Turn off

Но поговорить все-таки приходится. И сначала с Пикаловым, который лишь подтверждает слова Легасова: никто не знает, как и почему взорвался ядерный реактор, одним пожаром вся эта канитель явно не ограничится, да и вообще кончится неопределяемо когда. Похоже, они здесь надолго. Щербина тоскливо вспоминает, что когда пару дней назад задумывался о том, что в последние годы праздники, оставляя его на несколько дней без работы, скорее утомляют, чем радуют, определенно загадывал не это. Он исправно заказывает требуемое через Москву, а потом, следуя неизвестно откуда взявшемуся порыву, забрасывает им же и удочку эвакуации. Забрасывает лениво-нарочито, потому как сам считает преждевременным. Так что последовавший отказ не удивляет, зато то, как его обосновывают… за нужными и правильными формулировками Борис вылавливает одну, случайную среди прочих, заполняющих собой выверенное для положенных расшаркиваний пространство: «ветер дует на северо-запад, а не на Припять, по прогнозам метеорологических служб перемен не ожидается». Что у нас там, на западе после заселенного точечными деревнями лесного массива? Белоруссия. Положим, порядочное расстояние до крупных годов нивелирует эффект радиации, это константа. Но вот как быть с ветром? Грозовой фронт может сформироваться внезапно, равно как и воздушные массы — сменить направление. Припять, Припять… И кто только ее «поселком» энергетиков назвать додумался, когда народу в соседнем Чернобыле, имеющем статус города, в четыре раза меньше? Щербина, помешкав, все же запрашивает сводки местных метеорологических служб, убедиться, что ситуация стабильна. Занимается другими вопросами с четверть часа — и вздрагивает от канонады стука в дверь. Пока идет открывать, прикидывает еще, кто бы это мог быть. Для Москвы есть ВЧ, Пикалов тоже скорее схватится за телефон, чем придет лично, остальные же изначально побоятся к нему сунуться, во втором-то часу ночи. За порогом обнаруживается… — Выключите режим дятла, Легасов, — сухо говорит Борис, озлобленно зыркнув на ученого, визуально неотделимого от вороха бумаг в руках, настолько он с ними сплотился. — Я вас и без того прекрасно слышу… К сожалению. Профессор иронии не улавливает. Меряет его сумрачным взглядом — и решительно проходит внутрь, пока Щербина переваривает чужую дивной дивности наглость. Наглость перевариваться отказывается, грозя Борису стабильным несварением. — Вам придется меня выслушать, — разворачивается на мысках Легасов, который даже не отгораживается от чужого испепеляющего взгляда принесенной кипой листов, как щитом. Напротив — всю эту, с позволения сказать, гору ученого гранита Валерий Алексеевич без зазрений совести спихивает на руки Борису, любезно поясняя. — Вот показатели дозиметров радиационной разведки, пока что ближайшие к Припяти. Дозиметры, вспоминает Щербина, выплывая из многослойного нагромождения терминов сегодняшнего дня, похожего на ускоренный курс молодого бойца... то есть химика-физика узкого профиля. Это ведь счетчик Гейгера, не так ли? Ну допустим. Не так научно, зато всем интуитивно понятно. — А вот — роза ветров на ближайшие три часа и в целом на завтра по району, где мы с вами, равно как и пятьдесят тысяч ни о чем не подозревающих человек, так удачно находимся. Посмотрите повнимательнее, — сердито переворачивает ученый страницы с неизвестных записей на знакомые уже Борису метеорологические сводки, — ну посмотрите же, посмотрите! Это — та действительность, которая есть сейчас, раз уж моего слова вам мало. Чужая уверенность в том, что разговор состоится, Щербину одновременно и подкупает — Легасов подготовился ведь, с данными пришел, а не просто голословить — и раздражает. Но раздражает все-таки больше, потому он рявкает, махнув рукой куда-то в направлении кресла: — Сядьте. И не маячьте. Или же я выставлю вас за дверь, как мне сейчас очень хочется. Прослеживает, как несговорчивый субъект примет предписанное положение в пространстве — и вздрагивает, когда взглядом утыкается в рыжий вихр, непокорно стоящий дыбом. Потому что за прошедшие тридцать секунд в визуализацию Легасова добавилось то, к чему Борис мог бы за столько лет и привыкнуть, но от чего до сих пор вздрагивает. Впрочем, об этом он подумает позже. Не сейчас и не здесь. Минуты три Щербине никто не мешает вникать в бумаги, обросшие по полям некоторыми комментариями от руки. Интересно, кем они написаны. Легасовым? Или для Легасова? Затем он замечает еще кое-что: — Данные свежие. — Разумеется, — незваный гость пожимает плечами, ничуть при этом не рисуясь. — Генерал-полковник перезапросил их полчаса назад по моей просьбе. Идти к вам со старыми было… недальновидно. Вас не так-то просто в чем-либо убедить. А так хотя бы шансы выше. Борис