колючие края бумажных звезд.
5 февраля 2022 г., 22:14
billie eilish & khalid – lovely.
Полоса тусклого желтого света ворвалась туда вместе с чужим присутствием. Наполненная доселе томными вздохами комната вдруг погрузилась в паническую тишину, выбраться из которой, подобно утягивающему омуту, было невообразимо. Тюль штор словно в такой же застанной панике вздымался под приливами проходящего мимо сквозняка, дергаясь то в одну, то в другую сторону. Сердце в груди замерло от ужаса и осознания, а дрожащие руки сами так ненадежно потянулись к чужим плечам, с силой надавливая на них и заставляя отпрянуть не меньше, чем на квадратный метр этого удушливого помещения. Глаза напротив метнулись в беспокойстве и тут же скрылись в собственной тени, оставляя лишь жалкие золотые отсветы от подрагивающих ресниц. Голоса в голове мешались с расплывчатыми звуками шагов, и он сам уже не понимал, куда именно эти следы вели, но все же надеялся, что на его груди они не пересекутся. Не пересеклись. Свет вдруг впился в еще не привыкший глаз и вынудил броситься лицом в скомканное под ладонями покрывало. Луковые слезы рвались из переполненных желез, но непреодолимая сухость будто бы испаряла их еще на подступе. Он не мог трезво мыслить, не мог унять тянущую тошнотой тревогу и жмурил глаза с единственной надеждой - что те лопнут и не увидят вновь эти быстро хлопающие ресницы, так симпатично обрамляющие пугливый бегающий по чужому лицу взгляд раскосых медовых орбит. – Сонхун ты… что-, чужие слова немедленно превращали ком в горле в огромную и давящую субстанцию, заполняющую собой все дыхательные пути. – Что это значит?… – Х-хен! Я- Он прервался, прежде чем перестал узнавать свой собственный голос, когда его глаза встретились с полными точно такого же ужаса глазами напротив. И эти глаза были не те. Тех в этой комнате больше не было, как и тени их владельца. Только еще не до конца свернувшаяся кровь, плывущая тягучей струйкой по остуженным пальцам ноги, не переставала своей болью напоминать о «его» потерянном присутствии.***
Сонхун распахивает глаза, когда по телу проносится болезненная судорога, отдающая скрежетом в зубы и кости. Катастрофическая нехватка воздуха, подобная отчаянному приступу астмы, быстро дает о себе знать, еще не полностью, но выводя из беспокойных сновидений. Он напоминает себе дышать как можно глубже, не забывать втягивать через рот такой дефицитный сейчас кислород и как следует встряхнуть голову, надеясь, что хотя бы так мысли встанут обратно на свои места. Рассредоточенным взглядом он пытается вцепиться хоть во что-то: в свои пальцы, нервно ломающие друг друга на исписанной поверхности парты, в спину одноклассницы с раскинутыми по ней волнистыми волосами, в приоткрытую раму старого окна. Но глаза так и мечутся, не в силах сконцентрироваться хоть на чем-то, потому что перед ними все еще замыленная темнота и горящие в ней золотом ресницы. Пак сжимает ладонь в кулак и с силой прижимает его к своему виску, давно покрывшемуся холодным потом; жмурит веки, как только может, и пытается вывести дыхание обратно под образ человеческого. Всю ночь он не смыкал глаза, боясь быть застанным этим кошмаром, но, не совладав с собой, позволил тому настигнуть себя так не вовремя, где-то между корейской историей и иностранными языками, на этой странной грани, подобной той, на которой он застрял и сам. Ему снова виделся тот мимолетный вечер, ему снились осколки упавшего зеркала и зудящие ступни, к нему снова так внезапно явился «он», лишь день назад перерезавший между ними любые красные нити. Теперь Сонхун осознавал эту боль в полной мере, теперь, когда игра его воображения, его далекая мечта оторвала от плеч дрожащие руки и оказалась чуть более материальна, чем он рассчитывал. Совсем недавно «он» казался ему лишь фантазией, образом, воссозданным в сердце, а от того был так близок, ведь мечты не