пока мы верим, что утро вновь не наступит.

      

скриптонит – это любовь.

             Свои «сладкие шестнадцать» Сонхун помнит лучше всех его ровесников и готов клясться в этом вечно. Почему? Потому что его шестнадцатилетие прошло патокой по губам, липкой и затягивающей, вяжущей во рту и не дающей сказать ни слова.       Тогда он явно был под чем-то, «чем-то» вряд ли законным, но пробирающим до мозга костей, заставляющим дыханием пересчитывать собственные ребра с каждым новым глотком воздуха.       Тогда он поклялся, что не будет распускать руки, и для достоверности сжимал в ладонях чужие слегка грубые и такие же горячие пальцы. Сонхуну не было дела до того, как нелепо это могло выглядеть со стороны. Сонхуну вообще не было дела ни до чего, он тонул в собственной агонии без шанса спастись, пока вместо чужой талии царапал тонкие фаланги «его» пальцев. Их было только двое в темной комнате родительского дома, где за дверью по ушам била громкая музыка и лился алкоголь, а здесь было так хорошо и тихо. Хотя по щекам все еще текли дорожки горячих слез, капающих с подбородка, «он» дышал Паку на ухо настолько прерывисто, что, казалось, еще немного и мог зубами перегрызть покрывшуюся красными от возбуждения пятнами шею Сонхуна. Сонхун не мог думать, но это и не нужно было, потому что он слишком хорошо чувствовал. Настолько хорошо, что, не в силах больше сдерживаться, отпустил чужие пальцы, позволяя им заниматься собственными вольностями под измятой рубашкой.       Легким петтингом это было не назвать, потому как было слишком много и слишком мало одновременно. Это был первый раз, когда Сонхун почувствовал себя по-настоящему слепым и потерянным.       Но все слишком быстро закончилось, и с годами взрослеющий мальчишка был все больше уверен, что закончилось навсегда.

***

      – Мы собираемся отмечать твое совершеннолетие на Чеджу?       – С чего бы? – Пак морщится и подкладывает под голову пушистый пенал своей одноклассницы. Дыхание само по себе выравнивается, и он почти засыпает, пока девушка не вытягивает «подушку» из-под головы. С губ срывается разочарованный стон.       – Тогда почему ты так рассеян в последние дни? До экзаменов еще далеко, значит волнуешься о дне рождения, я права?       – Почему между, например, Майями и Чеджу ты выбрала Чеджу? – Сонхун заставляет себя подпереть щеку и поднять голову, несчастно разлепляя глаза.       – Я, может быть, патриотка!       – Скажи это своему парню, вот он обрадуется. – Сонхун поворачивает голову к двери класса, возле которой толпится компания парней и вздыхает. – Чонсон всегда такой активный, ты не устаешь от него?       – Когда мы вместе он сидит, тихо прижав ладони к коленкам, как будто пришел на прием к гинекологу, честное слово…       – Завидую. Сонхун громко хохочет, во всю свою длину растягиваясь по парте, и отворачивает голову к окну. Его день рождения через несколько дней, благодаря Чонсону все уже продумано до самых глупых мелочей, и вроде как мысли тоже должны быть на месте. Вот только,

сообщение от 11:45, «Мама»:

«Сынок, мы уже в аэропорту, позвонить, как долетим?»