только приподнимает бровь. Все-таки столковались Легасов с Пикаловым, как он и подозревал, не успеешь что-нибудь возглавить — тут же под носом заговор появится. А еще, иррационально, но: Щербине завидно. Чем таким купил генерал-полковника химвойск ученый, что тот носит ему сводки в обход руководителя ликвидационной комиссии? Откровенный саботаж бы Пикалов устраивать не стал, значит, и сам подозревал, что данные эти им понадобятся. Что, в свою очередь, говорит об одном: эвакуация — не плод фантазии отдельно взятого Легасова, она действительно необходима. Вот только — как скоро? Есть у них хотя бы пара суток, чтобы сделать все тихо — и без лишнего шума? — Я понимаю, вы не физик и не химик, — тем временем негромко бормочет ученый, у которого весь запал, с которым он сюда влетел, постепенно сходит на нет. Голос, во всяком случае, из настойчивого все больше становится безжизненным. — Но радиация из воздуха никуда не денется. По последним прогнозам завтра в полдень в сторону Припяти прямиком со станции с вероятностью в восемьдесят семь процентов будет дуть ветер. Плюс ожидается дождь. Про дождь Борис уже не вслушивается. Полдень, значит. Понятно. Двух суток у них нет. Суток-то — и тех уже не осталось. — Завтра воскресенье. Выходной, — чужой мягкий голос вплетается в рой безрадостных мыслей, вынуждая всецело сосредоточиться на нем. — Все будут на улице, никто не станет сидеть по домам. Потому что они — не знают. Теперь вы видите основания для эвакуации? Борис мысленно усмехается, узнавая свою манеру ведения разговора: не дешевый фокус вроде давления на жалость или попытка вызвать сочувствие, а предоставление аргументов с постоянной вовлеченностью собеседника. Чтобы понять, что именно еще нужно предоставить, дабы нужное тебе решение было принято. Любопытно, откуда подобный прием оказался у Легасова в арсенале. Не интуитивно же ученый на Щербину настроился, это попросту невозможно, да еще и за столь короткое время. — Вижу. «И не только вижу, — мысленно добавляет он к неохотно прозвучавшему согласию. — Кое-что буквально шкурой чувствую». Физик или нет, однако где-то когда-то про поведение одинаково заряженных частиц краем уха он все-таки слышал. И частицы эти обречены отталкиваться друг от друга вечность, потому что так устроены. Видимо, как и они с Легасовым. Потому Борис продолжает, дабы отыграть себе назад хотя бы часть позиций, а заодно и припугнуть легонько: он уже решил, что их дорожкам лучше бы разойтись да поскорее. — Однако хамства, подобного сегодняшнему, в дальнейшем я не потерплю. Вы не единственный компетентный химик в этой стране. Может не сегодня, может быть даже не завтра, но выписать сюда другого человека мне в конце концов дозволят. Я могу на вполне законных основаниях запросить специалиста узкого профиля: вы ведь не физик-ядерщик, и специализация ваша — не РБМК. Могу указать на некомпетентность — и тогда в Москву вас отзовут уже совсем... другие люди. Со всеми далекоидущими последствиями. Пауза коротка и выверена. Чтобы слова улеглись, чтобы задумался, проникся вероятностью такого исхода. Щербина сцепляет пальцы, водружая на них подбородок, и прямо смотрит на ученого поверх образовавшейся конструкции: — Могу и наоборот — убрать отсюда тихо и без скандала. Только вам решать, как вы вынудите меня поступить, раз уж сотрудничать у нас с вами не выходит. Незаменимых нет. Речь эта на всем ее протяжении производит на Легасова весьма сильное впечатление: ученый вначале порывается его перебить, потом потерянно хватает ртом воздух и все больше хмурится. И внутренне готовый к сценарию, по которому перед ним начнут лебезить, умоляя не портить карьеру и дать возможность вправду по-тихому убраться восвояси, Щербина совершенно не готов к непреклонному — и все-таки малость просительному… и до чертиков отчаянному, так на профессора не похожему: — Я должен остаться здесь. Борис не удерживает на лице выражение выжидательной скуки, на миг там появляется растерянность. И, определенно, болезненная гримаса, засчитываемая за несогласие. Но Легасов слишком занят, гипнотизируя черноту за окном, чтобы это заметить, и слабость Щербины, по счастью, остается без свидетелей. — В таком случае сделайте так, чтобы вас заменять не хотелось, — только и произносит Борис вслух, отложив покамест на потом анализ странного поведения ученого и его причин. Задетая профессиональная гордость? Неумение проигрывать? Продуманный шаг назад? Не то, все не то. В этих четырех словах сейчас просто непоколебимая убежденность звучала. Будто Легасов взаправду считает, что находится именно там, где и должен находиться, чтобы приносить максимальную пользу. Впрочем, вариант раздутого самомнения тоже нельзя исключать. В чем бы ни была причина, Борис, не