Turn off

Припять выглядит… как Припять после дождя перед очередным дождем, за которым опять дождь. Легасов будто накаркал — ливень с несущественными перерывами идет уже почти сутки. Запах влажной земли перебивается тонким отголоском цветущих яблонь, людское безголосье — усилившимся птичьим гомоном. И так легко забыть, что растекшаяся полноводной рекой по улицам весна всерьез и надолго испоганена этой аварией. Может статься, и лето тоже. Как сознательные граждане, прислушавшиеся к гласу науки и не желающие добирать радиации сверх неизбежного, они прячутся по брезентовым палаткам да рабочим трейлерам. Замкнутость пространства и невозможность рассредоточиться по лагерю неожиданно способствует сближению Бориса с Пикаловым, а что до Легасова — они и так плотно общаются, куда уж ближе. Тем страннее, что, вернувшись из офицерской палатки к себе — ему не нравится говорить «к себе» применительно к вагончику размером с каморку, но здесь это почти личный кабинет и лучше не предвидится, — Щербина не обнаруживает никого в облюбованном ученом углу. Впрочем, печалиться ему некогда: забросы в реактор не так результативны, как должны быть, сколько мешков уже сброшено, а толку чуть. Что им, еще неделю свинец с доломитом реактору скармливать? Так у страны скоро запасы свинца кончатся, даже раньше, чем у Щербины — терпение. Суммарный выброс радиоактивных материалов из горла реактора за пять суток уже набрал сто пятьдесят миллионов кюри, и, если верить похоронному выражению лиц Пикалова с Легасовым, смыслящих в этом не в пример больше Бориса, ситуация стабильная. Тем, что стабильно и беспросветно тяжелая. На хлопнувшую дверь вагончика и вошедшего внутрь ученого он поначалу не реагирует, всецело занятый телефонными переговорами. Потом уже замечает, что тот принес с собой не только будущую смуту и хаос — прозаических разговоров ни о чем меж ними пока что не случалось — но и мокрые следы, вон как размокшая глина на ботинках осела. Глина… странно, откуда бы она взялась. Тут или грунтовые дороги, или асфальт, глина все больше для строек характерна, что там заранее дороги-то прокладывать… Борис хочет приличествующе бросить «Доброе утро», но почему-то на этом простом действии зависает. Будь оно действительно добрым, пожелал бы. А так — издевательство какое-то, а не утро. — Где ваш зонт, Легасов? — буркает он вместо этого, потому что к потекам с обуви явно добавляются потеки с чьей-то бестолковой головы. Точнее, головы, может, и толковой — кто бы им всем еще так доходчиво разъяснил, что под местный дождичек соваться не стоит — но по отношению к собственному владельцу удивительно безразличной. Валерий Алексеевич непонимающе хмурится. А потом легко признает: «Забыл». Трясет вышеупомянутой головой то ли как приблудный пес, то ли как застигнутый врасплох кот, и пытается наскоро промокнуть волосы тем, что под руку попалось. Попадается куртка. В плащевой армейской куртке вкупе с алюминиевой флягой, притороченной к брючному ремню, Валерий Алексеевич в антураже местности смотрится чужеродно: то ли слишком интеллигентный солдат, то ли недостаточно везучий ученый, ученые свои атрибуты на путях-дорогах подрастерявший. Второе вернее, потому что сейчас здесь легко мог быть Велихов. Или Александров. Но дозвонился Борис утром двадцать шестого апреля именно что сонно зевавшему, но снявшему трубку Легасову. И этот факт делает Валерия Алексеевича для него чуть более своим. Или же Щербина просто ищет знаки там, где на деле — лишь хаотично натянутые нити между случайными людьми. А вообще не к месту эта философия. Борис легко поднимается, делает пару магических пассов рукой вдоль стены вагончика — и протягивает Легасову типовой черный зонт, свой ли, Пикалова ли, кто теперь разберет. — Чтобы не забывали. А еще совершенно беспардонно пялится на чертов таймер, который не радует его ничуть, оскуднев сразу на два месяца. И на сей раз точно. Подступающее неуютное чувство отчетливо отдает паникой, потому что с таким «шагом» счетчика Легасова они к концу недели по техническим причинам потеряют. — К слову, пришел ответ из киевской лаборатории, — откашливается Борис, старательно заглушая ощущение неотвратимой неизбежности, порожденное этой мыслью. — Они предлагают сшить специализированное одеяло, когда разберемся с пожаром, и им накрыть реактор. Образцы волокон пришлют позже. Желаете взглянуть? Валерий Алексеевич желает. Но почти сразу разочарованно кладет лист обратно на стол. — Этого недостаточно. Даже как временной меры. И если бы дело было только в пожаре… Там