под трель звуков скрипящих дверей.
13 февраля 2022 г., 20:37
(Без предисловий)
***
the neighbourhood – the beach.
Вечер не клеится. По большой комнате раздается размеренное жужжание старой приставки, иногда прерываемое помехами лагающего экрана или шуршанием одежды со стороны. Внутри свежо благодаря распахнутому окну, но в то же время совершенно нечем дышать из-за обилия повисшего под потолком настроения общей нервозности. Хисын недовольно хмурит брови, стягивая кожу на переносице в играющие морщинки, и растерянно оглядывает комнату. Такой же поникший Чонвон уже несколько минут молча пилит старенький ламинат, явно пребывая внутри самого себя. Чуть поодаль, ближе к окну, у подножья кровати Ники все еще сжимает в руках потертый джойстик, но возобновлять игру не спешит, какими-то только ему известными методами отслеживая перемены в царящей вокруг атмосфере. На его коленях, спрятав взъерошенную голову в светлый капюшон розового худи, ворочается Сону, редко моргая и слабо сопя забитым носом. Раздается скрип. Приоткрытая в комнату дверь ходит туда-сюда под образовавшимся сквозняком и скрипит давно заржавевшими петлями. Хисын вздыхает. Как они вообще пришли к такой ситуации, почему на душу с увешанным на ней камнем повесили еще пару булыжников, а не сняли их совсем, как то изначально и планировалось. Почему эти камни так тянули ко дну, но внутренний голос все еще держал его, приговаривая что-то об ответсвенности и старшинстве. Будь на то воля Хисына, он бы родился на пару лет позже, чтобы не носить на себе это бремя самого старшего из друзей, самого рассудительного и самого…самого. Сону кривит рот и тут же расстроенно хмыкает, вытягивая руку вперед и начиная вычерчивать на полу какие-то незамысловатые узоры пальцем. – Сначала Сонхуни-хен, теперь Джей-хен… – Хен. – Ники опускает на его голову ладонь и укоризненно мечется взглядом по покрытой макушке. – Что? Я что, неправду сказал? Сонхуни-хен так резко пропал, а мы все это время сидели, сложа руки. – Сону кутается глубже в ворот толстовки и подгибает под себя коленки, скукоживаясь на прохладном полу. – Нельзя обвинять Джей-хена, он хотел как лучше. Он лучше всех нас знает Сонхуна… – Чонвон наконец выходит из своеобразного транса, но все еще не отнимает глаз от пола, часто моргая ресницами, как моргают те, кто вот-вот расплачется. Однако Хисын подмечает, что его голос держится ровно, даже не подрагивает. И думает. Чонвон должен быть старшим. Определенно это должен быть Чонвон. – Все могут ошибаться… – Сону все еще продолжает бурчать, сопровождаемый пусть и мнимой, но защитой Нишимуры. – Сону-хен, ты не- – Вот именно. Все могут ошибаться, и нельзя винить их за это, Сону... – Хисын поражается тому, как неуверенно звучат его собственные слова, как будто свое утверждение он не высказывает, а лишь смакует на языке, так и не выпуская изо рта. – Хен, но это ведь ты обвинил Джея первым! – Ким подскакивает, стукаясь головой о подбородок Рики, и сводит брови домиком, своими лисьими глазами выражая все нескрываемое недовольство. – Сону-хен, не надо. – японец укладывает широкие ладони на плечи оживившегося юноши и прижимает его к себе, останавливая подступающую истерику Кима мягкими поглаживаниями. – Рики прав. Не нужно ссориться еще больше, у нас не самое лучшее положение для таких межличностных разборок. – Чонвон натягивает рукава рубашки до самых ногтей и прикусывает губу. А Хисын смотрит на него так завороженно, потому что восхищается его разуму не по годам. От телевизора снова раздается неприятный лязг, и Ники наконец убирает джойстик подальше от себя, концентрируя внимание на центре комнаты, а длинными руками только крепче обнимает за плечи хмурого, как октябрьская туча, Сону. – Что будем делать? – Думаю, нужно поговорить с Джей-хеном, пока он не скурил всю пачку своего мерзкого «бонда». Я могу- Чонвон останавливается под кашель подавившегося Хисына и поднимает уже совершенно собранный взгляд на него, чуть выгибая брови в удивлении. – Давайте я… я поговорю с Чонсоном сейчас. – Ли поднимается на ноги, вытягивая затекшие