Разговоры, которые не состоялись

      Игорь внимательно рассматривал свое отражение в замызганном зеркале школьного туалета. Он отошел на пару шагов — примерно как от кухни до прихожей в их квартире, и посмотрел еще раз. Сходил и выключил свет, оставив в качестве освещения только лучи солнца из отдаленного окна — в прихожей был полумрак. Нет. У отца было хорошее зрение, и больше никаких надежд не оставалось. Если бы у него хотя бы были длинные волосы… А так даже челки не было, чтобы прикрыть ссадину на лбу. Синяк на скуле выглядел по сравнению с ней более безобидно, а будь его лицо разукрашено только с одной стороны, Игорь мог сказать, что просто упал.              Врать, как учили, было нехорошо. Но нужно было выбирать, что хуже — врать или видеть, как отец сжимает губы и мрачнеет. Как он оставляет еду, отставляет тарелку и уходит к себе, тяжело потрепав Игоревы волосы. Наверное, отцу обидно, что в то время как он защищает одних, его сына бьют другие. Или ему досадно, что Игорь слабак и не может защитить себя сам. Может, сказать отцу, что он защищал кого-то и получил сдачи наравне с противником? Это звучало неплохо. Но его кожа на костяшках была мягкой и целой, об асфальт ободрались только ладони.              Прозвенел звонок на урок, но Игорь даже не шевельнулся. У них не было двух последних уроков, так что лишних свидетелей не нашлось — ни здесь, когда он отмывал испачканное грязью и кровью лицо, ни за школой, когда его пинали ногами. У детей был странный мир — в нем никогда не было свидетелей, если кого-то били или грабили. Никто не звал взрослых, полицию, помощь. Как будто все было предопределено, и те, кому не повезло занять место груши для битья, теперь останутся ей навсегда — без права голоса.              — Гром? — он резко повернулся, когда на пороге туалета появился Геннадий Викторович. — Что случилось? — на это Игорь пожал плечами. — Почему ты не на уроке? — палочка-выручалочка, вопрос, который учителя задавали в любой ситуации вне урока.              — Физкультуру отменили из-за соревнований, — тихо сказал Игорь.              — Так иди домой, — Геннадий Викторович покачал головой. — Упал?              — Да, — учитель явно спрашивал не из участия, к тому же, он действительно упал, и не один раз. — Уже иду, — он пробрался мимо мужчины и двинулся к раздевалке.              Отец ночевал в участке следующие два дня, и к тому моменту, как он вернулся домой, синяк на лице был бледно-желтым, и его нельзя было увидеть, если не приглядываться. Благо, отец очень хотел спать. В целом все повернулось лучше, чем ожидалось, и это заставляло Игоря задуматься. Стоило ли пытаться что-то изменить в жизни? Он не знал. Когда боль причиняли другому, острое чувство беспомощности буквально вынуждало самому лезть под удар, но не оставаться наблюдателем. А собственная боль не накладывала ответственности, от нее не щемило в груди. Он никому этим не вредил.              ***              — Ах ты сучка!              Юлька отскочила и со смехом бросилась бежать. Она знала, что ее не догонят, поэтому ей было смешно, хотя ситуация-то была совсем нешуточной. Если бы хоть один из пацанов, что неслись сейчас за ней по пыльной улице, умел бегать так же быстро, вряд ли они пожалели бы ее. Не пожалели же кошку, которая, Юля надеялась, теперь сможет хотя бы зализать раны в безопасности. Она, конечно, запомнила место, но…              — Если еще раз тебя увидим, пожалеешь! — топот сзади стал стихать.              Она не останавливалась еще несколько минут — бежать было не тяжело. Был прохладный летний вечер, так что и воздух не жег легкие, и майка не пропиталась потом. Хорошо, что упросила маму купить самый легкий фотоаппарат, пусть и не самый дешевый. Ну как упросила — достала свои деньги, заранее прихваченные из копилки и сказала, что доплатит разницу. И мама, и продавец тогда посмотрели на нее с удивлением, но против такого козыря возразить было нечего.              Теперь этот фотоаппарат хранил в себе несколько метров пленки, на которой была тайная жизнь Юлиного района. Она не то чтобы делала это нарочно, но так уж получалось, что раз за разом проявляя фотографии, она проявляла то, что остальные хотели скрыть. Делали это они, на ее взгляд, из рук вон плохо. Сосед Валентин, когда ходил через дом видеться с высокой черноволосой женщиной — зачем он целовался с ней на балконе ее квартиры? Это было красиво и странно, и Юля сфотографировала. А потом мама, увидев сохнущую фотографию, ахнула и накинулась с вопросами.              