могли причинить ощутимых страданий; но Сонхун упустил, в какое именно мгновение тот явился ему в реальности, заставил запаниковать совсем не мечтательно и тут же боязливо оттолкнуть, в какой момент его материальность так ужаснула Пака, что он потерял его образ из своего сердца, словно случайно выкатившуюся из узенького кармана пуговицу. Теперь, когда «он» на самом деле был так близко, но казался таким далеким и неизвестным, Сонхун поймал себя на том, что наконец понимает, как в очередной раз ему становится страшно сталкиваться с реальностью. И тогда на подкорке сознания трель звонка подкрадывается к туго соображающему мозгу через забитые беспорядочными голосами уши. Машинально посланный сигнал заставляет его подняться на ноги и устало скинуть все учебники одной кучей в сумку. Он перешагивает порог одним из последних, когда понимает, что что-то отличается, что какую-то деталь он очевидно упускает. Растерянно оглядываясь обратно к двери брошенного класса, Сонхун вспоминает о том, что эту потерянную деталь зовут Пак Чонсон, и с тех пор, как уже всеизвестный «он» всплыл в его голове, друг пропал с радаров. – Минхи! - Сонхун догоняет светленькую девушку, одергивая ту за неприкрытый локоть и чуть не задевая пальцами распущенные до поясницы волосы. – Сонхун? Что-то случилось? – она оглядывает его чересчур заботливо, выстреливая в лоб совсем незрелым девичьим взглядом. – Выглядишь не очень. У себя в голове Пак повторяет ее слова, констатируя уже как факт и очевидное последствие его бессонной ночи. – Где Джей? – А-а… Чонсон. – Минхи поднимает взгляд к потолоку, как будто с интересом вглядываясь в развешанные под ним лампы. – Разве он не ушел после предпоследнего урока? Мы собирались пойти на свидание сегодня, но он так резко вскочил, сказав что-то про важные дела, и смылся. Девушка расстроенно качает головой, будто бы одновременно и отказываясь верить, и жалуясь на что-то, что известно только лишь ей. Сонхун потерянно кивает и благодарит ее, удерживая на чужой спине взгляд до тех пор, пока она под смех подруг не скрывается за поворотом. Школьный коридор наполняется тишиной, и лишь глухой скрежет стульев в одном из кабинетов напоминает оставаться «здесь». Под незатейливую мелодию в наушнике, Пак выходит из брошенного здания школы, смотря на пустеющий двор. На небо опускается завеса сумерек, и по какой-то причине тоска сама по себе настигает внутреннюю сущность. Смотря на то, как после финального звонка, это место становится совсем одиноким и таким брошенным, никому не нужным и печальным, Сонхун подсознательно ведет параллель с самим собой и, спустившись со ступеней широкого крыльца, усаживается на пустующую лавку возле заснеженного газона, обрамляющего ограду изнутри. Шея совсем расслабляется, а тело само по себе ползет чуть ниже, опрокидываясь на замерзшую спинку. Музыка прерывается, так и замирая в молчании. И сначала раздающиеся в этой тишине тихие голоса кажутся лишь галлюцинацией или наступающей дремой, но с каждой минутой все больше врезаются в слух и уже не позволяют определять их сумасшествием. – Мы слишком долго здесь сидим, еще немного, и обходящий школу охранник словит нас за шкирку. – взволнованно посмеиваясь, кто-то шаркает носком кроссовка по голому асфальту. – Тебе нужно домой. – Знаю. Но я… не хочу. Не хочу возвращаться туда. Там кругом ложь и притворство. – реакцией на чьи-то слова Сонхун разочарованно усмехается. Кто бы там ни был, Пак его прекрасно понимает. Может быть, узнав этого человека, они могли бы даже подружиться? – Там твоя жизнь, Чонсон. Ты сам построил вокруг себя это. Может стоит рассказать хотя бы Сонхуну? Слух вдруг пронзает длинной тонкой иглой, насквозь проходящей от одного уха к другому, задевая комки неокрепших нервов. Все становится на свои места и одновременно с этим путается только больше, а по коже проходится характерный холодок. Нет, скорее