колени. Чонвон все еще смотрит на него немного настороженно и ловит ртом мух, пока все-таки не произносит: – Хен, у тебя кровь. – он сопутствующе касается подушечками пальцев своей нижней губы, указывая на место; и только тогда Хисын начинает чувствовать влажную струйку на своем подбородке. Неужели он так разволновался, что искусал свои губы до крови в этом затяжном молчании? – А… – он вытирает кровь пальцами, напоследок осматривая оставшиеся на коже следы размазанных багровых эритроцитов. – Пустяки. Я пойду, хорошо? Чонвон осторожно кивает, хотя по выражению его лица заметно, что тот пребывает в неких предостережениях по поводу предложенного плана. Хисын же смотрит на Нишимуру и Сону. Те растерянно прячут взгляд в полу, как до этого делал Чонвон, и молчат в тряпочку. Кивнув самому себе, Ли толкает скрипящую дверь и выходит в коридор, напоследок слыша тихие недовольства Сону. – Разве это справедливо, что только ему можно называть Джей-хена корейским именем? От этого фаворитизма и начинаются все конфликты. – Сону-хен, помолчи. Чонвон. Хисын сдерживает усмешку, утягивая ручку двери за собой, и шагает в сторону зала, уже чувствуя, как тепло душного коридора накрывает его тело. Джей курит на балконе. Об этом говорит не только вздернутая занавеска, защемленная балконной дверью, но и выделяющийся на черном фоне ночного города светлый силуэт Пака. Сам не зная почему, Хисын тактично постукивает по стеклу кулаком, прежде чем открывает дверь. – Чонсон, я зайду? Пак молчит недолго, и только когда Ли закрывает за собой хлипкую дверцу, усмехается. – Тогда уж выйдешь. На улице стоим как-никак. В нос ударяет запах табака. «И правда мерзкий» – думает Хисын и морщится. А Чонсон, прослеживая выражение на его лице, вздыхает и тушит сигарету о холодные перила. Кладет окурок в импровизированную пепельницу, сделанную из расколотой тарелки, и встряхивает пропахшие никотином руки. – Думаешь, я правда сильно проебался с этим? – С тем, что решил пустить все на самотек? – Джей в ответ хмыкает, заглушая голос в вороте своей белой кофты. Хисын качает головой, оглядывая спящий город перед собой. – Никто не знает и не может знать правильных решений, Чонсон. Ты поступил так, как тебе велел разум, ты не сделал ничего неправильного. Хисын шмыгает носом, пока порывистый ветер еще не настиг лица. – Все думаю. Что было бы, поступи я по-другому? – Какой у тебя был выбор? Ворваться к нему в дом и требовать объяснений? Ты же знаешь, Сонхун не из тех, кто выложит все сразу. Наверняка, он и до сих пор не может правильно окрестить свои мысли, о чем бы он там ни думал. – Наверное. – Чонсон скидывает со своих плеч тяжелый плед из верблюжьей шерсти, цепляет пальцами края и резво накидывает его на Хисына, ловя на себе недоуменный взгляд. – Тебе еще жить и жить, хен. А то помрешь и от стресса и от холода. Пак корчит улыбку, но она выходит какой-то совсем дурацкой, хоть толика искренности в ней и проскакивает. Ли тупит взгляд, начиная немного сомневаться в способности своего языка правильно подбирать слова. – Извини, что я сказал это так тогда. Я был на эмоциях и не знал, что говорю. Ты правда не виноват, это мы сидели, сложа руки. Ты единственный, кто действительно пытался найти решение. – Все в порядке, Хисын. – Хисын-хен. – Как скажешь, дедуля. – из-под верхней губы Джея показывается ряд ровных зубов, а уголки изгибаются в тени еще одной дурацкой улыбки. Хисын отворачивается, поддерживая на себе дрогнувший плед. Ночь наполняется тишиной. Уже не такой давящей, какая была внутри, в комнате. Тишиной поистине спокойной и умиротворенной. Вдалеке в окнах высоток один за другим гаснут желтые огни, где-то они, наоборот, не прекращая мигают в стиле мечты эпилептика, а где-то давно оповещают о поселившейся внутри квартир темноты. Хисын облокачивается на перила, заглядывая вдаль, и с жадностью втягивает в себя веющий подходящим январем воздух. Мысли снова закручиваются металлическим венчиком, поэтому он спешит поскорее выкинуть их из себя. – Чонсон-а, можно спросить? Джей негромко угукает, но из-за