы или нет, будто народу детали расследования рассказывают, – раздосадовано фыркает Чонгук, заметно притихая.       Пару непрошеных глаз в действительности косятся на обсуждающую подозрительные вещи парочку. Да и Хосок убедительно серьезнеет – в таком амплуа он Чонгуку не нравится, сразу включает курицу наседку, кудахчущую над непутевым отпрыском без инстинкта самосохранения.       – Мне просто любопытно, – будто извиняясь, бормочет он, – вот и все. Ты же знаешь, как я порой загораюсь идеей. Потерпи, не будет какое-то время новостей – через пару недель отпустит.       – Знаю, – обреченно вздыхает Хосок, потихоньку собирая вещи со стола. Через пять минут начинается следующая пара. – Просто я беспокоюсь.       В его голосе сквозит неподдельная тоска на пару со скромной нежностью и какой-то отдаленной тихой болью.       ...Когда они уже практически покидают столовую, ровняясь с равномерно движущейся в сторону выхода толпой, кто-то слабо задевает Чонгука плечом, проскальзывая мимо безликой тенью. Он только и успевает услышать бесцветные слова, безошибочно обращенные к нему:       – Они пили шампанское.