Времена, когда тебе нужно увидеть её улыбку

Он тёплый. Всё тёплое. Огонь, лижущий её кожу; жжение на лице, всё ещё кажущееся горячим в том месте, где её ударила Вай; дорожки слёз, бегущих по её щекам. Но он всё равно выделяется на общем фоне. Она вцепилась в его жилет, её маленькие ручки сжимают ткань. Он застыл под ней, худой и замёрзший. Она не знает, кто он такой. Да и ей плевать. — Она бросила меня. Она бросила её. Она проклятие, и Вай оставила её… — Она мне больше не сестра, — слова словно бы вырываются из её горла, пробиваясь сквозь боль и стеснение в груди. Костлявые руки медленно обнимают её, притягивая ближе. Она икает, ощущая острый подбородок на своей макушке. Слышит глубокий голос, нежно бормочущий ей на ухо. — Всё хорошо, — говорит он ей мягко. В ушах у неё звенит, в голове эхом отдаётся крик. У неё болит челюсть, а из носа всё ещё течёт кровь, но он так нежно её обнимает. — Мы им покажем. Мы всем им покажем. Это обещание. Это угроза. Это всё, что нужно Паудер.

***

Джинкс просыпается с криком, задыхаясь. Её грудь сотрясается в конвульсиях, а по щекам стекают слёзы. Она дёргает себя за волосы, как будто может вырвать образы и мысли прямо из своей головы. Она не помнит, что ей снилось, но ей и не нужно гадать. Она всё ещё слышит голос Вай, эхом раздающийся в её голове. Ты это сделала? Потому что ты проклятие! Она всхлипывает. Дыхание учащается, пока она не начинает хватать ртом воздух. Когда её голова поворачивается в сторону, её рвет через край кровати. Её горло горит, когда она кашляет, руки поднимаются, чтобы потереть глаза, когда она икает. Она боится, что её снова вырвало на пол, но рядом с изголовьем кровати уже лежит полотенце. Силко, скорее всего, разложил его, пока она спала. Это лишь заставляет её плакать ещё сильнее из-за смеси смущения и ненависти к себе. Силко, должно быть, ненавидит заботиться о ней. Он, должно быть, ненавидит её за то, что она бесполезна. Что она плачет каждую ночь, и ему приходится убирать устроенные ею беспорядки. Бесполезная, глупая, ты — проклятие… Пальцы тянут её за руки, мозолистые и нежные, высвобождая её волосы из цепкой хватки. — Не делай себе больно, — голос Силко грубый и низкий. У неё перехватывает дыхание, а сердце колотится в груди. Она даже не заметила, как он вошёл в её комнату. Она не заметила, что рвёт на себе волосы, пока жгучая боль не начала распространяться по коже головы. Он медленно тянет её руки вниз и отпускает их, когда она перестаёт дёргаться. Он тихо вздыхает, когда слёзы продолжают течь по её щекам. — Я приберусь, — хрипит он, его голос ещё более скрипучий, чем обычно. Именно тогда она замечает тот факт, что он больше не в жилете, а в простой красной рубашке на пуговицах. Его ключицы открыты, а волосы растрёпаны; пряди ниспадают на лоб. В кои-то веки он заснул. Она привыкла к тому, что он сидит допоздна. К тому, что он зачастую ещё долго бодрствует в своём кабинете после того, как она засыпает. Читает бумаги и курит. Обычно он подходит к её постели прямо из-за своего стола, иногда даже заходит настолько далеко, что занимается бумажной работой в её комнате, пока она засыпает в его присутствии, служащим для неё якорем. Скорее всего, он спит меньше, чем она. Чувство вины поселяется в её животе, холодное и расползающееся внутри неё тяжким грузом. Он, должно быть, ненавидит её. Силко методично складывает грязное полотенце, тщательно прикрывая рвоту уголками ткани, пока остатки её последней трапезы не скрываются из виду. Он покидает её комнату всего на мгновение, чтобы избавиться от полотенца, прежде чем снова появиться у её двери. Она всё ещё сидит, подтянув колени к подбородку. Горло горит, а глаза болят, предвещая слёзы, дрожащие на ресницах. — Прости, — хнычет она, когда мужчина поднимает её упавшую игрушку, которую она, должно быть, сбросила на пол в панике. Он, словно бы сбитый с толку, хмурит брови. — Не нужно извиняться, дитя, — он осторожно кладёт плюшевого мишку на подушку рядом с ней. Почему-то из-за этого ей хочется рыдать до тех пор, пока у неё не сорвётся голос. — Я разбудила тебя, — тихо говорит она, как будто это всё объясняет. Её пальцы зарываются в пятнистый мех подаренного им мишки, нежно