продолжительного молчания старшего, видимо, решает повторить чуть громче. – Спрашивай. Выходит немного хрипло, но Хисын уже привык слышать такого Чонсона по утрам. – Почему ты привел в нашу компанию Джеюна? У тебя ведь и без нас много друзей на стороне, но именно Джеюна ты решил присоединить к нам. – Хисын без любой тени издевки или недовольства хмыкает и задумчиво оглядывается на Пака. Лицо того почему-то становится до смешного нервным, он опускает взгляд под себя и кусает щеку изнутри, поджав рот. – У тебя кинки на корейские имена, хен? – Чонсон пытается отшутиться, искривив губы в усмешке, но получается плохо. – Ответишь? – Хаа… Джейк… для меня он ближе, чем просто «друг со стороны», хен. Мы общались с ним и до аварии, я постоянно водил его на наши тусовки, в том числе и к Сонхуну… Джей прерывается, задумываясь о чем-то своем и с силой прикусывая губу. Хисын почему-то думает, как бы тот тоже не докусал ее до крови. – После аварии его лечили здесь, в Сеуле, но реабилитироваться Джейка забрали в Брисбен. Тогда я активно переписывался с его мамой и узнавал о состоянии. Примерно спустя месяц, она сказала, что он попытался покончить с собой, и его пришлось положить на диспансеризацию. – В психушку…? – Ёе самую. – Чонсон сглатывает, воротя голову. Но Хисын все равно улавливает активные движения его подрагивающих ресниц. Лезть не спешит, знает, что Джей такого не одобрит, так что просто молчит, давая времени ровно столько, сколько нужно. – Я хотел писать ему письма, потому что мобильники в том учреждении были под запретом, но не знал как; азбуку Морзе я еще не выучил, а просить его маму переводить… было совсем не то, чего я хотел. Прошел почти год, когда он написал мне в мессенджере, говоря о том, как благодарен за мою поддержку, пусть и через маму. – Сам…написал? – Хисын уставляется на Джея, как на умалишенного, и тут же слышит в его голосе проскочившую задоринку. – Ага, представляешь, оказывается, слепые тоже могут пользоваться телефонами. Гораздо муторнее и, кажется, приходится носить с собой наушники, чтобы озвучка не мешала окружающим, но это вполне возможно. – Вот как… Нужно будет добавить его в наш чат тогда. – Правда какой смысл, если от этого чата все равно толку нет… – Джей выныривает из ворота своей кофты и машинально тянется рукой к пачке. Вдруг останавливает себя, замирая, и смотрит на Хисына. Тот, смекнув, только кивает и делает шаг от перил к стене, чтобы дым не летел прямо на него. – Давно он вернулся в Корею? – Неа, совсем недавно. В конце ноября, кажется. Он очень просил меня провести его на какую-нибудь тусовку, говорил, что хотел встретиться с… говорил, что хотел кое-кого найти. – Джей стискивает в зубах сигарету и уже привычными движениями поджигает ее у края, кидая зажигалку обратно в карман. – Нашел? Густой дым с никотиновой вонью выходит из его рта. – Думаю, это был Сонхун. – Сонхун…? Почему Сонхун? – Не знаю. Он ведь был на шестнадцатилетии Сонхуна. Наверное, они там и пересеклись. Хисын кивает и опускает глаза под ноги, рассматривая носки своих нелепых тапок. Значит Сонхун и Джеюн были знакомы? Но почему на их общей встрече Сонхун вел себя так отстраненно, совсем не разговаривал и быстро сбежал куда-то на улицу. Если так думать, Джеюн ведь тоже поднялся из-за стола спустя пару минут, но Ли был уверен, что он скрылся за поворотом к уборным. В голове замыленными и совсем затертыми воспоминаниями начинают проскакивать короткие отрывки картин. Сначала Джей, затем немного смущенный Джеюн за его спиной, сжавшийся возле Чонсона Сонхун… Сонхун? Да, Сонхун. Шестнадцатилетний Сонхун, прячущий рваные всхлипы в покрывале и разбросанные по комнате осколки разбитого зеркала. Это чертово зеркало. Почему оно так привлекло его внимание тогда, ведь из-за него он точно что-то упустил. Удар чужого плеча и исчезающую в коридоре тень. А может ли быть такое, что проскочившей мимо него тенью был… Джеюн? – Хен? Слабый удар кулака прилетает Хисыну в предплечье. – А? – О чем так задумался? Пошли внутрь, холодно. Действительно. Холодно.***
billie eilish – hostage.