в силах запретить себе, долгим взглядом смотрит в сторону ученого, чуть выше упрямца-вихра, хотя и в первый раз все четко увидел. Смотрит, смотрит — и не может оспорить чужое решение иначе, чем уже попытался. Не имеет права. Он давно решил не вмешиваться и делал так десятки лет. Он не будет ничего менять и в этот раз. — Вы обещаете как-то… — Валерий Алексеевич явно проглатывает все свои категоричные «ускориться», «отдать распоряжение» или, не дай боже, «принять правильное решение» и пытается на лету играть в эвфемизмы, выбирая мягкое, — поспособствовать эвакуации? А Борис про себя все-таки восхищается адаптируемости и мимикрии отдельно взятого индивидуума под недружественную обстановку, включающую нетипичное общение с чиновниками, которому субъекту ускоренно приходится учиться. Индивидуум-то настырный попался. Впрочем, это уже не новость. В противовес себе самому пятиминутной давности, Щербина даже находит ученого для дальнейшей совместной работы вполне приемлемым, особенно когда ему вот так серьезно смотрят в лицо, как сейчас. Серьезно и малость наивно. Обещания, право слово. Они всегда даются лишь затем, чтобы никогда их не выполнять. Потому Борис не будет обещать сделать все возможное и невозможное. *** Он просто сделает это. — В два? Неверие. Скепсис. Облегчение. И все же неверие, но с примесью надежды. Сколь многое о человеке может рассказать один только тон, не правда ли? Сухой кивок: — Может, и раньше. В направлении Легасова Щербина толком не смотрит, содержимое тарелки интересует его гораздо больше, там хотя бы без сюрпризов. — Автобусы на всякий случай подогнали уже утром, но отмашки не давали. Дали теперь. Милиция пройдется по домам, по радиоточкам передадут сообщение. К двум как раз должны управиться, чтобы начать. Локация этого разговора, не избираемая сознательно — столовая гостиницы «Полесье». Поздний завтрак. Да и сам разговор выходит стихийным. Борис и рад бы пройти мимо ученого, но чужая нервозность и душевные метания не доставляют ему радости. К тому же, Легасов, даже временами ерепенящийся, ему не оппонент, а навязанный коллега. Вот Щербина и выкладывает факты, как только они окончательно проясняются. Ему несложно. Собеседник, отрывисто выдохнув, едва не стекает на стул с облегчением настолько осязаемым, что Борис кривится. Ну не привык он к столь явной демонстрации чужих чувств в непосредственной близости от себя. В кругу чиновников заведено иначе: лишнего вздоха без оглядки по сторонам, не видел ли кто, не сделаешь. Этот же человек — полная противоположность выученного Щербиной до оскомины сценария межличностных взаимодействий. Прямой такой, как рельса. И остро-резкий, хуже почечной колики. А еще — открытый для заинтересованной ладони, чтобы покоиться на ней беззащитным брюхом вверх, со всем своим плохим и хорошим. Даже отстраненно интересно, чего в таком Легасове, будто заранее очищенном от наносного, больше. Ну кроме ослиного упрямства, что еще при рождении небось галлонами отмеряли. Потому как не бывает святых людей, не в этой жизни. И гуманистов тоже не бывает. А если и вдруг, так долго они не живут. — Я… полагаю, я должен поблагодарить вас, — ученый мучает салфетку и совсем не смотрит ему в глаза. — Полагать вы можете у себя на кафедре. Мне не нужны дежурные расшаркивания. Не от вас, — припечатывает Борис и себе же отстраненно удивляется. Почему нет? Чужие словесные благодарности, протекции и ответные жесты — обычное дело соразмерно важности сделанного. Никто никогда не вкладывает в них ничего, кроме положенной формы, в которую мыслевыражение облекается. Как четкий, выверенный шаг на счет перед танцевальным пируэтом, ни больше, ни меньше. Но почему тогда так царапает этот канцеляризм с «должен», когда должно быть никак? Легасов недоуменно поднимает голову и порывается что-то объяснить: — Это не… Но Борис не хочет быть втянутым в никому не нужный диалог, когда ему следует поторопиться — и отбыть на крышу вместе с радистом, контролировать вертушки с земли. Эвакуация пусть идет своим чередом, это не в его епархии, а вот за ликвидацию пожара Щербина отвечает головой. — А должны вы стране, которая считает достойным представлять науку в этой комиссии вас, Легасов. Извольте с этим долгом поторопиться, — донимает он Валерия Алексеевича очередным напоминанием, сам не зная, зачем. Наверное, чтобы ученый случайно не вообразил их добрыми друзьями. Щербина не пошел у него на поводу, а принял взвешенное решение, только и всего. Ведь с людьми, у которых он видит над головой то, чего не видят все остальные, и значение чего по его внутренней шкале слишком мало, Борис давно и прочно предпочитает просто не сходиться никак сверх положенного, если уж совсем избежать общения невозможно.