вертя и дёргая того за уши. Силко фыркает. — Уверяю тебя, дитя, я пережил гораздо худшее, чем прерванный сон. Джинкс не знает, что ему на это ответить. Да и он не даёт ей такой возможности, потому что вскоре тянет за её одеяло. — А теперь возвращайся в постель. Она сдвигается, позволяя ему накинуть на неё старое одеяло. Она ложится, шмыгая носом, и слеза тихо скатывается по её щеке. Подняв руку в нерешительном жесте, большим пальцем он нежно касается слезы и вытирает её. От этого ей хочется плакать ещё сильнее, но она не станет. Иногда она всё ещё ожидает пощёчины. Иногда она готовится к ощущению его руки, сжимающей её лицо, его длинных тонких пальцев, впивающихся в её челюсть. Она представляет, как его хриплый голос меняется на что-то злобное и шипящее. Но этого так и не произошло. — Хочешь, я останусь, пока ты не заснёшь? Она прикусывает губу, зная, что хочет сказать «да». Она не хочет оставаться одна, не хочет смотреть ему в спину, когда он покинет её. Эта мысль заставляет её сердце тяжело биться в груди. Но она не хочет мешать ему спать, не хочет быть тем эгоистичным, нуждающимся ребёнком, которого она должна забыть. Она слишком долго не отвечает, и Силко хмыкает. — Тогда я восприму это как «да»? Она открывает рот, чтобы возразить, но ложь так и не слетает с её губ. Силко молча придвигает стул к её кровати и с грациозной лёгкостью берёт книгу с прикроватной тумбочки. Как будто её жалкий вид не смущает его ни в малейшей степени. Он перелистывает заложенную страницу, разглядывая ту под тусклым светом лампы. Книга пролежала в её комнате вот уже несколько недель, и Силко взял за правило оставлять её на прикроватном столике для подобных ночей. После нескольких минут молчания он произнёс: — Спи, Джинкс. Я буду здесь, когда ты проснёшься. От этих слов у неё медленно перехватывает дыхание, и её охватывает облегчение. Узел в её груди развязывается, и она внезапно чувствует сильную усталость. Суровые черты его лица в такие моменты кажутся мягче. Она сонно моргает, глядя на него, гадая, что он, должно быть, думает о ней прямо сейчас. Она засыпает под звуки его мерного дыхания и мягкого перелистывания страниц.

***

Джинкс часто обнаруживает себя сидящей в кабинете Силко, пока тот работает. Он позволяет ей возиться со своими бомбами и изобретениями, пока сам корпит над бумагами. Комната наполнена звуками бессмысленного мычания Джинкс и скрежещущей по бумаге ручки Силко. Севика бросает на девочку странные взгляды всякий раз, когда видит, что та сидит на полу у стола Силко; её шаги замедляются, когда она входит в его кабинет. Однако Джинкс каждый раз показывает ей язык, издавая при этом громкий звук, к большому отвращению женщины. Сам Силко умело игнорирует вопросительный — граничащий с неодобрением — взгляд Севики. Он едва ли обращает внимание на её жалобы и, похоже, не чувствует себя обязанным обосновать присутствие Джинкс. То, что он так спокойно впускает её в своё личное пространство, вызывает у Джинкс улыбку. Как будто так оно и должно быть. Он позволяет ей разрисовывать свой стол новыми маркерами и красками, покрывать ножки и нижние края бессмысленными каракулями. В любом случае, его кабинету недоставало немного цвета, думает Джинкс. А иногда он разрешает ей сидеть с ним за столом и рисовать, пока он работает. И зачастую, когда она находится в его кабинете, она замечает, что её взгляд начинает блуждать. Она сидит рядом с его столом и ногами раскручивает вращающийся стул. Её взгляд останавливается на левой стороне его лица. В основном она старается не пялиться на него. Она знает, что это грубо, и обычно её это не сильно-то и волнует, но вот только не тогда, когда дело касается Силко. Но она любопытна по своей натуре, поэтому всё равно обнаруживает, что её мысли и глаза устремляются к этой стороне его лица. Её взгляд скользит по рубцам на его лице, бороздам шрамов. Пятнистой чёрной склере его глаза и неровной красно-оранжевой радужке. Кожа вокруг его век почернела и шрамы там глубже, чем где-либо ещё. — Любопытно, да? — раздаётся его голос после того, как она слишком долго на него пялилась. Джинкс подпрыгивает. Её взгляд тут же устремляется в сторону, как будто её поймали