Вот только впервые с тех самых волнительных шестнадцати Сонхун вновь отмечает свой день рождения в доме родителей, которые, заблаговременно позаботились о том, как бы оставить сына одного, и даже младшую сестру с собой на Чеджу утащили. А Чонсон, узнав об этом, убедил оставить все остальное на нем. И Пака это действительно беспокоило, потому что в последний раз такое же убеждение закончилось истеричными поцелуями на полу возле разбитого зеркала в четыре часа утра под еле слышимые звуки второсортной попсы. Сонхун печатает маме в ответ сухое «да» и блокирует телефон, тоскливо отводя взгляд к шумному другу и его девушке. Сегодня его, кажется, собирались затащить в караоке, а это значило, что в медпункт нужно было удрать после следующего урока. И не то, чтобы Сонхун был чересчур асоциальным, но смотреть на милующуюся парочку уже часом поднадоело. Хотя бы потому, что Чонсон был гетерокринжулей, и Сонхун бы отмахнулся и забыл, если бы об этом ему не сообщил сам Ли Хисын, который по праву носил это звание гораздо дольше самого Джея. Вот только себя Пак относить к этой деловой группе не спешил, как минимум потому, что зациклился на тех грубых пальцах, еще будучи шестнадцатилеткой. А сейчас он уже считай выпускник, но поцелуи с девчонками так и не клеятся, даже когда он не видит их намулеванных косметикой лиц. Говорил ли он об этом кому-то? Предпочел такому счастью тишину.       – Так у тебя есть пожелания по поводу гостей? – Джей обходит парту Сонхуна полукругом, наконец устраиваясь на стуле спереди от Пака.       – Оставляю это тебе. – Сонхун обводит друга скучающим взглядом и быстро возвращает свое внимание к параграфу о древнем искусстве.       – Еще немного и мне покажется, что мы собираемся отмечать мой день рождения! – Чонсон обхватывает свои плечи ладонями и передергивается от одного вида его холодного приятеля.       – Все нормально, я тебе доверяю. – Сонхун незаинтересованно перелистывает страницу, тут же охая от неожиданно попавшегося на глаза изображения палеолитической венеры.       – Ого, выглядит соблазнительно. – Джей взбудораженно прихлопывает ладонью по соседней странице чужого учебника и корчит ухмылку.       – Ты выронил какую-то мерзость из своего рта. Подбери пожалуйста.       – Да брось, разве тебя не привлекают прелести женского тела? Сонхун поднимает голову на Чонсона и несколько секунд пристыжает его, глядя как на идиота, и в конце концов Джей сдается, ежится под чужим давлением и отворачивается к своему учебнику, бурча что-то про ледышки и айсберги Северно-Ледовитого океана. Только после этого Сонхун позволяет себе серьезно, не стыдясь собственных мыслей, задуматься над чужими словами. Да что такого в этой чертовой Венере? А в девчонках? Сонхун всегда знал, что девушки бывают разными, одним нравится футбол, другие фанатеют от косметики и миловидных айдолов, третьи души не чают в котятах и собачках, а четвертых тянет блевать от рассказов третьих. И все же ничего привлекательного в их телах Сонхун никогда не находил, и всегда при всеобщем обсуждении чьих-то форм в мужской раздевалке только сухо поддакивал или игнорировал такие разговоры вовсе. Действительно ли его не привлекали «эти» прелести женского тела? Может быть у него в детстве была какая-то травма, воспоминания о которой он подавил, но теперь его воротит от женских грудей? Или может… Нет. Он не мог быть геем. Правда же…? Если так, то почему воспоминания о хриплых вздохах на ухо все еще так будоражат, в то время как ни одна пассия не способна своими поцелуями вызвать в Сонхуне что-то хоть немного напоминающее то чувство. То до мерзости приятное чувство, до сих пор отказывающееся выходить из собственной головы. Так вскоре Сонхун ловит свои подлые мысли за хвост, понимая, что до совершеннолетия у него стоит счетчик по часам, минутам и даже секундам. В голове сопровождаемые красной сиреной горят:

«1 день, 8 часов, 0 минута, 1 секунда…»

Горят, мигают и медленно сводят с ума, потому что Сонхун слишком поздно осознает наличие своей паники, смешанной с убежденной настороженностью и сомнительным трепетом. Когда на счетчике остается около 10 часов, Чонсон предупреждает, что гостей будет немного. Но «немногим» оказывается 26 практически незнакомых имен в присланном сообщением списке, и уже тогда Сонхун понимает, что дабы все это пережить, ему придется знатно наклюкаться еще до их прихода.       – Все нормально?       – Кто все эти люди?       – Твои будущие гости! Скорее всего ты их помнишь на лицо, тем более, что некоторые бывают на наших тусовках весьма…часто. Чонсон разрывает уголок упаковки молока, отвлеченно пихая внутрь трубочку, а Сонхун на свое молоко так и смотрит, не спеша открывать, пока мелкая дрожь пробегает по его телу.       – Значит, есть… ну, скажем так, возможность того, что кто-то из них был на мои шестнадцать?       – Эй, ты так уверен в моей памяти?! Советую поубавить свой пыл!       – Так и думал.       – А что? Ищешь кого? Сонхун щурится от неожиданно заглянувшего в окна их класса солнца и задумчиво мычит.       – Неважно.       – Как знаешь. Волнительный день наступает слишком быстро. Настолько, что Сонхун теряет момент, когда утро предыдущего дня сменяется ночью, полной навязчивых мыслей о прекрасных Венерах и ужасных Давидах, засевших глубоко под коркой мозга.

