Turn off

Сразу. Вот сразу, как только Борис его видит, то чутьем своим, как застарелым вывихом, улавливает: с этим товарищем будут проблемы такого масштаба, что забыть необъяснимо раздражающего персонажа получится еще нескоро. *** Чутье, собака такая, не подводит. А ведь как прекрасно было бы ошибиться вместо того, чтобы почти схлестнуться с новой своей проблемой прямо в кабинете Горбачева — и проиграть. Затаиться, обманчиво перетечь в лениво-аморфное, почти безразличное состояние, чтобы потом, позже, повторить маневр в вертолете, уже поудачнее и без половины кабинета в свидетелях — и проиграть снова. — Легасов, выключить паникерство! — командным тоном вне всякой вежливости почти орет Щербина, а ученый скачет по вертолету на манер кузнечика и отвечает ему в не менее экспрессивной манере, что лететь надо в обход, а не напрямик. Пока Борис мелочно заставлял его раз за разом объяснять, как работает ядерный реактор, ученый таким вот активным не был. Куда там: замер в кресле, вцепившись в выданную ему ручку, как немец за бруствером — в ружье, и все чертил-перечерчивал схемки свои на страницах его, Щербины, доклада до тех пор, пока товарища зампреда совмина объяснения, наконец, не удовлетворили. А сейчас ну прямо-таки чудеса акробатики в воздухе демонстрирует, только вот с координацией Легасов явно не в ладах, раз заваливается Борису чуть ли не на колени. Приходится своими силами выправлять его, придерживая за талию. Как покосившуюся и весьма несговорчивую мачту. Почему у Щербины во время короткого окрика вырывается именно что «выключить», а не более логичное, привычно военное «отставить», он на тот момент не задумывается, но это не оговорка. Слово звучит правильно, веско и разбушевавшегося ученого малость охолаживает. Легасов уже куда спокойнее приземляется в кресло, направляемый твердой рукой Бориса, но, Щербина не обманывается, причиной тому — не всецело он, а достигнутый результат: дымящая сердцевина развороченного реактора, смертельно опасная или нет, неуклонно отдается от них. Много ли ученый за три секунды высматривания индустриального пейзажа в иллюминатор успел увидеть, чтобы так утвердиться в своей панике, Борис не представляет. Ему вообще видно немногое, а что видно, то не трактуется однозначно в виду банальной нехватки данных. Знай он, как хотя бы выглядит этот графит, а то ведь и рассмотреть толком не успел, все больше на дивный столп света выше облаков засматривался. Потому Щербина просто добавляет к уже имеющемуся мысленному списку чужих нелестных характеристик касательно персоны ученого: «поверхностный». Даже «незначительный». И выходку запоминает. *** Если Борис самонадеянно полагал, что Легасов такой бойкий только в его присутствии — ну бывает же так, что люди изначально друг другу не нравятся, а потому провоцируют малейшие стычки, чтобы откровенно побесить оппонента, а заодно и самому отвести душу — то крепко просчитался. Ученый поступает куда хуже открытой конфронтации: оценивает ситуацию уже на земле, ходит, слушает, на Фомина с Брюхановым, блеющих нестройным дуэтом, любуется — и берет в оборот генерал-полковника Пикалова как единственного, видимо, сознательного здесь человека. Самого же Бориса просто исключают из пищевой цепочки, раз и навсегда решив, что каши с Щербиной не сваришь. Зря, очень зря. Когда он нагоняет завидного упрямства крейсер по имени Легасов, тянущий Пикалова за собой на невидимом буксире, ученый как раз обрисовывает дальнейший план действий, перекочевавший из бедовой его головы в реальность: — … будем забрасывать сверху песком и бором. Нет, по земле никак, это самоубийство. У нас есть в распоряжении вертолетные части? Крейсер для пущей убедительности приходится обойти, преграждая процессии дорогу. И в лица проникновенно эдак заглянуть. У Пикалова оно оказывается растерянно озадаченным, лицо же самого ученого болезненно сосредоточенно. — Выключите свой бойкий требовательный тон, Легасов. Или перемените хотя бы на совещательный. Иначе я приму меры, — голос Бориса не звенит от злости, напротив, тон опасно мягок. Зато в глазах — сталь. — Здесь вам не лекторий, а генерал-полковник — не проштрафившийся студент. Если вы забыли, я заведую всей этой ликвидацией, и без моего одобрения тут ничего происходить не будет. Вам ясно? Речь его выверена и точна. Правда, вместо «ликвидацией» уже сейчас хочется подставить «вакханалией», хотя не ясно еще примерно ничего, но в остальном прозвучало как надо: весомо, непререкаемо… Легасова не пронимает, ничуть. И взгляд ученого с каждым словом приобретает безошибочно разочарованный оттенок. Мало того, Борис почти видит цепляющиеся к нему самому где-то в районе безукоризненной прически ярлыки. Чиновник. Карьерист. Индюк надутый, собственной важностью переполненный. Бестолочь партийная, которая только и умеет, что под ногами мешаться. Видит — и усмехается. Пускай. Только индюк и бестолочь может притащить сюда в кратчайшие сроки и материалы, и требуемых летчиков, и что там еще надо, а вот кто-то другой — навряд ли. И с этим всяким там ученым выскочкам придется считаться. Щербина не наслаждается своей властью. Ну если только совсем немного. При других условиях человек-действие, который определенно угадывается в Легасове, Борису бы даже импонировал. Потому что более всего он презирает рохлей и нерешительных людей, а таких тут большинство, иначе бы няньки из Москвы им не понадобились. Однако у руля должен быть один человек. Он сам. А посему… — Хотите о чем-то попросить, извольте обосновать сначала мне. Молчание. Щербина выразительно подстегивает ученого взглядом, дабы тот продолжал говорить, но уже обращаясь к нему. Однако Легасов почему-то продолжает молчать. Ну же, где вся былая бойкость, где трепет нерва и непримиримость бездействия? — Долго мне еще ждать? Валерий Алексеевич, моргнув, наконец, собирает все растерянное было красноречие и излагает суть. Обстоятельно, по полочкам, ну надо же. Песок, бор, доломит, свинец. Вертолетные части для заброса. Эвакуация Припяти и Чернобыля, дальше — ежечасный мониторинг радиационной разведки и последовательное расширение зоны эвакуации… У Легасова, по глазам видно, список не перевалил еще даже за половину. По ним же видно: ждет, что откажут. И не удивится ничуть. Он и разговор-то этот ведет, как повинность отрабатывает. Для галочки. — Материалы вы получите, равно как и людей, — веско останавливает Борис запрошенное им же перечисление, пока оно не погребло его девятым валом. Добавляет бескомпромиссно: — Об остальном пока говорить рано. И с удовлетворением отмечает, что возрождать спор Легасов не спешит. Так-то лучше.