за тем, чего она делать не должна. Она почувствовала, как слегка вспыхнуло её лицо. — Может быть, — бормочет она, продолжив возиться со своей новенькой бомбой. Зубы бомбы лязгают друг о друга, когда она двигает её острую челюсть, несколько раз порезавшую ей пальцы. Это одна из её любимых. Силко посмеивается, глядя на неё и перекладывая бумаги. Его внимание сосредотачивается на ней. Она заметила, что он всегда старается уделить ей всё своё внимание. Как будто он отказывается делать что-либо наполовину, включая бессмысленные разговоры с ней ни о чём. Это заставляет её чувствовать себя важной. — Ты можешь спросить, — говорит он ей, и она ищет на его лице хоть малейший признак страданий, хоть малейшее свидетельство полуправды. Его плечи слегка напряжены, но он наклоняется к ней с открытым выражением лица и мягким зелёным глазом. Она опускает взгляд, впиваясь зубами в нижнюю губу. В голове у неё вертелась дюжина вопросов с тех самых пор, как она встретила его. Так много вещей, о которых она хотела бы спросить, но старательно сдерживалась в течение тех нескольких месяцев, что жила с ним. Потому что он не спрашивает о ней, не задаёт ей вопросов. Он принимает то, что она ему говорит, но никогда не просит большего. Он знает, что она не сможет ответить, не сможет пережить эти воспоминания, не разорвавшись при этом на части. Поэтому она воздерживается от того, чтобы задать ему десятки вопросов, которые каждый день проносятся у неё в голове, потому что, по её мнению, так справедливее. Но теперь он даёт ей полную свободу действий, дабы удовлетворить её любопытство. Она тяжело сглатывает. — Ты видишь им? — спрашивает она, глядя на него уголком глаза. Она почему-то чувствует себя неловко. Застенчивость всё ещё сидит в ней независимо от того, сколько раз Силко её похвалит; его похвала словно тщательно завёрнутые подарки. Силко издаёт задумчивый звук. — Едва, — его голос низкий и мягкий, с лёгким налётом расчётливого спокойствия. — Я вижу формы и цвета, но все они лишь непонятные размытые пятна. Когда он моргает в следующий раз, Джинкс обращает особое внимание на то, что его глаз со шрамом не моргает вместе с другим. И Джинкс предполагает, что в том, что он едва видит этим глазом, есть некоторый смысл. Она заметила, как сильно он предпочитает свою правую сторону, когда поворачивается так, чтобы его левая сторона была обращена в сторону от кого-то. Это чтобы он мог лучше их видеть, думает она, его зелёный глаз отслеживает каждое движение, как крадущийся хищник. Он поступает так со всеми. Со всеми, но не с ней. Она вертит взрывчатку в руке, её пальцы скользят по зубчатым выступам и яркому неоновому лицу. — Болит? Она услышала, как на мгновение у него перехватило дыхание, и он слегка заёрзал. Она не знает, смог бы кто-нибудь другой на её месте заметить это. На несколько мгновений воцаряется тишина, и Джинкс начинает казаться, что она всё испортила, что сказала что-то не то, пока его скрежещущий голос не прорезал воздух. — Иногда, — начинает он медленно, тихо, и Джинкс почему-то почти что хочется задержать дыхание, чтобы получше его расслышать. — Он болит. Практически фантомной болью, — его пальцы, кажется, бессознательно поднимаются, чтобы скользнуть по шрамам, глубоким бороздам на обесцвеченной плоти, ближайшей к глазу. Его рука быстро опускается, как если бы он действительно хотел, чтобы она увидела, как его ногти впиваются в кожу. Её губы плотно сжаты, пальцы сжимают бомбу в руках. — Но я уже привык к этому, дитя. Нет необходимости беспокоиться об этом. Она поднимает на него свои большие голубые глаза, и он возвращается к перекладыванию бумаг. На самом деле он не то, чтобы работает, но это его молчаливый способ сказать ей, что он хочет сменить тему. Его пальцы слегка дрожат; из-за слабого тремора его руки кажутся жилистыми и трясущимися. В такие моменты она видит то, что он никогда бы не показал никому другому. Она задаётся вопросом, делает ли он это нарочно. Она задаётся вопросом, отличается ли она от него. Она напевает бессмысленную мелодию, которая заставляет его тихо вздохнуть. Его напряжённые плечи медленно опускаются. И именно тогда она понимает, что он так же сломлен, как и она.