настоящий иней покрывает каждый волосок на теле, пригвождая тело к лавке, как язык, прилипший к сосульке. Тем не менее, присущее человеку любопытство и потребность совать всюду свой нос, а еще нарастающее чувство права на кроткое знание не унимаются, становясь только острее. – Хен, я устал. Я чертовски задолбался врать всем подряд, но я уже помешан на этой лжи. Не хочу, чтобы кто-то знал об этом, тем более Сонхун. Мне так стыдно, и этот стыд разгорается похлеще любого пожара, когда моя ложь летит в него, как деревянные щепки. – Я… понимаю. Но ты должен. Он ведь твой лучший друг. – Я уже не уверен. Я уже ни в чем не уверен. Ты… ты должен понять меня. «…» Затаившееся дыхание так резко превращается в ворох опавших осколков, разбивая жалкую крупицу оставшегося доверия. Отчего-то чужие слова кажутся до того интимными, до того откровенными, что парень поначалу теряется, не знает куда себя деть, и уже не сидит так расслаблено, а то и дело бесшумно ерзает с места на место. А следом приукрашенная стыдом растерянность перерастает поначалу в обиду, засевшую под самым желудком, а дальше конвертируется в смешанную слепящую злость. Сонхун действует неправильно, делает для себя спешные выводы, потому что заполоненный обидой разум уже соображает не слишком рационально и позволяет принять действительность за действительность, без права придумать оправдания. Он сжимает челюсть и, запрещая себе слушать дальше, силком закрывает уши ладонями, в неверии вертя безжизненно висящей на плечах головой.«Я уже не уверен… Я уже ни в чем не уверен… Ты должен понять меня...»
Слова снова и снова на репите крутятся в сознании, перебивая поток мыслей, режут память, разрывая ее на две части. Переосмысления не происходит, потому что вокруг туман, вокруг ползет ядовитый дым исчезающей близости и травит, травит… Травит. Пытаясь пробраться сквозь этот дым, Сонхун подрывается с места, спотыкается о каждый камень, ударяется плечами о заборы и почти теряет равновесие от возникшего головокружения, но бежит, потому что иначе просто задохнется. А когда двигаться сил больше не остается, припадает руками к железным прутьям городского забора и, пряча лицо, пытается научиться дышать заново. Он не знает, что делать дальше, выбирая молчаливое затворничество, и следующие несколько дней умело симулирует перед матерью простуду. А затем так к спеху начинаются зимние каникулы, и Сонхун напрочь отказывается покидать свой дом без существенной на то необходимости. Вместе с тем, родители на праздники участливо перебираются в недалекую провинцию к родственникам, а сестра, пользуясь случаем, сбегает к подруге. Третий раз, мысли об одиночестве в пустом доме не так тревожат. Но эта тягучая тишина подпитывает внутренних чудовищ, каждую ночь шепчущих в самое ухо о существе своих страхов, об их нелепом подобии материи. Близится конец холодного декабря, когда Сонхун просыпается посреди ночи. Он не дышит тяжело и почти не боится. Кошмары становятся частью его повседневности, настигая своими предсказуемыми свиданиями каждую ночь; потому что теперь реальность кажется гораздо более пугающей. Касание босых ступней о холодный пол переменяется их глухим шарканьем по паркету. Ноги сами ведут его в пустующую спальню родителей, где свет луны из окна слишком хорошо освещает мрачную комнату. Пак опускается на перину кровати, проводя пальцами по шелковому покрывалу. Под чувствительной кожей оно кажется особенно мягким. Тоска умирающей бабочкой врезается в грудь, и гвозди от ее распятых крыльев больно колют сердце снаружи. Хочется прокричать, выпустить наружу давящую боль, забиться в агонии и даже, возможно, разбить еще одно зеркало. Лишь бы вернуться. Вернуться в то время, когда все еще не было так небрежно потеряно. Нет. Ничего еще не потеряно. Оно все просто лежит где-то в темном углу, куда никогда не заглядывает человек, и ждет, что о нем не