там, где кончается южный ветер.
1 февраля 2022 г., 01:46
lana del rey – ultraviolence.
Прижимая пальцы к холодному белому снегу на каемке забора, он с каждой секундой все больше и больше терроризирует желание упасть прямо на поляну за спиной, с головой затонув во льду, пока тот будет таять с характерным паркóм от жжения тяжелого тела на нем. Он намеренно долго держит пальцы в снегу, а затем чересчур резко вытаскивает, с любопытством рассматривая покрасневшие исцарапанные костяшки. Фаланги жжет покрепче спирта, залпом залитого в горло, настолько, что для сравнения он не прочь привести план в исполнение и отыскать в укромном ящичке на кухне бутылёк с медицинским спиртом, без этикетки и рецепта, лишь с коряво написанной поверх черным маркером формулой, которую, человеку недалекому, будто бы перепутать с формулой воды на раз-два. Он шипит от того, как вместе с пальцами жжется сердце в разгоряченной груди, и теперь надеется лишь на то, что кто-то придет и безжалостно расправится с его похолодевшим телом. Ведь в его голове живет не то, что должно там жить, в его голове живет взор обсидиановых глаз и вдохи с приоткрытых горячих губ. В его голове живет совсем нежеланный жилец.***
Сонхун прислоняется щекой к холодному зеркалу и жмурит глаза до белесых искр на ночном полотне. Он пытается выдохнуть, но дышать свободно не получается, потому что грудь все еще содрогают гнусные судороги, оставшиеся обиходом в горле после сдержанных всхлипов. Сонхун не видит, но чувствует свои влажные и слипшиеся между собой ресницы на покрасневших щеках, чувствует влагу в уголках губ, которая еще немного и неприятно присохнет к коже, стягивая ее в розовых пятнах. Он истерично дергается назад, но ватные ноги подводят, сгибаются и тащат вниз. Заставляют опуститься на холодную плитку вместе со своей чертовой гордостью и попытаться проглотить застрявший в горле ком. Завтра все, наверняка, будет хорошо. Завтра он проснется к обеду, сонно разлепит глаза и еле соберет все свои разваливающиеся кости воедино. А потом Ники и Чонсон потащат его в какой-нибудь ресторанчик или караоке, где они будут пить ледяные лимонады, жаловаться на скуку и долго-долго хохотать под недовольные взгляды прохожих. Завтра будет завтра. Завтра начнется, когда закончится сегодня. Но это противное сегодня тянется так неумолимо долго, как будто не закончится никогда. И Сонхун понимает, что он всего-навсего застрял в этом бесконечном сегодня, полном боли и отчаяния. Потому что стоило только месяцу скрыться за тучами, а небу осветиться серой угрюмостью, как Сонхун снова остался один. Наедине с самим собой и внутренним месивом из разлетевшихся осколков души, разбитой колким упрямством. И думать дальше не было сил, потому что думать нужно было несколько часов назад. Не дать случиться тому, о чем приходиться жалеть сейчас, не подпускать, не отталкивать, не прятаться, а потом упускать момент, когда ключ в замочной скважине, провернувшись с глухим скрежетом, выпустил из-за двери все скомканные чувства. Но жизни и судьбе, верит кто в нее или нет, неважно, насколько ты сломлен, она будет ломать тебя собственными руками до последнего. Крошить ослабшие кости, молоть из них муку, которую в будущем, если повезет, разовьет где-нибудь над берегом неизвестной реки, и это станет тем единственным, что останется от тебя в этом затухающем мире. Потому что в нужный момент ты был слишком труслив, чтобы показать свою обнаженную натуру из-за темного угла. И закон человека таков, что поступив так один раз, он берет это за образец, и подобным же образом ведет себя на протяжении всей жизни, проще говоря, это называют «наступать на одни и те же грабли». И Сонхун, к