кровли обоих машзалов все в графитовых обломках. От одеяла под таким ионизирующим излучением уже за сутки мало что останется, — ученый наталкивается на потяжелевший взгляд зампреда совмина, но твердости голоса не теряет. — Идея с квадратами-«промокашками» на клеевом захвате — и та выглядит убедительнее, осталось только определиться с клеем. Там склоняются к полиэфирному, я бы выбрал на основе фенолоформальдегидной смолы. Правда, все это годится только для мелких радиоактивных фрагментов, что нам пока радикально ничем не поможет. — Я вас понял, — Щербина вздыхает. Это уже не первое предложение, зарубаемое ученым на корню. Но почему-то в том, что касается физики, химии и окончания этого локального ада, которому пока конца-края не видно, Легасову хочется доверять безоговорочно. Даже если он забраковывает устоявшиеся механизированные варианты вроде гидросмыва и сдува. И Борис доверяет. — Пусть думают дальше. Сам он вот тоже намерен подумать о вещах важных, притом весьма конкретных. И выяснить, где бродит профессор то неучтенное время, когда он не на виду. Визиты к реактору Борис сразу и безапелляционно запретил, Пикалов сказал бы, если это предписание ученым не соблюдается. Ведь сказал бы? *** Но с выяснением графика перемещений Валерия Алексеевича приходится обождать. По ВЧ Щербине дают Москву, и, увы, это не один из тех обратных звонков, которых он ждет. Это Чарков, и Борис поначалу совершенно не улавливает, к чему этот разговор. Об успехах ликвидации пожара, точнее, их недостаточности, в Кремле узнают примерно тогда же, когда узнает он сам. С налаженной сетью КГБ, знающей лучше тебя, сколько калорий ты ешь на завтрак и не стучится ли к тебе ненароком гастрит, это не проблема. Так что доклад — лишь проформа. По ряду запросов сомнительной обоснованности, часть из которых — всецело настойчивые просьбы Легасова, Щербина уже получил отказ, вряд ли это стоит отдельного обсуждения. Хотя оперативность, с которой семьи ответственных партработников спешно вывозят бортами с нестабильной радиоактивной территории в Крым да на Кавказ, наглядно показывает, что те, кому надо, серьезность проблемы прекрасно осознают и локальные меры для узкого круга посвященных принимают. Тогда как обычные жители Гомельской и Житомирской областей с максимально зарегистрированным на текущий момент загрязнением вне эпицентра продолжают спокойно пасти скот на лугах и потреблять в пищу молоко. Да и первомайские демонстрации в Киеве пройдут в этом году так же, как и проходили всегда. Как должны проходить. Борис знает об этом не от Чаркова, и уж, конечно, об источниках своего знания собеседника просвещать не спешит. Собеседник о том тоже не обмолвливается и словом, зато согласовывает текст обращения к гражданам для ежевечернего телевещания, что пустят в эфир «Времени» через пару дней, дольше второго мая оттягивать не получится. Это нарочитое согласование — плохо замаскированный, грубовато-лестный — и совершенно необязательный шаг, ничуть не приближающий Щербину к ответу, что, собственно, зампреду КГБ на самом деле от него нужно. — Ну а с этим одеялом что? — вроде бы под конец разговора негромко спрашивает Чарков. Где-то посередине заученного пассажа о дороговизне свинца и о том, что реактор им все же придется заваливать: хоть листами в неподъемных рулонах, хоть охотничьей дробью, где хотите, там и доставайте. — Подключаем Карповский институт? Или есть вариант справиться киевскими ресурсами, без лишней информации, бесконтрольно гуляющей по инстанциям? И спрашивает-то так, что, как говорится, каков ваш правильный положительный ответ… — Закрыть реактор при большом радиоактивном излучении невозможно. Ничем. Сначала необходима расчистка кровли. Я бы сделал заблаговременный запрос на технику. Любую технику, способную работать на таких уровнях, — с нажимом говорит Щербина, чтобы посыл пройтись с таким запросом за рамки Союза всенепременно считывался. — А одеяло… как мне объяснили, результативным оно все равно не будет. Графит… — Да-да, куски гладкого черного минерала, пули из урана на сотню лет и прочая занимательная математика, помню-помню… — с плохо замаскированным глухим смешком фыркает Чарков и вдруг вкрадчиво интересуется. — А как вы находите профессора Легасова, Борис? Щербина аж выпрямляется от этого тона — и безошибочно улавливаемого намека. Чарков еще и слова напрямую не сказал, но Борис не первый год варится в этой кухне, он знает цену осторожных намеков и вежливых расшаркиваний у таких людей, как зампред КГБ. И того, кого эти намеки-расспросы-вежливые