***

Джинкс нервничает. Она почти всегда нервничает, всегда двигается, шумит и думает. Она возненавидела тишину. В тишине она слышит голоса, видит мелькающие перед глазами образы. Шипение, рычание и вид пустых белых глаз. Она ненавидит эти тихие моменты, во время которых начинает чувствовать себя одинокой. Она сидит на потолочных балках в кабинете Силко и рисует на деревянных и металлических столбах. Она слышит доносящийся снизу скрип его ручки. Она болтает ногами, слушая звон колокольчиков, прикреплённых к её ботинкам. Здесь слишком тихо. Силко спокойный по натуре, поэтому в его кабинете всегда тихо. Но он позволяет ей остаться, позволяет занять то шумное место прямо у него над головой. Обвешанное запасной взрывчаткой, покрытое представляющими её фрагментами. Он впускает её в своё пространство. Это должно что-то да значить. Он ненавидит тебя… Ты вторглась. Она же говорила тебе держаться подальше… — Заткнись, — выдавливает она, сильнее сжимая масляный мелок. Он трескается и ломается в её руке. Ей хочется кричать. Ей хочется биться головой до тех пор, пока та не заболит и она больше не сможет думать. — Джинкс, что-то не так? — доносится до неё хриплый голос Силко. Она делает глубокий вдох. — Я в порядке, — говорит она натянуто, размахивая одной из своих кос. Силко заплёл ей волосы ранним утром, и теперь она пыталась вспомнить успокаивающие движения его рук, поправляющих её причёску. Вот только воспоминание об этом успокаивает не так, как ей хотелось бы. Она слышит, как Силко недоверчиво хмыкает. — Не могла бы ты спуститься сюда на минутку? Она вздыхает, тяжело опускаясь на стол. У неё это хорошо получается, и Силко, похоже, привык к этому, особенно если учесть, что все его бумаги были у него в руках ещё до того, как она успела на них приземлиться. Он аккуратно кладёт их обратно на стол рядом с ней. Джинкс вертит в руках коробку неоновых масляных мелков. Ещё один подарок от Силко. Силко тихо втягивает ртом воздух и в основном выглядит так, словно бы к чему-то готовится. Его глаз закрывается на несколько секунд дольше, чем необходимо для моргания. — Можешь сходить за своим лаком для ногтей, если хочешь, — говорит он обманчиво расплывчато. Джинкс сразу же понимает, о чём речь. — Но ты сказал… — Я знаю, что сказал, Джинкс. А теперь поторопись, пока я не передумал. Джинкс немедленно вскакивает со стола и бежит в свою комнату. Её ноги стали длинными и неуклюжими, а слишком большие ботинки стучали по полу, когда она протискивалась мимо хмурой Севики и группы работающих на Силко любопытных приспешников. Она возвращается в его кабинет с двумя бутылочками лака для ногтей разных цветов и пачкой стикеров, которые стащила у одной парочки в Верхнем городе. Он полдюжины раз красил ей ногти. Джинкс сидела нехарактерно тихо, пока он осторожно орудовал кисточкой. Он подходил к этой задаче почти так же, как и ко всему остальному: неспеша и методично. Но раньше ей не удавалось отплатить ему тем же. Силко возобновил работу над своими документами. Она села на стул, который раньше был запасным, а теперь стал бесповоротно считаться её. Она подъезжает к нему на стуле, отталкиваясь от пола ногой, и хихикает, когда сталкивается с краем его стола. Силко молча протягивает ей свободную руку. Она практически посмеивается про себя. Она знала, что в конце концов он сдастся, хотя и не была полностью уверена, почему он сделал это так внезапно. В данный момент ей всё равно, она слишком сосредоточена на том, чтобы покрасить его чистые, аккуратно подстриженные ногти в яркий, неоновый, блестящий розовый цвет. Он позволяет ей поворачивать его руку из