несчастью своему, точно такой же человек, слабый и потухший, привыкший действовать так, чтобы меньше нагружать свою нервную и вечно беспокойную голову, разучившийся шутить не к месту и целоваться со всеми подряд. Научившийся цепляться за прошлое и упрямо не отпускать его до первого сложного момента. Поэтому когда Чонсон и Ники все же зовут его в затертый до дыр вниманием ресторанчик недалеко от их школы, Сонхун не долго думая соглашается, почти на автомате. Потому что вместе с Чонсоном точно придет хен, а Ники притащит именуемых в их компании детсадовцев. И в этой комфортной толпе Сонхун сможет растворить себя лихорадочного, себя до смятения беспокойного, забыть про запертую душу, пусть и всего лишь на пару часов, но выпустить ее наружу. Вот только привычные ожидания переворачиваются с ног на голову вместе с зудящим желудком, когда за Джеем и хеном увязывается невысокий силуэт, до боли знакомый и до трепета в груди взъерошенный. И в этот момент нос сам непреднамеренно начинает чесаться где-то в пазухах, предвкушая сладкий запах только что покромсанных цитрусов. А в горло так и не лезет ни ложки принесенного риса. – Эй, не может быть! Вы уже заказали себе еду? Без нас? – Джей расстроенно плюхается на скамью рядом с Сонхуном, так приветливо хлопая того по спине, что от такого дружелюбия Пак почти давится своей газировкой. Чонсон в ответ только посмеивается и вскакивает с места, чуть ли не опрокидывая стоящие на столе тарелки, явно намереваясь что-то громко огласить. – Ребят, вы помните Джейка? Мы все вместе выпивали под утро. – но к несчастью Джея, Хисын открывает рот раньше, пусть и под удушливый взгляд парня, что от злости цепляется пальцами за края столешницы и чуть ли не скребет по ней крепкими ногтями. И Сонхуну кажется, что уже хоть кто-то должен предупредить Джея о том, как опасно бывает кидать подобные вызовы старшему. Но хен лишь тянет чуть улыбнувшегося Джейка за руку, сохраняя в глазах невозмутимое спокойствие, и садит рядом с собой, а Сонхуну вдруг становится не до капризов его друга, потому что дыхание спирает, от того, кто оказывается прямо напротив него, так рядом; кого обводить взглядом по каждому контуру его тела становится страшно при первой же попытке. И впервые в жизни, Сонхун все еще не проваливается под землю только благодаря тому слабому осознанию, что, может быть, Джейк вообще и не знает, что тот, с кем он целовался день назад, сидит прямо перед его носом. И что он вообще здесь присутствует. Как минимум, Сонхун надеется. Сцепляет ладони под столом и одними губами проговаривает первую пришедшую на ум молитву, до этого использованную разве что во время выпускных экзаменов из средней школы. Тем более, что случай предоставляется более, чем удобный. И в общем-то, вечер идет неплохо. Если не считать того, что Сонхун все это время почти не дышит, и только случайные удары джеева локтя не позволяют ему задохнуться. Потому что у Джея рука тяжелая, а движения экспрессивные настолько, что край локтя, проехавшись по ребрам, выбивает из легких весь накопленный там воздух. И его приходится раз за разом вбирать в грудную клетку заново, втягивать в себя душащий кислород, охватывающий и сжимающий горло изнутри, оставляющий на языке горькое грейпфрутовое послевкусие. – Ты сегодня какой-то молчаливый, хен. – Сонхун вздрагивает. Его плеча касается ладонь Ники, а вокруг как-то неожиданно становится слишком тихо. Пак нервно сглатывает, потому что видит, что даже никогда не умолкающий Сону затыкается и выдергивает Сонхуна своим пристальным взглядом из всеобщей атмосферы расслабленности. Смотреть левее Пак просто-напросто боится, потому что намеренно избегал этого места весь