забудут, найдут и ласково пригреют на груди. Вот только искать в одиночку сложно, а на ум приходит только один человек, способный успокоить внутренние терзания. Они пересекаются вскоре на небольшом рынке возле парка, скорее являющимся беспорядочно раскинутыми палатками приветливых стариков, ежели настоящим рынком. «Он» набирает в пакет апельсины, тщательно ощупывая каждый с особым усердием, и слишком красиво поджимает губы, когда ему нравится их запах. Сонхун позволяет себе маленькую радость, греющую оледеневшее нутро. Он оказывается у этой же лавки с апельсинами и невзначай начинает набирать первые попавшиеся под руку фрукты - яблоки. Почему-то это совсем не смущает, наоборот, кажется настолько уютным, словно давно потерянный дом. Он позволяет себе несколько раз засмотреться на тщательно пересчитывающего пальцами купюры Джейка и вновь затеряться взглядом в яблоках. – Ну и ну… Ты смеешь чудиться мне даже здесь. Сонхун так и каменеет, уже не шурша прозрачным пакетом и не ощупывая пальцами гору яблок. Первая мысль - послышалось. Но затем он поворачивает голову и видит, в чью сторону устремлено внимание юноши с апельсинами, а от того жар быстро разливается по лицу. – Не смею. – Пак шепчет это так тихо, что его губы еле двигаются, и поначалу думает, что и не сказал ничего вовсе, но заметное удивление на чужом лице говорит об обратном. – Сонхун? – парня чуть отшатывает назад, и Сонхун на уровне инстинктов тянется к его плечу, но вовремя одергивает себя. – Юноша, ваша сдача! – аджума за прилавком делает это вместо него, нежно треплет плечо Шима, оставляя сдачу в его ладони, и тепло улыбается. – Спасибо, г-жа Ким… Всего доброго. – Джейк навостряется всем телом, суя монетки в карман куртки, и крепко сжимает в ладонях пакет апельсинов. Без слов, как будто ничего и не было только что, он отходит от лавки, явно намереваясь поскорее затеряться среди людей. Теперь Сонхуну приходится оплатить дурацкие яблоки и живо сунуть их в свою сумку, а потом тут же, не дожидаясь сдачи, упрямо броситься следом за Шимом. – Стой! Пожалуйста, мне нужно… – наконец собственные пальцы обвивают чужое тонкое запястье, а его владелец нехотя останавливается и поворачивается к тяжело дышащему на морозе Сонхуну в пол-оборота. – Что тебе нужно?… Хмурится. – Привет. – Не думал, что ты такой общительный. – его брови напряженно подрагивают, а возникшие на переносице морщинки оттеняют и так до невозможного красивые глаза. – Не думал, что не могу здороваться с тобой. Джейк на мгновение стыдливо прикусывает губу и отходит на безопасное расстояние, засовывая блеснувшие пóтом ладони в карманы. – Ладно, извини. Скажешь? Что тебе там нужно. Пак уже открывает рот на радостях, но язык немеет, не в силах произнести все прямо. Все же прямота мыслей действительно оставалась прерогативой скорее Джейка, ежели самого Сонхуна. Он так и мнет в пальцах ручки сумки, пока Шим выжидает терпеливую паузу. – Ты… не занят? – Послушай, тебе лучше потусоваться с Джеем или кем-то еще. – Джейк держит голову прямо, ни секунды не мешкаясь. Чего не сказать о младшем, который тут же покрывается испариной и несколько раз пытается затолкнуть образовавшийся ком обратно в желудок. – Ты… единственный, с кем я могу поговорить сейчас. – его самого воротит от того, как жалобно вырываются изо рта эти слова. Хмурость на лице напротив из отвергающей превращается в беспокойную, а ресницы подрагивают так, будто бы парень из всех сил старается сдержать свое волнение. – Эй, что случилось, Сонхун? – горячие руки обхватывают его лицо, и Сонхуну даже в моменте кажется, будто бы сквозь непробиваемую тьму Джейк так старательно пытается увидеть его. – Мы можем пойти ко мне? Здесь недалеко, я просто… – дыхание отскакивает прозрачным паром от чужих пальцев, отчего их владелец почти незаметно вздрагивает. Какое-то время Сонхун ничего не говорит, а Шим замирает, и по его