Из-за не задернутого шторами окна в гостиную просачивается мягкий лунный свет, своей бледной желтизной подсвечивающий светлый паркет под раскинутым паласом. Прямоугольная полоса, слабо освещая на своем пути журнальный столик и небрежно оставленные на нем чашки с остывшим чаем, еле дотягивается до подножья дивана, чуть задевая край измятого бежевого пледа с бахромой по двум краям. Сознание пробуждается от нахлынувшего на тело жара, когда серп луны цепляет неприкрытые пятки; он начинает с них, а затем обволакивает и все тело целиком, пытаясь утащить в гущу сладких сновидений. Но прохлада чужой ладони на оголенной талии, разражающаяся табунами мурашек повсюду, и мягкие касания ледяных пальцев, совсем невесомо водящими по неприкрытой коже, ощущаются особенно остро в фантомной дреме, или скорее ее жалких намеках. Они выбивают из привычного ритма и так спасают от жара, что хочется поддаться им целиком и полностью. От того желудок и все внутренности вместе с ним подскакивают к клетке груди, будто бы намереваясь спрятаться за прочными штыками ребер и вытеснить чувственное сердце на место еще слабо вырабатывающего серое вещество мозга. Наполняя дыхание чем-то другим, чем-то пряно-терпким, он запрещает себе дышать до тех самых пор, пока касание не исчезает, оставляя на своем месте только внезапную слабость и лихорадочно ломящие изнутри кости. От этого фриссон, будто бы заходясь в истерическом баловстве, лишь сильнее будоражит его, пробегаясь на этот раз по выпирающим косточкам позвоночника и замирая где-то на уровне шеи. Замершая идиллия этой немой сцены прерывается неуверенным шуршанием складок ткани и несвойственно прогнувшимся позади диваном. Холод медленно настигает неприкрытую спину, привычным инеем растекаясь по каждому вставшему на теле волоску. Сонхун уже не лежит так смирно, теперь он впивается взглядом в спинку дивана и боится сомкнуть иссохшие глаза даже на секунду, боится снова заснуть и упустить…его. А следующие секунды, бредущие тающим ручьем, кажутся сущим кошмаром, ужасной галлюцинацией, наводящей ничего, кроме изъедающей тревоги. Но он слышит совсем тихий шепот, напоминающий скорее непроизвольные движение губ в попытке издать хоть какие-то звуки, и едва различает в этих звуках нечто, похожее на цифры. Они, словно, тягучий и совсем не желательный отсчет пробивают каждый миллиметр тела длинным ржавыми гвоздями, и чем больше становится их значение, тем дальше слышится шепот, тем больше теряется мнительное соприкосновение чужих ступней о половицы. А голову вдруг будто окунают в таз с холодной водой. Уши закладывает от подходящей к гландам паники, а дышать становится совсем уж трудно. Он никак не может шевелиться, как будто кто-то, набросившись на него сверху, пригвождает ослабшее тело к поверхности по всему периметру. Как будто кто-то в его сознании притворяется видением сонного паралича, стирающим границы между сном и реальностью. А на затылке все еще призрачной вуалью, фатой мертвой невесты, мерещатся следы прошедших ласк. Он считает в уме. Так зацикливается на цифрах, что насчитывает примерно пятьсот или около того - помнит, что на четыреста девяноста шести сбивается и начинает считать заново, крепко сжимая в пальцах мягкую обивку. Тело уже ноет от неизменной позы, грудную клетку сжимает, а шея затекает неимоверно, но шевелиться он все еще не может. Наконец, когда цифры в уме смолкают, будучи прерванными мыслями уже как будто прояснившегося мозга, Сонхун слышит глухой удар двери. Он доносится из коридора, откуда-то со стороны ванной, но почему-то сейчас парень слишком сомневается в своем слухе. Вопреки всем навязчивым мыслям, отскакивающим от щетинистой шерсти внутреннего чудовища, шаги из коридора возобновляются, пока не достигают самого дивана под обрывистое: – Тридцать восемь… – такое тихое, совсем невесомое в воздухе, проносящееся так мимолетно, что кажется, будто зацепить ухом этот краткий вздох под стать суперсиле. А в голове появляется единственная мысль, которую он может назвать достаточно рациональной после натиска всех предыдущих. Шаги. Джейк считал шаги… Джейк считал шаги, чтобы суметь вернуться туда, откуда он ушел. И у Сонхуна от этого осознания почему-то нега спокойствия растекается по душе, словно сладкий сироп от кашля убивает