вечер, одергивал себя всякий раз, когда глаза сами тянулись к смоляной макушке. – В чем дело? – владелец тех самых пугающих контуров, темных бездонных глаз, а еще такой потрясающе очаровательной улыбки, щурится, потому что очередную историю Сону он, кажется, так и не дослушал, обращает свое внимание к окружающей тишине и как-то совсем интуитивно поворачивает голову к Сонхуну. А тот впервые начинает всерьез сомневаться в честности Джейка. Потому что не может совсем незрячий человек так отчаянно прожигать в нем дыру, так выразительно стрелять в него своими омутами и быть совершенно безнаказанным за это нелепое убийство. Но Сону первым не выдерживает молчания, и за эту его неусидчивую натуру Пак наконец-то искренне благодарен. Потому что с собой Ким утягивает еще и главную проблему этого вечера, а может и этой жизни в целом, обратно в свой безудержный треп, не давая тому ни малейшего шанса отвлечься на что-то еще. Джей слабо пинает чужую ногу под столом. – Эй, Сонхун? Правда, что с тобой сегодня? – Сонхун кидает совсем недружелюбный взор на парня и глазами просит того поскорее заткнуться, но, видимо, Чонсону поделом. – Обижен, что Сону нашел себе нового собеседника? Не волнуйся, Джейку скоро надоест, и никто не отберет твое звание «лучшего» хена! Сонхун на это лишь тихо клацает языком и отворачивается от друга, предпочитая хотя бы попробовать краем уха вникнуть в беседу Хисына и Ники, и хотя в уши опьяняюще рвется совсем не желанный хрипловатый смех, он все же улавливает отрывки фраз. – У Джейк-хена есть собака, золотистый ретривер. Кажется, ее зовут Лейла. – Ники задумчиво тянет слова по воздуху, аккуратно размазывая их на внимании Хисына. Тот понятливо качает головой, как бы прикидывая в голове образ чужой собаки. – Она поводырь? – старший тактично приклоняется чуть ближе к японцу, и снижает голос еще на полтона, отчего Сонхуну становится в два раза сложнее подслушивать их дальше. Единственное, что он улавливает - то, как Нишимура кивает и так же тихо продолжает шептаться с Хисыном. А Сонхуну не остается ничего, кроме как, залпом влить в себя оставшийся лимонад, зубами гулко столкнувшись с еще нерастаявшими льдинками, и незаметно подняться из-за стола. Вот только прежде чем ему удается благополучно сбежать на отрезвляющий холод, тяжелые пальцы обвивают его запястье, а прикосновения холодных колец заставляют повторно взрогнуть. – Ты куда? – Чонсон хмурится, исподлобья смотря на друга и, заметив его растерянный вид, ослабляет хватку. – Мне нужно подышать. Друг с нескрываемым любопытством осматривает лицо Сонхуна, пытаясь найти в нем хоть какие-то признаки…чего-то. – В лимонад, что, подмешали водку? Почему ты такой раскрасневшийся? – Здесь просто душно, я в порядке. – Сонхун старается говорить как можно тише, как будто бы еще есть толика надежды не выдать себя поголовно. Джей, оценивая обстановку, согласно кивает и отпускает приятеля восвояси, напряженным взглядом провожая его до самого выхода. Стоит двери глухо хлопнуть за спиной, как холодный декабрьский воздух тут же заполняет грудь, вытесняя собой подоспевшую горячку. Голова заходится в легком головокружении, но почему-то это только больше помогает прийти в себя. Сонхун нервно трет глаза, растирая еще теплую кожу до изнеможения. Он опускается на корточки у зашарпанной стены и прячет лицо в ладонях, пока ветер бесстыдно проникает под полы его куртки и тормошит выглядывающую футболку. Оно и к лучшему, чем больше Сонхун думает о том, как бы не замерзнуть до смерти от нещадных порывов зимней стужи, тем меньше он зацикливается на более волнующих его вещах. Тем меньше он задыхается в парах собственных страхов. – Долго еще будешь