фабулы касаются, обыкновенно ничего хорошего уже не ожидает. Раз попав на карандаш, из поля зрения ты уже не выходишь. По правде говоря, Легасова Борис находит разным. Раздражающим, беспокойным, напористым. Странным, временами непредсказуемым и еще чаще — предсказуемым ошибочно, вопреки всему опыту знания Щербиной людей. Находит он ученого, увы, и весьма толковым здесь и сейчас, а еще видит в нем проявление того стержня, которому пока не хватает огранки. И одна только половина этого, будучи высказана вслух чутко внимающему по ту сторону трубки собеседнику, способна разнопланового и такого непонятного Валерия Алексеевича утопить. — Профессор делает все возможное, чтобы достойно выполнять порученную ему задачу. За моим кураторством, разумеется, — легко разбавляет чинную форму доклада Борис, делая пробный выпад. И лихорадочно пытаясь просчитать, на кого сейчас направлена ненавязчивая проверка? Только на Легасова — или? — Мы не успели обсудить это до вашего вылета, однако характеристики этого человека обнадеживающими не выглядят, — ровно замечает Чарков и проницательно добавляет с оттенком обязательности утвердительного ответа. — Он не чинит вам препятствий? Естественно. И еще как! Вот только во многом профессор прав. Просто поднимает он вопросы не к месту и не ко времени. Но вопросы правильные. Так считать ли их препятствием? Едва ли. Скорее, несогласованностью предложения раннему спросу. — Он помогает, — выбирает формулировку покороче Щербина, чтобы оставить себе место для маневра. — Всегда ли? Бориса будничность вопроса не обманывает. Кто-то видел их стычки. Кто-то! Да половина военного лагеря это видела и до сих пор с иронией наблюдает. Вот только летчики трепать языками бы не стали. Соглядатаев скорее стоит искать среди гражданских. Например, в гостинице. И за завтраком. — Иногда не помогает, — послушно соглашается Щербина, когда пауза затягивается. — Вот как, — светский тон и притворное сочувствие в ответ. — Непросто вам приходится. — С чего бы? — Борис позволяет себе звучать надменно, как объективно раздраженный человек. — Обычный книжный червь, ничего выдающегося. Как я и сказал, иногда помогает, иногда не помогает. Потому что не ко всем вопросам допускается. А в голове меж тем вспыхивает картинка, короткая и живая. — Я так понимаю, у нас проблемы со свинцом, — Легасов возникает из-за спины, когда Борис устало трет переносицу и гипнотизирует взглядом телефон, прекрасно понимая, что с хорошими новостями ему не перезвонят. Еще без аппетита уминает наструганные бутерброды, решив, что от единоразового перекуса всухомятку непоправимых болячек с ним не случится. — У нас покамест технические моменты. Проблемы будут позже, — отрезает он и не понимает, кого этим обманывает, когда напротив стоит едва ли не единственный человек, который может предложить альтернативы свинцу. Если они вообще есть. О чем он и спрашивает в очередной раз. Положительного ответа, впрочем, не ждет: вопрос пережевывается вторые сутки кряду, и за Легасовым вряд ли водится природная вредность того толка, чтобы намеренно водить Щербину за нос, не озвучивая более реальные варианты, пока ему не выделят какие-то персональные блага. Валерий Алексеевич медленно качает головой, но на середине почему-то обрывает движение. Теперь это неопределенный кивок. Борис кривится: что за «да нет наверное» ему тут демонстрируют? Он и бутерброд ученому подталкивает с тайным умыслом, чтобы тот деятельность свою мозговую подпитал и выдал что-нибудь дельное. Ну а вдруг. От того, как размеренно, механически, натужно и попросту бесконечно долго Легасов пережевывает разнесчастный кусок колбасы, молоко бы скисло. Если бы его здесь кто-нибудь рискнул отведать. Дураков-то нет. — Есть один вариант, но… Мне нужно в химцех. Понимаете, если поднять всю доступную документацию и справочники, можно разбить теоретически образующиеся химические соединения позиционно на группы по плавкости и вводить разные реагенты, нейтрализующие... Борис четко улавливает, что ему недоговаривают. Но списывает это на понятную лично ему, партийцу, гордость. Вариант, да. Не решение, не идея. Вариант. В самом деле, сначала сделай, потом хвастай. Чтобы, если не получится, считать попытку просто отработанным вариантом, не более. Чернобыльская действительность наползает неотвратимо, как утренний туман над рекой. Кроме вариантов на деле и нет-то ничего, хоть хорохорься, хоть нет. Они не готовы к тому, что полыхает в паре километров от них которые сутки. Не были готовы, да теперь уже и не будут. Уж точно не они. — ...