лицу видно, что он пытается разумно взвесить все «за и против». Пока, собравшись, наконец не произносит: – Хорошо. Пойдем. До дома Сонхуна они идут в напряженной тишине. Никто не смеет ничего говорить, кроме каких-то уточняющих вопросов, больше похожих на простые формальности: «Сюда?», «Да.», «Здесь налево.». Джейк постукивает перед собой тростью, хотя то тоже выглядит как штатная вещь, которую при ходьбе он не делать просто не способен, хотя сам идет прямо и уверенно. Они сворачивают несколькими закоулками, пока не оказываются в не слишком большом районе, разбитом на маленькие частные дома, с виду напоминающие пластмассовые коробки или раскинутые по полу кубики «Лего». Дом семьи Пак - точно такой же безликий кубик, купленный совсем давно и до сих пор стоящий грузным особняком в зеленом пространстве тихого района. Входная дверь деловито пищит, когда Сонхун вводит код и со всем своим гостеприимством отворяется. – Сейчас здесь не так душно. – Сейчас здесь только мы вдвоем. – он пропускает гостя вперед и в порыве нервной горячки небрежно закрывает за собой дверь, что после хлопка снова прерывает растекшуюся по прихожей тишину своим писком. – Больше некому забирать здешний кислород. – А твои родители…? – Уехали. – Надолго? – До конца праздников. Джейк кивает; не спеша разувается и снимает с себя тяжелую куртку. Сонхун прежде забирает у него пакет с апельсинами, перекладывая его на неприметный коридорный комод, а уже потом вешает чужую одежду. – Мы можем остаться в гостиной, если тебе неловко. – говорит осторожно, медленно и будто бы обдумывая каждое слово перед его произнесением. Шим поворачивается в его сторону, и на его светлом лице отчетливо читается выражение, говорящее о том, что неловко здесь только самому хозяину. Однако вопреки сему, он расслабленно кивает на предложение и быстро растворяется в длинном коридоре, почти по-хозяйски шлепая ступнями по паркету. Для приличия Сонхун ставит чайник и под его размеренное шипение вываливает яблоки в прозрачный ящик внизу холодильника, в котором чаще всего валяются те продукты, которые никто есть не намерен. После он находит Джейка в гостиной, сидящего на диване в чересчур напряженной позе, собрав руки между бедер и припустив голову. Столешница маленького дубового столика встречает опущенные на нее чашки с характерным стуком. Джейк вздрагивает, как будто не ожидал обнаружить рядом с собой кого-то еще, и нервно облизывает губы, параллельно елозя ладонью меж собственных волос. – Однажды моя одноклассница сказала, что ее парень приходит на их свидания, как на прием к гинекологу. – для смелости Сонхун прячет взгляд в дымящей чашке чая. – Кажется, сейчас я понимаю ее чувства. Уши навостряются сами по себе, когда по гостиной расплывается мелодичный смешок Шима. Наконец тот тянется руками к столу, нащупывая чашку, и прижимает хрупкую керамику к своим губам. – Чувствуешь себя гинекологом? – чужие веки сужаются в хитром прищуре. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты похож на ящерицу? – Да, был один идиот. – Правда? И кто это? – Сонхун наклоняется чуть ближе, заинтересованно высматривая чужую мимику. – Когда? – Только что. – поначалу Шим как ни в чем не бывало делает еще глоток из чашки, но дергающиеся уголки губ оповещают о том, что своими словами он явно доволен. – В моей голове этот идиот до сих пор выглядит как шестнадцатилетка с ломающимся голосом. – Это нечестно… Ты слышишь мой голос прямо сейчас, и он уже не ломается! Сонхун почти дует губы, обиженно оставляя горячую чашку на столике. – Ой! Ты тоже только что слышал этот писк? Интересно, откуда он? – Джейк вытягивает лицо в удивлении так, что его брови залезают на середину лба, а голова растерянно вертится по сторонам, ловя мух приоткрытым ртом. – Как наигранно! Знаешь что! Я заставлю тебя пожалеть об этих словах. – Уже боюсь. Цепкой хваткой Пак впивается пальцами