играть в прятки прямо у меня под носом? Как гром среди ясного неба, над головой раздается голос, заставляющий откинуть все остальные мысли куда-то в почтовый ящик и отправить в далекое путешествие по недрам безрассудства. Заставляющий в панике замереть, как пойманная жертва, наперед притворившаяся мертвой. Все-таки он знал. Как? Когда именно Сонхун себя выдал? Знал ли Джейк с самого начала, но все это время оставался настолько безмятежным в компании его друзей? Или услышал, когда тот уходил? Когда… – Сонхун… Пака передергивает. Он понимает, что молчать дальше бесполезно и бессмысленно, Джейк уже тут, уже знает и оставлять это просто так явно не собирается. А у Сонхуна правильного ответа не находится, пусть он и не пытается его искать, ведь искать больше негде, любые признаки чистого разума покинули его, стоило Шиму заявиться из-за спин друзей. Он только и может, что выдавить из себя тихую фразу, будто бы брошенную в никуда. – Что ты имеешь в виду? – Твое представление. – он слышит, как раздраженно вздыхает Джейк и как мнется его куртка, пока тот враждебно складывает руки на груди. – Ты ведь специально пытаешься избежать контакта со мной. – И как видишь, не особо удачно. Шим не отвечает сразу. Позволяет Сонхуну в последний раз почувствовать себя в шлюпке среди спасённых с тонущего корабля, однако тут же ломает все его хлипкие надежды и возвращает на шатающуюся палубу, перекатывающуюся с бока на бок и бросающую их обоих в ледяной океан. – Ты не хочешь что-то обсудить? Сонхуна душит. Душит в этих волнах, где он чувствует себя совсем не умеющим плавать ребенком. – Нет…? – Это твои сомнения или ты задаешь мне вопрос? – по изменению тона его голоса, Пак понимает, что Джейк опускается совсем рядом. – Разве это не одно и то же… Чужая ладонь вместе с неизвестным доселе электрическим разрядом скользит вдоль открытой шеи, оставляя на ней мягкие морозные прикосновения. Руки Джейка контрастные, они никогда не бывают одной температуры, потому что тот и сам по себе человек крайностей, до отчаяния холодный в пространстве, забитом снегом и пугающим ветром, и до сумасшествия горячий там, где их никто не найдет. Так или иначе, сейчас его пальцы путаются в волосах отросшего затылка, успокаивающе поглаживая совсем остывшую кожу. – Если я расценю это как вопрос, то и отвечать на него буду сам. Но я все еще терпеливо жду, когда ты ответишь первым. Сонхун тает, его прошибает жар и гулкая чувственность, разогревающаяся где-то под тонким слоем заледеневшего разума, заполняет грудь. – А что бы ты ответил…? – Что я совершенно не понимаю тебя. – в его голосе начинают проскальзывать капли нервозности, но рука все так же мягко очерчивает затылок Сонхуна, не давая тому потерять с ним связь, как будто намеренно удерживая на плаву в последние секунды жизни. – Что ты всякий раз льнешь ко мне первым, а потом нещадно отталкиваешь. Это больно, Сонхун. Это больнее, чем ты можешь себе представить. Хоть я и не вижу… твоих намерений, не могу объяснить их логически, я чувствую, что ты просто чего-то боишься. Только до сих пор не могу понять, меня или самого себя? Сонхун и сам, честно говоря, не знает. Он привык душить собственные желания, обозвав их жалкими монстрами и заставив тех томиться в темнице собственной души, пока они от того лишь больше подпитывались его скрытой жаждой. И, кажется, Джейку даже не нужно было видеть этот жалкий вид Сонхуна, его просящий взгляд, но отторгающий разум, Джейк, подобно самому настоящему хищнику, в первую очередь увязывался за запахом, пронюхивая чужие эмоции до самого их оголенного скелета. Не видя, он всегда находил его своими руками, всегда как будто бы попадал именно туда, куда