стороны в сторону, не говоря ни слова и даже не комментируя цвет. Она чувствует, как язык от сосредоточения непроизвольно высовывается из уголка её рта. Так или иначе, она упорно стремится к тому, чтобы всё выглядело идеально. И даже когда Силко пишет другой рукой, он невероятно неподвижен. Она не может не осмотреть его руку, пока держит её. Она видит следы шрамов, давно поблёкших и едва заметных на его бледной коже. В другой жизни, вероятно, их можно было бы счесть руками пианиста. Сейчас же они больше похожи на руки взломщика, помойной крысы. В комнате воцаряется тишина, если не считать того, что она тихо напевает себе под нос, постукивает ногой и позвякивает ботинками. Но не то, чтобы она сильно возражала. Голоса — слабая дымка в её голове, заглушённая поставленной перед ней задачей. Прикосновение к его мозолистым руке и пальцам заземляет и уменьшает ощущение того, что она тонет в шуме и образах, сотворённых её собственным разумом. Мало того, что её преследуют во сне, так ещё и разум предпочитает мучить её даже в часы бодрствования. Но Силко каким-то образом улучшает ситуацию. Его тихое спокойствие и самоконтроль заставляют её почувствовать себя в безопасности. Его голос, кажущийся ему ворчливым и нашёптывающим, никогда не разрывал её грудь на части и не заставлял её чувствовать себя так, словно череп вот-вот расколется пополам. Она наклеивает маленькие стикеры с котиками на его розово-фиолетовые ногти, весело хихикая себе под нос. Затем берёт стикеры побольше и расклеивает их по всей его руке; блестящие голографические кошачьи мордочки уставились на неё в ответ. Когда она тянется к другой его руке, он протягивает ей её без жалоб. Её сердце медленно бьётся в груди, а разум блаженно спокоен. Она видит, что он подпирает голову свободной рукой, уперев локоть в подлокотник кресла, и периферийным зрением замечает, что его зелёный глаз закрывается. Когда она заканчивает с его второй рукой и чувствует себя более расслабленной, чем за целый день, она внезапно кое-что осознаёт. Это его способ заставить её почувствовать себя лучше. Она прикусывает губу, всё ещё держа его безвольную руку в своей, и смотрит на него снизу вверх. Его правый глаз закрыт, другой опущен и смотрит в никуда. Должно быть, он задремал. Скорее даже не совсем уснул, а погрузился в то мягкое промежуточное состояние, когда мозг блаженно убаюкивается в некое летаргическое и спокойное состояние. Её взгляд останавливается на левой стороне его лица, на макияже, который слегка потускнел после долгого дня. Он взял за привычку скрывать цвет своего шрама и разглаживать рубцы. Она понятия не имеет, зачем он это делает, но иногда она хмурится, когда замечает это. Она тянется за своими мелками, закручивает колпачки обратно на лак для ногтей и кладёт их на стол. Она придвигает свой стул поближе к нему и слышит изменение в дыхании Силко. Он поворачивает голову и прищуривается, приходя в сознание. — Джинкс, — бормочет он, когда мелок касается левой стороны его лица. — Хммм? — напевает она, почти не обращая на него внимания. Он больше ничего не говорит, лишь вздыхает и вновь закрывает свой зелёный глаз. Она покрывает покрытую шрамами сторону его лица разноцветной мозаикой. Красно-оранжевая радужка смотрит вперёд, но, скорее всего, ничего не видит. Именно в таком виде их и застала Севика. Руки Силко обклеены стикерами, ногти выкрашены в ярко-розовый и фиолетовый оттенки, а одна сторона его лица разукрашена ярким цветом. Сама же Джинкс наклеила себе на лицо целую пачку стикеров, два из которых затерялись где-то в её косах. Джинкс впервые видит, как женщина громко смеётся.