всю прочую заразу. Он выпускает изо рта рьяный вздох, тут же смыкая губы в неверии. Будь его воля, не бойся он быть пойманным за пробуждением, он бы ткнулся лицом в ладони и улыбался как последний идиот. Потому что ночью можно. Потому что ночью не существует больше ничего, кроме их собственного мира, затерянного где-то среди беспросветного мрака. Там, где их никто не найдет. Там, где чуть влажная от холодной воды рука мягко скользит по предплечью, задирая рукав футболки наверх; там, где до невозможности горячие губы оставляют такой легкий, но такой умилительный поцелуй на открытой коже, там, где он покалывает той легкой болью, как после детской прививки. До одури страшной и ощущающейся под самым покровом. Не контролируя свое тело, Сонхун вздрагивает, когда Шим аккуратно обводит пальцами кожу его согнутой руки, неуверенно пробираясь к подрагивающей ладони, все так же напряженно сжимающей плотную ткань. Но, словно обжигаясь об это ответное движение, Джейк отскакивает. Тогда Сонхун понимает, что тот все еще не рядом с ним, все еще потерян где-то в пространстве, но слишком боится тревожить единственный свой ориентир. А этот ориентир и без того давно встревожен до чертиков. Но будь он для Джейка маяком или еще каким-нибудь камнем преткновения, Сонхуну все равно, Сонхун держится за эту единственную ниточку, так благосклонно протянутую со стороны и не разжимает немеющие пальцы, боясь потерять сейчас и ее. Пак, только слегка ощутив волнение рядом с собой, с бока падает на спину, упираясь затылком в жесткий подлокотник, и обхватывает ладонью чужой затылок. Джейк охает. Джейк округляет свои стеклянные глаза, топазовыми залежами отсвечивающие в свете луны. А Сонхун слишком устало и затяжно подается к нему, притягивает потерявшего любую концентрацию юношу ближе к дивану и прижимается сомкнутыми губами к его скуле. Прижимается так, словно оставляет пожизненное клеймо этим посредственным поцелуем. – Ты не спишь? – Джейк шепчет. Шепчет как будто с намерением не перебивать тишину, но его голос все равно отскакивает эхом от всех поверхностей. Сонхун двигается вплотную к спинке, освобождая Шиму побольше места, и на этот раз оказывается лицом к нему. – Боюсь того, что утро… наступит слишком быстро. – Чего именно ты боишься, Сонхун? – он не спешит ложиться рядом, а Пак, совсем не тешась этим ожиданием, уверен, что тот специально держит его на расстоянии. – Себя? Меня? Общества? Скажи. Мне правда нужно это знать… Сонхун погружается в себя. Ищет ответ, правда пытается его найти. Но чудовища под стать ситуации прячутся внутри своей будки, затаив дыхание. – Знаешь, внутри как будто живут звери. Джейк молчит. – Они всегда просыпаются в самый волнующий момент и начинают грызться изнутри, скребясь о стенки желудка. – И чего они хотят? – Чего хотят? Наверное, чтобы утро не наступало. Утром они щетинятся от страха и утягивают меня за собой в скорлупу. Они как будто боятся реальности. – Значит я - это часть твоего воображения? Если меня нет в твоей реальности. – Ты есть в моей реальности. Но в моей реальности я боюсь того, как близок могу с тобой быть. Сонхун знает, что нелепо сейчас говорить этими метафорами, что хорошо бы высказать все подчистую и попробовать раз и навсегда с этим разобраться. Он поджимает губы, обнимая свои плечи руками, и опускает веки. Он не может. Джейк ложится рядом. Размеренно дышит и позволяет Сонхуну как в последний раз захлебнуться запахом его слабого одеколона. – Сонхун? – тот в ответ мычит как-то неопределенно и чересчур настороженно. – Мне нужно вытаскивать тебя оттуда? А есть ли в этом необходимость? – Почему ты был тем, кто первый предложил остаться приятелями? – Пак тоскливо ведет кончиком пальца по выступам обивки, пытаясь не выпадать. – Я не предлагал оставаться приятелями. – Но имел это в виду. Почему? – Я уже говорил. Я не знаю, что и думать, когда ты отталкиваешь меня. Когда, как ты сказал, твои чудовища щетинятся. Если для тебя все это несерьезно, то мне нужно оставить эту затею и начать жить с новыми мыслями. – Шим говорит быстро, почти тараторя, будто боится упустить какой-то мысленный пунктик. Сонхуну требуется время, чтобы сонным мозгом переварить сказанное. – Пока не стало только хуже. – Тогда вытащи меня оттуда, прежде чем стало хуже.