в чужую ногу, чуть подтягивая на себя, а затем живо привстает и проходится резвой щекоткой по чужим ребрам, вызывая ответные почти истеричные судороги, сопровождающиеся дёрганным смехом. – Сон- Сонхун! Пожалуйста, прекра- хахах-Ти-и! – его дыхание спирает от того, каким счастьем наполняется лицо напротив, пусть и насильно. Джейк несколько раз бьет Сонхуна коленями по животу и пытается впиться ладонями в лицо - казалость бы, единственное слабое место на этом длинном щепковидном теле. Но тем только разогревает игривость младшего, потому что тот придвигается ближе и уже более настойчиво перебирает незащищенные ребра. В конце концов все заканчивается тем, что, извиваясь дикой змеей, Шим сталкивает их обоих с дивана на пол. – Я сломаю тебе руки ночью, если попытаешься сделать это снова! – Так ты почтишь меня своим присутствием ночью? Как мило с твоей стороны. Они расползаются по ковру. Джейк, все еще на всякий случай недоверчиво прикрывая свои бока руками, а Сонхун совершенно счастливо и так легко смеясь в нагрянувшей эйфории. Он никогда до этого так внимательно не рассматривал потолок в собственной гостиной, тот теперь казался таким высоким, натянутым без единой проплешины на отштукатуренную поверхность. От люстры, немного покосившись, свисала та самая бумажная гирлянда с золотыми звездочками, повешенная Джеем еще в преддверии прошедшей вечеринки. – Ты чего? Сонхун взграгивает, когда по его руке проходится тепло. Только тогда он понимает, что уже в сидячем положении пялится на эту нелепую гирлянду несколько явно затянувшихся минут. – Нет, ничего. Но под «ничего» тут же подразумевается странная идея, загоревшаяся яркой желтой лампочкой в затуманенной голове так к месту. Пак поднимается на ноги и вытягивается во весь рост, допрыгивая до люстры и еле ухватывая кончик толстой нитки пальцами. Звезды тут же падают вслед за ним обратно на ковер, рассыпаясь по темного ворсу, как по ночному небу. Он оборачивается на Джейка, уже сидящего в позе приоткрытого лотоса и заинтересованно прислушивающегося к чужим действиям, и стараясь не напугать, присаживается рядом. Мягко касается чужой шеи, обвивая вокруг нее нить потрепанной гирлянды. – Что это? Казнь? – юноша медленно ощупывает бумажные звездочки, очерчивая их по мятому контуру. А Сонхун так завороженно залипает, что даже его веки, не смея прерывать столь пряную картину, не двигаются совсем. Проходит минута, две. Сонхун все еще смотрит, и теперь воздух вокруг него не травит легкие, теперь он горячей патокой затекает к бронхам, согревая все внутренности. А слова сами срываются с губ. – Могу я… сфотографировать тебя? – Сфотографировать? – Джейк теребит последнюю звезду на повисшем вокруг его плеч млечном пути и вымученно улыбается. – Конечно, только мне нужно посмотреться в зеркало сначала. Сонхун совершенно не думает, о чем говорит, когда на это отвечает «Да, конечно», а потом, смотря, как неумело Джейк пытается сдержать смех, смущается до горящих ушей. – Стой, я- По зале звенит хохот, похожий на биение тысячи маленьких колокольчиков, а главная звезда на этом ночном небе слишком радостно улыбается, кокетливо вытягивая плечо вперед. Сонхун чувствует, как сильно горит его лицо, и готовится поставить себе диагноз - ожог третьей степени. – Хаа… Прости. Давай мы все-таки вернемся к тому, зачем вообще пришли сюда? – Шим вытирает с глаз выступившие слезы и забирается обратно на диван. И Сонхун его понимает, потому что короткий, но щетинистый ворс больно колет оголенные участки кожи, так что поднимается следом. – Что случилось такого, что сейчас ты здесь со мной, а не со своими друзьями? «Потому что ты горишь передо мной ярче любой кометы» Сонхун тяжело вздыхает, вспоминая привкус тревожащего рецепторы дыма, и морщится. Ему приходится кратко пересказать все случившееся до момента, как он больше не появлялся в школе, до самых каникул. Джейк