сообщение от 11:03, «придурок джей»:

«Надеюсь, ты уже встал, потому что мы едем к тебе с тортом, и не очень хочется мазать им по твоему лицу, пока ты спишь.»

Пак разочарованно усмехается и наскоро выпутывает затекшие конечности из своего пухового одеяла, тут же ежась от неприятного холода. Действительно, марать только застеленную чистую постель в его планы не входило, тем более что стиральная машинка для Сонхуна все еще оставалась тем самым инопланетным кораблем, с дверцей которого он играл в детстве. Так сказать, отстал в бытовом развитии… Дальше по плану все шло как обычно: измазанные тортом лица, недовольный бардаком именинник с растрепанными волосами и красными после оттягиваний ушами, собирающий остатки торта Хисын и вешающий по гостиной какую-то нелепую бумажную гирлянду Джей. А еще запах принесенных Сону ароматических свечей с малиной и корицей и расторопно приготовленный обед.       – Я уже от вас устал, а ведь тусовка еще даже не началась… – Сонхун падает лицом на стол, каким-то чудом не попадая в тарелку с недоеденной лапшой, и тихо стонет. Сбоку смеется Сону, поддерживающе похлопывая того по спине и чуть не проглатывая лапшу вместе со своим языком.       – Брось, в твоей жизни нескончаемая вечеринка еще с тех пор, как вы с Джеем подружились. – Хисын хлопает веником по спине Чонсона и пару раз заумно кивает в ответ на его раздраженный взгляд.       – Я предпочитаю этой вечеринке название «цирк». – именинник усмехается и наконец позволяет себе сесть за стол по-человечески, а не макать спутанные волосы в бульон.       – Цирк был после твоего первого поцелуя, а я так, приятное дополнение! – Чонсон вскакивает больно ударяя ложкой по лбу надоедающего своим веником Хисына и деловито складывает руки на груди, потому что если Сонхун не заткнется, то в следующий раз ложка полетит прямо в него. Так что от греха подальше Сонхун под ногами больше не мешается, переодевается в чуть более приличную одежду и растягивается по кожаной обивке дивана.       – Эй, держи. – на живот приземляется разблокированный телефон с открытыми заметками. Над Сонхуном стоит Джей и, кажется, очень старается скрыть свою самодовольную улыбку. А в ответ на вопросительный взгляд друга задирает брови на лоб и ухмыляется. – Список «постоянных» гостей. Может найдешь там, кого ищешь!       – Что за нонеймы все это время ходили на наши тусовки… – Сонхуну даже скроллить список не приходится, потому что имен в нем от силы шесть, и, помимо Ян Чонвона, Пак не вспоминает больше никого. Конечно, совсем не факт, что «он» приходил на те сонхуновы шестнадцать не в первый и последний раз, но крохотная надежда того, что среди этих пяти с половиной людей (вряд ли четырнадцатилетка в лице Чонвона могла так целоваться) окажется «он» была. Она была настолько мала, что, закрывая глаза, Сонхун видел рвущийся канат, держащийся на одной единственной нити, что при малейшем дуновении ветра была готова надломиться пополам и отпустить тяжелый узел вниз. Вниз с обрыва, на котором Сонхуна оставили в полном одиночестве после последних минут нежности и горячих прикосновений. С чужими заметками в руках в хаотичной полудреме проходит еще пару часов, пока приходящие люди рассеиваются по всему дому, по пути заглядывая на кухню и оставляя там пару бутылок выпивки. Кухонный стол ломится от алкоголя и закусок, но в гостиную никто их нести не спешит от слова совсем. Музыка бьет по ушам совсем как тогда, и Сонхуну кажется, что где-то внутри него вновь пробуждается непонятный трепет ожидания. Он ловит себя на четкой мысли, что ждет чего-то неминуемого и уже готовится это «неминуемое» принимать с распростертыми объятиями. И, возможно, он просто сам себя достаточно загнал чувством ностальгии и тоски, так что все это ему лишь казалось и было лишь наваждением его больного мозга. Он оккупирует темное пространство у кухонного стола и выхватывает из большой тарелки несколько чипсин, крепко сжимая их между пальцев, сует себе в рот и морщится от ощущения теперь уже жирных ладоней.       – Извини, не подскажешь, где здесь туалет? Пак крупно вздрагивает, когда его плеча касается чужая рука. Настолько погрузившись в свои мысли, он даже не заметил, как кто-то подобрался к нему серой мышкой сзади, чтобы напугать в самый неожиданный момент. Так или иначе, он послушно оборачивается, пытаясь в полутьме и мигающем розово-синем свете разобрать хотя бы какие-то черты лица собеседника, но особо ничего не разглядев, наклоняется к незнакомцу, будучи совсем не в силах перекрикивать очередную песню из кринжового джеева плейлиста.       – Через гостиную в коридор и справа будет… – Сонхун слишком резко прерывается, нервно сглатывая скопившуюся во рту слюну. В нос ударяет сладкий запах спелых цитрусов, и ему остается лишь потерянно вертеть головой, пытаясь понять, какой идиот мог принести с собой апельсины. Но на столе лишь все те же бутылки и несколько тарелок с рассыпанными чипсами, мозолящими уставшие глаза.       – О, спасибо, буду должен! – Пак следит за тем, как парень заторможенно поворачивается в сторону наполненной людьми гостиной, и сваливает его ступор на растерянность перед слишком шумным помещением.       – Может тебя проводить? Мне, на самом деле, тоже не помешает сполоснуть руки после этих ублюдских чипсов. – Сонхун снова приклоняется ближе к уху парня, по-приятельски похлопывая его по дальнему плечу.       – Ты же Сонхун, да? Сочту за особую гостеприимность! Я Шим Джейк. – даже в такой полутьме Сонхун все-таки ловит на лице названного широкую улыбку.       – Отлично, минус один незнакомец в моем доме. – и сам ни с того, ни с сего начинает глупо улыбаться. Поддерживая за плечо, Сонхун выпроваживает Джейка в не менее темный коридор, заканчивающийся входной дверью с прихожей. Уже так машинально он наощупь находит выключатель для ванной и резво щелкает по нему. По полу расползается блеклая полоска света, пока Пак не хватается за дверь и не озаряет этим светом весь коридор.       – Добро пожаловать в мою ванную. – он довольно улыбается, чуть подталкивая Шима вперед, и сам заходит следом, быстро споласкивая руки под краном. Выключив воду, Пак в повисшей тишине еще раз через зеркало бросает взгляд на юношу, которого теперь, при хорошем освещении видно достаточно хорошо. – Если будет что-то нужно, зови. В ответ Джейк прыскает усмешкой, разворачиваясь вполоборота и кивает, как-то совсем пусто глядя на Сонхуна исподлобья.       – У тебя же… все хорошо? Сонхун мнется.       – В каком смысле? – Джейк недоуменно выгибает чуть просвечивающую из-под упавшей на лоб черной пряди бровь.       – Ну… Знаешь, твой взгляд напоминает мне взгляд самоубийц перед дверью на крышу. – Пак отшучивается, хотя и ловит себя на странной настороженности. Да ну, вряд ли этот милый паренек захочет откинуться в его ванной, да? Этим здесь скорее займется сам Сонхун на утро.       – А какой взгляд у самоубийц? – Джейк хитро улыбается, и его пустые глаза теряются в щелочках сощуренных век. Он отходит назад, наугад нащупывая бортик ванны и осторожно присаживается на него. А у Пака в желудке впервые за последние несколько лет поселяются дикие и безалаберные бабочки с тонко режущими крыльями.       – Пустой такой, безэмоциональный и нечеткий, я думаю? Вообще-то мне никогда не доводилось видеть таких людей в реальности. – Сонхун понимает, что, в общем-то, возвращаться назад в галдящую толпу у него желания никакого не остается, так что он закрывает за собой дверь и довольно усаживается на пол у раковины. Прямо напротив пустых глаз, в которых, кажется, переливаются не диоды от лампочек, а самые настоящие звезды.       – Ладно, раскрою тебе тайну, Шерлок. Мои глаза такие не совсем из-за моего эмоционального состояния. – Джейк хватается ладонями за бортики и чуть наклоняется вперед, ближе к Сонхуну. Озорство все так же искрится от его растянутой по лицу улыбки.       – Тогда почему? Это линзы такие?       – На пожизненный срок. Знаешь, как те белые линзы, в которых ничего не видно. – парень клонит голову вбок, а Сонхун, поддавшись навстречу, вновь всматривается в его стеклянные глаза. – Неприлично так приближаться к людям, ты знаешь?       – Так ты не видишь…       – А ты умнее, чем кажешься! – Джейк резко отклоняется обратно, а Сонхун, не совладав с подступившей паникой, быстро ловит его за запястье, хотя, кажется, падать через бортик ванны Джейк вовсе не планировал. С координацией у него дела обстояли даже лучше, чем у самого Пака.       – Э~эй! – Сонхун смеется и спускает ладонь ближе к пальцам парня, намереваясь осторожно отпустить. Но стоит коснуться чужих костяшек, как внутри что-то разбивается вдребезги, к лицу приливает кровь, и Сонхун сначала даже машинально воротит лицо в сторону, напрочь забывая о «уязвимости» его нового…кажется, нового друга. Он опускает взгляд на чужие длинные пальцы и ведет подушечками по грубоватым фалангам. Видимо, пораженная часть мозга снова перенимает на себя всю общую работу, потому что Пак слишком долго ловит на себе этот приход, боясь выпускать чужую ладонь.       – Эй, Сонхун, давай прекращай это… – Шим выдергивает свои пальцы из под длинной ладони и отворачивает голову, пряча глаза за челкой.       – И-извини! Я просто задумался. – Сонхун смущенно чешет затылок. Они оба замолкают на пару минут, пока Пак не отсаживается обратно к стене у любимой раковины. – Знаешь, на самом деле я волновался, что этот день рождения я проведу в своей спальне.       – Так ты из тех, кто проводит ночь с-       – Нет, подожди! Я не это имел в виду! Просто последняя такая вечеринка закончилась для меня истерикой и потерей первого поцелуя. Я сам не понимаю, ждал я или, наоборот, боялся, что встречу «того» человека здесь снова. – Сонхун откидывается головой назад, макушкой почти соприкасаясь с холодной стеной.       – Все было так плохо?       – …Скорее очень даже хорошо. Но мне было шестнадцать, гормоны и все такое. После этого я не испытывал такие эмоции ни с кем больше.       – Я могу считать это признанием?       – Ты…?       – В отличие от тебя, я помню тех, с кем целовался. – Джейк выдыхает накопившийся в его легких воздух вместе с напряженной усмешкой. Сонхун давится в приступе неизвестно откуда возникшего кашля. В горле, где-то у гортани, так и застревает не вышедший однажды смех.       – Эй? – Джейк наугад вытягивает руку в воздух перед собой, и Сонхун вновь теряется, потому что Шим будто совершенно не в этом мире находится, касается указательным пальцем выросшей между ними двумя стены и пытается добраться до Пака. И тот готов плакать от того, как его самого тянет льнуть к этой руке, приласкаться, подобно дворовому коту и ходить всюду хвостиком.       – Ну? Давай сюда.       – Что?…       – Руку. Ты же рыдать собрался, в прошлый раз это сработало. Сонхун наконец находит в себе силы выдавить смешок, еле подавив в горле этот жуткий ком. Он промаргивается, смахивая влагу с уголков глаз и негромко шмыгает носом. А Джейк все руку не убирает, терпеливо ждет, когда ему ответят тем же, и слабо улыбается. И Сонхун отвечает, подает свою и позволяет чужим пальцам крепко сжать его ладонь в воздухе. На расстоянии вытянутых рук они чувствуют друг друга достаточно для того, чтобы лишние слова были не нужны. Дотягивая свои чувства до идеала, Пак опускает веки, погружая глаза в темноту и позволяет себе выпустить слезы. И от того его разрывает еще больше, потому что копившаяся все три года боль льется наконец наружу, переставая мучать истощенный сосуд души Сонхуна изнутри. Он всхлипывает до боли в сердце громко и свободной ладонью закрывает собственные глаза. Пак слышит копошение рядом: Джейк спускается с бортика ванны на пол и двигается ближе, настолько ближе, что, как только он дотрагивается до руки и отнимает ее от чужого лица, Сонхун чувствует, как сильно вбивается в нос его цитрусовый парфюм. Джейк мажет поцелуями в уголки рта, по щекам и подбородку, а когда доходит до губ, Сонхун воротит голову в сторону, сопротивляясь новому порыву чувств.       – Нет. Джейк, нет… Не надо. – Шим держится за оба запястья Пака так крепко, что у того не то что вырваться, даже прикрыть ими лицо не выходит. И Сонхун просто открывает наполненные слезами глаза и тупит взгляд куда-то совсем вниз.       – Почему…?       – Зачем тебе это нужно? Снова поцелуешь и бросишь? – Пак увиливает от очередного поцелуя куда-то в лоб и с силой врезается в грудь Джейка своей макушкой. А потом говорит настолько прерывисто, что его голос обрывается до шепота. – Заставишь страдать, как тогда? Я не хочу этого снова. Я хочу быть счастлив, а не думать в одиночестве о том, какой я неправильный, о том, что я-       – Гей? Сонхун сглатывает, мотая головой, как будто надеясь протереть в Джейке дырку, показывая свое отрицание.       – Я не гей… Пак слышит, как тяжело вздыхает парень рядом, и чувствует, как отпускает его руки, позволяя им просто обессиленно упасть куда-то на холодную кафельную плитку.       – Ты прав. Послушай. Сонхун, пожалуйста, послушай. – Шим очерчивает ладонями лицо парня, нежно заводя за уши и приподнимая голову рыдающего Пака. – Пусть я не могу сейчас так же четко смотреть в твои глаза, как смотришь ты в мои, но пожалуйста, не держи на меня обиды, Сонхун… Я был трусом. Испугался, что все возненавидят меня. Испугался, что ты все расскажешь, расскажешь, что я педик, который лезет под рубашку каждому доступному парню. Я был слишком напуган, чтобы вернуться сразу. А потом просто… не мог.       – Ты думаешь, что я не был?! Три года прошло. Все эти три года ты же… Ты же, блять, знал обо мне все! Знал мое имя, даже то, где я живу, был знаком с людьми, которые со мной общались… Но ты. Ты ни разу не пытался найти меня. В то время как я продолжал изо дня в день ненавидеть себя и свою- свою слабость, которую проявил лишь с тобой, совершенно незнакомым мне парнем, в свои блядские шестнадцать! – Сонхун с силой бьет по плечу Джейка кулаком, заставляя того напрячься и поморщиться от боли. Шим делает глубокий вдох, и почему-то Сонхуну кажется, что выдавить из себя слова тому становится совсем нелегко. Пак тушуется, виновато хмыкает, царапая свои заусеницы.       – Я вспылил, прости. Хочет сказать что-то еще, но Джейк вдруг подает голос. Произнося то, от чего вдруг хочется выть.       – Я потерял зрение в аварии через два месяца после той вечеринки. Вообще- хах… после этого от отчаяния я так хотел покончить с собой, что родители, испугавшись, увезли меня обратно в Австралию. И не то чтобы я там веселился все эти три года… Знаешь, в психиатрических больницах отвратно кормят. – Джейк усмехается, шмыгая носом, а Сонхун тут же поднимает на него свои растертые до красноты глаза и с удивлением сталкивается с зажмуренными до маленьких морщинок веками.       – Я знаю, как тяжело принять свою ориентацию. Не понаслышке знаю. Но когда тебе внушают желание цепляться за любой счастливый момент в своей жизни, ты цепляешься. И я зацепился именно за воспоминание о том чертовом зеркале, об осколки которого ты порезал свои ступни, зацепился за твои всхлипы, за вкус соленых слез и зацелованных губ. Сонхун быстро проводит по щеке Джейка, пальцем ловя скатывающуюся слезу. Но за первой слезой катится еще одна, и еще, пока они все не превращаются в несколько влажных дорожек, которые Сонхун пытается стереть с таким же усердием, как что-то совершенно чуждое. Тогда он еще ловит себя на едкой мысли о том, что не хочет видеть это лицо таким несчастным, но сейчас оно такое липкое и соленое по их общей вине.       – Я так сильно хочу тебя избить до полусмерти. И я сделаю это, если ты снова попробуешь поцеловать меня, Джейк.       – А я хочу сказать, С Днем Рождения. – Шим зарывается пальцами в волосы парня, ногтями царапая чувствительную кожу затылка, и прижимается к чужим губам, раскрывающимся в ответ с таким напором, что Джейка валит на пол от бессилия. Сонхун кусает его губы до боли, до выступающей через багровые ранки крови, не давая провалиться в утопию и потерять эту реальность. Потому что самого Сонхуна в сознании держат только приглушенные стоны и слишком тяжелые вздохи в самые губы, своей чувствительностью доводящие до горячки.