попасть было нужно. Будь то подрагивающий затылок или чужие… губы. – Скажешь что-нибудь? Кажется, теперь мы будем- Джейк осекается. – Ты… теперь ты будешь видеть меня довольно часто. Так скажи, нужно ли нам оборвать это все на корню прямо сейчас и начать по-другому? Сонхун боится, до чертиков боится. Боится, словно загнанная в угол, а оттого и одичавшая божья тварь. Вот только глаза сами тянутся к юноше, цепляются за его растерянную физиономию и наконец позволяют себе впервые за весь шумный вечер совершенно нагло рассмотреть чужое лицо, не стесняясь собственных румяных щек и разгорающегося внутри пожара. – Забавно… – уголки губ Джейка слегка дергаются вверх, и Сонхун не верит самому себе, потому что с каждой минутой становится все жаднее. – Ты так и не ответил, но я точно уверен, что чувствую, как ты смотришь на меня. Джейк ведет чуть раскосыми глазами по воображаемой только ему самому траектории, как будто пытаясь представить перед собой такого Сонхуна. – Я не уверен… разве сможем мы теперь вернуться к началу? Сонхун выдыхает воздух в сложенные перед собой лодочкой ладони и морщится. Как можно вернуться к тому, чего нет. Ситуация между ними похожа лишь на лютый сюр, на дешевую новеллу, где их чувства начались сразу с середины, пропуская любые прочие прологи. Но раз так, то почему от одной мысли, что это прекратится, к горлу подступает тошнота, а колени трясутся в онемении. – Я… готов это сделать. Я знаю, как все это абсурдно, и мы можем хотя бы попытаться это исправить. Если ты так хочешь, то можешь даже признать все случившееся ошибкой, ведь людям свойственно наступать на одни и те же грабли. Сонхун кивает про себя, а Джейк, расценив его молчание как согласие только поджимает губы в тонкую и уперто ровную линию, клеймом не сходящую с прекрасного лица, и с разочарованным на выдохе «хорошо» поднимается на ноги. Затылок вдруг немеет и покрывается коркой свежего инея от теперь уже отсутствия успокаивающих касаний. Так действительно будет лучше, они начали не с того, совершили ошибку, потопив корабль, спасаться с которого теперь каждому придется самостоятельно, чтобы однажды, если повезет, вновь встретиться в узеньком коридоре у пассажирских кают. – Это все? – Сонхун тянет осторожно, повторно ощупывая между ними почву. Джейк тушуется, издает удивленный вздох и молчит. А Пак поднимает на него совершенно расфокусированный и потерянный взгляд. – Теперь между нами…все? – А разве между нами было что-то? Что-то, кроме безрассудства и голодных желаний? – Шим пинает воздух под ногой, попадая по случайному камню, тот летит куда-то далеко в траву бульварного газона, а Сонхун все взгляд с этого несчастного камня не отводит. – Я тоже думаю, что нет, Сонхун. Пак прикусывает губу, пытаясь сдержать совсем ненужные сейчас слова, но они, подобно своевольным птицам вырываются из его рта прежде, чем тот успевает подумать дважды. – Скажи, для тебя это тоже было только ошибкой? Сонхун видит, как плечи Джейка падают вниз, как опускается его шея под тяжестью собственных решений, но все равно стоит на своем, не забирая слов назад. Потому что терять то, чего не было, не так больно. – У меня нет ответа для тебя. Шим касается ладонью дверцы шумящего изнутри заведения и в последней попытке поворачивает голову к Сонхуну, но недоворачивает, вовремя прикрывает веки и толкает дверь вперед, исчезая вместе с нарастающим шумом и мутными сомнениями. Теперь уже Сонхун, совсем не спеша, поднимается со своего места и шагает к заросшему уродливому газону, выискивая в нем тот самый камень. Очерчивает грубый рельеф пальцами и понимает, что чувствовать под покровом несчастного месяца становится их негласной традицией.