***

Джинкс чувствует себя, как сама смерть. Голова болит, лицо покрылось потом, а волосы упорно липнут к коже. Болит горло, мутит, во рту пересохло, да и язык отяжелел. Она открывает свои мутные глаза и замечает парящего над ней Силко. Она точно знает, что это он, даже когда перед глазами всё расплывается. Она поняла это по резкому контрасту его разноцветных глаз и размытой красно-чёрной одежде. — Тебе нужно чего-нибудь поесть и выпить, — говорит он, и его слова звучат так, словно проникают в её уши сквозь ватную пелену. Она стонет, отчаянно желая снова заснуть. — Ну же, нужно, чтобы ты села, — его голос звучит так мягко. Она не знает, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к его звучанию. Его руки ложатся ей на плечи и осторожно тянут её вверх. Она слегка отталкивается от его руки в попытке приподняться, но лишь бессильно скользит по его рукаву. Она позволяет ему делать всё, что он захочет, едва способная даже двигаться самостоятельно. Когда она прислоняется спиной к изголовью кровати, руки отпускают её. Она не знает почему, но ей хочется плакать от потери контакта. Она шмыгает носом, чувствуя себя чрезвычайно несчастной и жалкой. — Держи, — ей в руки пихают миску с чем-то тёплым. Жар проникает ей под кожу. Она дрожит, но ей так жарко, что кажется, будто она вот-вот сгорит изнутри. — Помедленнее, — напоминает он ей, когда она осторожно подносит её к губам. Её ослабевшие руки умудряются делать именно то, что она им велит. Когда бульон попадает ей в рот, она внезапно осознаёт, насколько же она голодна, даже несмотря на тошноту. Когда она приподнимает миску ещё выше, мужская рука опускает её обратно. — Дитя, ты же так захлебнёшься. Она что-то мычит в ответ, но делает так, как он говорит. Вскоре он забирает у неё миску, как только она заканчивает есть. Она чувствует себя немного лучше, её зрение проясняется, а боль в голове немного утихает. Однако, когда Силко встаёт, её сердце подскакивает к горлу. — Не уходи, — хрипит она неразборчиво. Её руки цепляются за висящий край его рубашки без жилета. — Я не уйду, Джинкс, — заверяет он её, ставя миску на прикроватную тумбочку и снова опускаясь на её кровать. — Теперь можешь ложиться обратно. Она ёрзает под одеялом. Процесс усложняется тем, что её пальцы всё ещё цепляются за рубашку Силко. Но она всё равно отказывается отпускать. Силко сжимает её руку, но не убирает её пальцы. Джинкс смотрит на него прищуренным взглядом. Хотелось бы ей прочесть выражение его лица, но её разум вял, а слова вырываются и ускользают от её внимания. Но он всё ещё здесь. Она улыбается. — Я люблю тебя, — невнятно бормочет она, уткнувшись лицом в подушку. Хватка на её руке усиливается, его пальцы судорожно сжимаются. Она крепче сжимает его рубашку. Она слышит тихое дыхание, но в голове у неё всё поплыло. Последнее, что она чувствует перед тем, как заснуть, — это нежные сухие губы на её тёплом лбу. Она задаётся вопросом, любит ли он её.