же слушает внимательно, растирая свои пальцы и местами поддерживающе кивая. А когда Пак свою тираду заканчивает, вздыхает и небрежно зачесывает смоляную челку пятерней. – Сонхун, скажи, а ты не думал, что у Чонсона тоже есть свои причины так считать? – Тебе-то откуда это знать… – Может быть, не ты один считаешь мою персону независимым слушателем. - Джейк многозначно улыбается. – Как ты…- – Вы с Джеем на самом деле чертовски похожи. – Что, он тоже целовался с тобой в ванной? – Заткнись уже. – Так вы правда делали это? – Я целовался только с тобой, идиот. Я имею в виду, что-, вдруг запинается, словно смущаясь от собственных слов, – Он говорил про ложь, да? Моргая почти слипающимися глазами, Сонхун настороженно угукает. – Он влюблен в парня, Сонхун. Громкий рваный звук внутри головы напоминает кромсание жесткой ткани. Он не верит, просто не может. – Влюблен…в кого? У него же… у него же есть Минхи. Ты верно ошибаешься, Чонсон ведь самый натуральный натурал из всех, что я знаю. Джейк виновато закусывает губу, ведя по ней рядом ровных резцов, пока она, чуть краснея, не выпирает обратно. – Сонхун, что ты делал, когда тебе хотелось поцеловать…меня? Пак тормозит, переводя взгляд к строгой морщинке на чужой переносице. – Это ужасно неловко говорить об этом сейчас. – И все-таки ответь. Тогда ты сказал мне это особенно четко. Вокруг повисает озвученная неловкость. Патока, прежде греющая нутро, начинает потихоньку кипеть и обжигать грудную клетку. Сонхун верно медлит. – Я не уверен, что помню. Я немного выпил к тому моменту и- А Джейк целует его. Так просто. Не дожидаясь ответа. Опаляет своими горячими искусанными губами рот. Целует так, как долго бродивший по глухой пустыне странник глотает воду. Целует с чувством отчаянной надежды и нежности. У Сонхуна внутри вновь два чудовища сталкиваются в кровожадной схватке, и битва между страхом и желанием оказывается настолько ожесточенной, что голова идет кругом, закручиваясь чертовым колесом. – …Ну так что? – он отстраняется, держа свои стеклянные глаза цвета застывшей карамели все еще закрытыми. Движения его губ разрывают горячую нить слюны, сжигая со своей стороны этот единственный прокинутый между ними мост. – Ты… ты говорил, что это все. Ты… Пак пытливо бегает глазами по лицу Джейка, настолько усердно выискивая в нем ответ, будто точно надеется, что взгляд его будет замечен. Джейк приоткрывает дрожащие губы, не то глотая ими воздух, не то пытаясь вытолкнуть из себя слова. Он точно понимает, что только что натворил. – Я просто… чтобы ты вспомнил. Н-ничего такого, просто дружеский поцелуй. «Друзья так не целуются» – О чем… о чем ты сейчас думаешь? – чужой голос дрожит таким же осиновым листом. Сонхун моргает так часто, смахивая подступающую к глазам влагу. – Я… это неправильно, это- – Неправильно, потому что я парень, я прав?… Ты… представь, что Джей думает точно так же. И потому скрывает это. А Сонхун более не может представлять, у него в голове только этот блядский поцелуй и ничего больше. Теперь проснувшуюся надежду он усердно давит жалким страхом. – Не делай так больше, прошу. – останавливается, подбирая хоть какие-то слова. – Джейк, у меня как будто тормоза сносит. Этого- этого не должно быть, мы договорились. Сонхун жмурится, закрывая лицо ладонями, но его запястье обволакивает жар грубоватых прямых пальцев, отнимая руку от лица. – Чего «этого»?… В ответ лишь влажным взглядом мечется по лицу Джейка, пока в голове не возникает одно единственное необходимое сейчас действие. И этим побуждением накрывает волнующие движения. Он подается вперед, обхватывает сначала нижнюю губу, затем верхнюю, касается так невинно, будто приручая. А затем чувства берут верх, захлестывают по самое горло. Грудь вздымается в оборванных вздохах, а ладони вжимаются в лохматый затылок все сильнее. И Шим, кажется, тоже уже привыкает к таким соленым поцелуям.