Борис Евдокимович? М-да. На монотонном перечислении элементов, соединений и прочего гранита химической науки Щербина просто-напросто отключился и теперь вынужден влетать в диалог с налета. — Да, извините. Меня ваш голос успокаивает, — брякает он, все еще плавая в каком-то умиротворенном мареве, прежде чем понимает, что именно ляпнул. И что ни черта не слышал из того, что ему последние несколько минут бубнили. Изящно влететь не выходит. — То есть я рассказываю, как нам в теории ускорить операцию, а вам что, все равно? И вообще… «успокаивает»? — продолжает то ли возмущаться, то ли неуклюже оправдываться Легасов, хотя следовало бы Борису. — Я вам не колыбельная, — и умолкает. Дошло до этой деловой, хоть и славной головы. Теперь в рабочем трейлере замерли аж целых два идиота. Но кому-то нужно быть идиотом меньшим, и Щербина не находит момента лучше, чтобы тихо-мирно свернуть неуклюжий диалог насмешливым разрешением. — Ах да, химцех. Ну раз вы туда нацелились, кто же сможет вас остановить. Дерзайте. Легасов дерзает. Точнее, благодарно кивает, запинается на выходе об порожек, для равновесия опирается правой рукой о рабочий стол Бориса и бесцеремонно изучает его рабочий блокнот, разом падать передумав. Именно что изучает, а не рассеянно скользит глазами по странице, сообразив, что читает чужие бумаги. Оставленные тут явно не для того, чтобы всякие неумные личности могли в них сунуть нос. Щербина негодует, но осадить этого любопытного кошака не успевает. — Тут ошибка, в списке ближайших задач, — ровно говорит Легасов, пальцем пройдясь по нужной строчке. — Делать дезактивацию раньше пылеподавления бессмысленно, я ведь говорил. Вы одобрите? «Стервец», — думает Борис, но думает как-то… лениво. С разумной язвительностью, что в его случае почти равносильно добродушно. И кивает. Да уж, с таким Легасовым Чарков никогда знакомства не сведет. Он же заложник стереотипов, потому ремарка про книжного червя должна была бы поставить в дискуссии своеобразную точку. Вот только Борис и сам слышит, что звучит недостаточно уверенно. Не для зампреда КГБ, который Щербину годами знает. Потому что в этой его неуклюжей попытке представить ситуацию под иным углом такой же неуклюжей заботы больше, чем во всех проявленных ранее мелких жестах вроде того же зонта вместе взятых. — С теми, кто мне мешает, я привык разбираться сам, — выправляет Борис создавшееся положение. — И едва ли скучный до оскомины книжный червь войдет в этот круг лиц. Но если ситуация начнет выходить из-под контроля, вы узнаете об этом первым. Чарков выразительно молчит. — Что меня сейчас интересует больше, так это можем ли мы рассчитывать на парочку «Ладог» для радиационной разведки, — Щербина резко переводит тему. О том, что новехонькие машины такого типа, разработанные всего-то четыре года назад, отправятся прямиком к реактору, а не в какие-нибудь Дитятки, он тактически умалчивает. И прекрасно знает, что просьба граничит с наглостью. Что же, он тоже умеет так, особенно разведав технические детали заранее и понимая, что на местах с фоном под две с половиной тысячи рентген в час только эта техника и выдержит видеосъемку, по организации которой не сегодня-завтра должен прийти запрос из Москвы. — На одну, — помедлив, отвечает Чарков. — С условием, что после рекогносцировки эту дорогостоящую игрушку любыми средствами вы вернете обратно в Трансмаш. Отмоете, очистите, хоть вручную отполируете и начисто перекрасите, приложенные усилия меня не волнуют. Технике с такими образцовыми показателями герметизации кабины, сравнимыми разве что с космонавтикой, не место под бетоном. С нее же пойдет нужная нам видеосъемка, — ну вот, кто бы сомневался. — С последующим изъятием носителей, само собой, — опять-таки, кто бы сомневался. Борис согласно кивает. Получить одобрение на спецрейс для ВТС «Ладога» из Ленинграда сейчас для него важнее, чем задуматься, как вообще дезактивируют технику и сколько людей, равно как и циклов очистки, для этого потребуется. Это ведь будет когда-нибудь потом. Мысль про «потом» закономерно тянет за собой другую, тревожную и отложенную до лучших времен. Про Легасова, у которого оно совсем и как-то объективно незаслуженно коротко. И про химцех из воспоминания. Вроде бы логичная сценка, и шаг логичный: проверить склады, проверить доступную документацию... Вот только видел Борис те замеры по химцеху. И в тот день, и в последующий. Там есть фон, безусловно. Но не такой катастрофический, чтобы разом сожрать два месяца за один весьма недолгий визит.