***

Голоса очень громкие. Они всегда с ней, но сейчас они кричат на неё. Она ощущает тяжесть Скелетницы в своих руках, но её вес вызывает онемение. Масса тел, наводнивших Заун, кажется, расступается перед ней. Её не волнуют ни голоса, ни глаза. Она едва замечает их, пока бредёт по улицам. Она не поднимает глаз, покуда полностью не останавливается. Она знает, где оказалась, знает, куда привели её ноги. Она смотрит на нижнюю часть дверного проёма, взгляд скользит по неоновым фигурам, растянувшимся по всей его длине. Они поблекли со временем, сейчас их едва видно. В конце концов, время ничего и никого не щадит. Её пальцы скользят по дверной ручке, а сердце учащённо колотится в узкой груди. Она медленно поворачивает её в руке и тяжело выдыхает. Девушка ведёт себя тихо, как будто не хочет запятнать пространство шумом. В комнате никого больше нет, она тёмная и безжизненная. Ноги осторожно несут её вперёд, и она медленно входит. В помещении почти всегда было тихо, если не считать звуков царапающей бумагу ручки и возни Джинкс. Но сейчас здесь до жути тихо, и это неправильно. Её взгляд падает на стол Силко. На нём стоит грубо и по-детски изготовленная кружка с нарисованной на ней нелепой маленькой неоновой мордашкой. В ней налит давно остывший кофе. У Джинкс перехватывает дыхание, и она запинается. Она смотрит на пепельницу, которой он всегда пользовался. В ней всё ещё насыпан пепел и тлеет сигара. Как будто он вернётся в любой момент и спросит у неё, не нужно ли ей чего-нибудь. Спасибо, Джинкс. На ножках его стола выгравированы маленькие неоновые рисунки тех дней, когда Джинкс сидела на полу и наблюдала за его работой. Она смотрит вверх и видит своё пространство, неразрывно переплетённое с его. Его кресло пустует. Чувствуется окончательность. Голоса в её голове превращаются в беспорядочную мешанину звуков. Ты — проклятие. Ты всё портишь. Ты убила его. Она бьёт кулаком по голове, глаза щиплет от слёз. — Прости, — шепчет она в пустоту, но её никто не слышит. Не плачь. Она икает, голос эхом отдаётся в её голове. Почему-то он звучит громче остальных. Когда она поднимает глаза, то практически видит его. Склонившегося над своим столом, подписывающего и читающего бумаги. Джинкс сидит у него на коленях долгими днями и бессонными ночами, её маленькая фигурка прижимается к нему, пока он работает. Может, ему и неудобно, но он ничего ей не говорит. — Я её закончила, — хрипит она, поднимая Скелетницу. Ей так и не удалось показать её ему. Что бы сказал Силко? Она проводит пальцем по шраму на искусственном акульем глазу. — Она так на тебя похожа, — её голос срывается на резкий, истерический смех. Ты моя дочь. Я никогда тебя не брошу. Теперь остался только его голос, всё остальное — тяжёлое давление помех, нависшее над её головой. Но его здесь больше нет. При следующем вдохе из её груди вырывается сдавленное рыдание. Ноги сами несут её вперед, а Скелетница выскальзывает у неё из рук и ударяется о стол Силко; ручка скатывается на пол. Она падает обратно в его кресло, стукнувшись головой о подголовник. Она чувствует, как что-то касается её волос, и когда девушка тянется назад, её пальцы смыкаются вокруг его пальто. Она стаскивает его с кресла и держит в руках гораздо нежнее, чем что-либо ещё. Она проводит пальцем по красному воротнику. Медленно накидывает его на плечи — её дыхание при этом шаткое. Когда она натягивает его на себя, то чувствует запах одеколона, улиц Зауна и его любимых сигар. Она утыкается в него носом, зажмуривает глаза и плотнее укутывается в пальто. Одна из её кос расплелась, и распущенные пряди волочатся по полу, когда она рассеянно крутится в кресле. Одна из её многочисленных завязок для волос, должно быть, соскользнула во всём этом хаосе. Теперь та, наполовину развязанная и потрёпанная, лежит неподалёку от её ноги. Он больше не сможет помочь ей с этим. Как и она не сможет спокойно сидеть за его столом и напевать себе под нос, пока он расчёсывает и заплетает ей волосы. Он больше не сможет тихо заговорить с ней сразу же после того, как она закричит во всё горло, он больше не сможет обнять её после того, как она практически накинется на него. Больше никаких бессонных ночей в его кабинете, никаких стикеров на его лице, никаких рисунков на его вещах и чудесным образом сохранившихся подарков, которые она ему подарила. Её глаза наполнились слезами, а пальцы судорожно сжали ткань. Она хочет разорвать её. Хочет разгромить этот кабинет, пока не останется ничего, кроме обломков и сломанных вещей. Она хочет снова почувствовать его руки в своих волосах, услышать его убаюкивающий голос. Она — проклятие… Ты идеальна. Её узкая грудь вздымается. Она проклятие, но Джинкс идеальна. Слёзы падают на его пальто, оставляя мокрые пятна на красном воротнике. Ни за что на свете. Она проклятие, и Силко любил её. Она смотрит в окно позади его стола, на грязные улицы Зауна. Он никогда её не ненавидел.