Или забытый канализационный люк на задней стороне дома — внизу было темно, но Юля сфотографировала его и попросила маму проявить, а сама все занятие английского приплясывала от нетерпения, желая узнать, что же выхватила вспышка. А дома мама плакала, а Юля все пыталась расспросить, что же было на этой фотографии. Фотографию забрали люди в форме, хотели спросить что-то, но мама яростно вытолкала их из комнаты и вышла следом, впервые за долгое время заперев Юлю.              Сейчас она сфотографировала, как Витька, Тигран и Санька пытались поджечь кошке усы, перед этим попробовав отрезать ей хвост тупым ножом. Юлька бы с куда большим удовольствием сфотографировала бабочку на соседнем кусте, но бабочке и без того было хорошо, а кошке было очень плохо и страшно. Она уже знала, что некоторые люди не любили, когда в них тычешь объективом камеры. Особенно плохие люди, когда делают плохие вещи. А еще она знала, что плохих людей наказывают.              ***              — Я же сказала!       — Нормально скажи, блядь! Сука тупая!       — Я не блядь! Это ты, может бы… — раздался звонкий звук пощечины.              Открыв глаза, Вадик со вздохом потянулся за наушниками. Сегодня не получится позавтракать и тихо пойти гулять, вот же блядство ебаное. Как знал, надо было с вечера надеть наушники и поставить будильник. Но вчера все было так хорошо, что он зачитался допоздна и опять решил довериться случаю. И вот вам, пожалуйста. Он не глядя нажал на кнопку в плеере и выкрутил звук так громко, что в голове осталась только музыка — и больше ничего.              Для Вадима самым ненавистным днем было воскресенье. С понедельника по субботу мать работала и обычно задерживалась после уроков, разбирать «ебучую бумажную залупу», как говорил отец. Вадик один раз попробовал произнести что-то похожее, но отхватил леща от отца, и здоровенного леща — ближе к киту — от матери. Отец тогда после краткого разбирательства был выставлен ночевать на кухне. Прикола Вадим не понял, потому что на кухне была еда, но отец злился, так что видимо, что-то в этом было.              Отец работал с понедельника по пятницу, но в субботу, так как мать была еще на работе, они часто ходили гулять пострелять в тире, или в плохую погоду Вадик бил грушу в гараже под надзором отца. Иногда ему разрешали пострелять по банкам, но обычно для этого нужен был особый повод. Вчера его не было, обошлись тиром. Вчера и мать неожиданно рано освободилась, поэтому они немного прошлись втроем, обошли прудик около Лубянки и зашли в кафе за пирожками. Отец и мать смеялись о чем-то своем, а Вадим смотрел на синее небо и хотел остаться здесь навсегда. Но он не стал просить.              По одеялу прошла легкая дрожь, как будто от землетрясения. Вадик тоже ощутил, как будто упало что-то тяжелое. Обычно за музыкой не было слышно, как бились стаканы и вазы, поэтому он сдвинул наушник. Стало боязно, что разбили телевизор — он был очень интересным, и Вадик только-только нашел одноклассника, у которого были две кассеты. Тот пообещал дать их домой, но только на следующий вторник, а диск с Вишесом потребовал сразу, как только Вадик имел глупость его показать. Мудак.              Вадик не слышал ничего подозрительного, даже ругань стихла. Он осторожно откинул одеяло, отложил плеер и на цыпочках подошел к двери. За ней было какое-то шебуршание и бормотание, но он не мог разобрать, кто это — мать или отец. Дверь заскрипела, когда он открыл ее и прошел в кухню. Взрослые повернулись к нему. Вадик молча шарахнулся назад, хватая воздух, и отец успокаивающим жестом поднял руку, другой поддерживая мать за талию.              — Все в порядке, Вадик.              — Вадик, иди к себе, — мать даже улыбнулась, что вообще не помогло. У нее была красная улыбка, и Вадик чуть не начал плакать.              — Я пойду в гараж, — тихо сказал он.              — Ладно, — отец и мать тоже говорили негромко. Вадиму показалось, что они чего-то боятся. Ему было страшно, потому что раньше у мамы не текла кровь по лицу. Но она не попросила помочь.              Он быстро оделся и, не заглядывая больше на кухню и в спальню, побежал в гараж. Там, избивая грушу почем зря, сознательно делая все ошибки, про которые говорил отец, он все-таки разревелся, очередным ударом выбив себе локоть и шлепнувшись на пол. Отец говорил, что нужно всегда четко вымерять расстояние до объекта удара, и в последний момент напрягать руку. Но все его тело уже было сковано судорогой, и ударить хотелось вовсе не грушу. Но отец говорил, что все в порядке. Вадик вскочил и принялся бить грушу ногами, размазывая по ней грязь с кроссовок, а по лицу — злые бессильные слезы.              ***              Он очень тихо сидел в шкафу и думал. Напряженно размышлял, как собирается действовать дальше. Разговоры вокруг прекратились, и это успокаивало. Но — нельзя забывать — не получится пройти незаметно, нырнуть в кровать и ждать, что утром все будет в порядке. Не будет. Даже до кровати дойти не получится. Олег тихонько всхлипнул. В гулкой пустоте шкафа звук разнесся неожиданно звонко, отразился от пропахших старой тряпкой стен.              Тело само сжалось, резко втянув воздух, и он зажмурился до боли за глазами, до появления гула в ушах и светлых пятен, которые росли и ширились. Начал раздаваться страшный ритмичный гул, как будто кто-то шел по коридору — шел уверенно, шаг за шагом, точно зная, что найдет Олега в этом шкафу со шваброй и старым ведром. Раньше, в квартире, кто-то шел по лестнице, бесконечно поднимаясь по ступеням. Раньше его прогоняли мама или папа, зашедшие проверить его сон. Его ни разу еще не нашли. Раньше. Он снова всхлипнул.              От стука по дверце его бросило в жар. Олег подскочил, с грохотом опрокинув пустое ведро, на котором сидел. Ноги ощущались бесполезной ватой, но он не упал. Стоял, закусив губу, и ждал. Монстры не стучались, а если это кто-то из недавних придурков, то им Олег не собирался открывать сам. К тому же, этот шкаф не запирался изнутри.              — Вылезай, — раздался тонкий голос. — Здесь никого нет.              — Ты же здесь, — немедленно возразил Олег и прикусил язык.              — Я — другое, — озадачил его голос. — Как тебя зовут?              Олег решил, что нужно по крайней мере посмотреть, говорит он с пацаном или с девчонкой, и вместо ответа решительно толкнул дверь шкафа, неловко протискиваясь наружу мимо пары швабр, стоявших поперек проема. Чего он не ожидал — так это понимания, что он не понимает. Волосы были длинные, яркие и красивые. Глаза — большие, синие и тоже красивые. А выражение лица — жесткое и настороженное. Оно не показалось Олегу красивым. Ростом они были одинаковые.              — Олег, — спохватившись, ответил он. И тут же ляпнул, не удержавшись. — Ты девчонка? — выражение лица напротив стало еще более жестким и словно укоризненным. У мамы такое бывало, когда Олег, забывшись, начинал шуметь и будил папу.              — Серый, — поджав губы, сказал пацан, и протянул Олегу руку. — Ты мог подождать секунду, пока я представлюсь, — Олег посмотрел на руку. — Воспитанные люди пожимают руку при знакомстве, — сообщил Серый, и Олег неловко сжал его ладонь в своей. Рука была тонкая, сухая и теплая, и напомнила кленовый лист, прогретый летним солнцем. Он любил прыгать и срывать их с нависающих веток, когда гулял с родителями по парку… — Отпусти уже, — он выпустил маленькую ладонь и отошел на шаг. Серый пристально смотрел на него.              — Что ты здесь делаешь? — спросил Олег.              — Смотрю, кто ты, — непонятно ответил мальчик. — А ты?              — Прятался, — буркнул Олег. — Разве непонятно?              — Это мое место, — теперь Серый выглядел недовольным. — Поищи себе другое.              — А от кого ты прячешься? — ответ появился сам собой из-за угла, в виде воспитательницы, которая при виде Серого хватанула воздуха и тут же начала орать.              Олег посмотрел на то, как резкие, злые слова проносятся в воздухе, как краснеет лицо женщины и кривятся ее брови. Он посмотрел на то, как Серый, который только что был спокойным и уверенным, говорил как взрослый и смотрел прямо в глаза, теперь съежился, поднял руки к ушам, словно не решаясь заткнуть их. Словно на месте гордого ворона оказался воробушек, потерянный и испуганный. Ему стало как-то необъяснимо горько от такого превращения.              — Да чё он такого сделал? — спросил Олег, и тогда орать начали уже на них обоих.              Он, хоть убей, так и не мог вспомнить, что же тогда сделал Серый, и как-то не доводилось момента спросить, помнит ли тот. Но Олег с фотографической точностью помнил, как после ухода воспитательницы они посмотрели друг на друга и прыснули, как последние идиоты. И как с лица Серого пропала жесткость и настороженность, сменившись таким же светом и теплом, которым сияли его красивые волосы. Тогда Олег впервые после похорон почувствовал, что есть в мире кто-то, с кем он может смеяться и не чувствовать себя предателем.