Под чернильным небом

Чёрные джутовые верёвки причудливым узором оплетают грудь: два ряда ошейником обхватывают шею и плотно стягивают руки за спиной. Несколько узлов попали ровно на соски, приятно на них надавливая. Ещё несколько верёвок ведут от талии к паху, намеренно его подчёркивая, но не задевая, и вниз по ногам, украшая наружную сторону бёдер сложными узорами, но не сковывая движения. — Работа господина как всегда великолепна, — Тома говорит это медленно, стараясь следить за сбившимся дыханием. Едва уловимые прикосновения самых кончиков пальцев остаются яркими следами на коже, обжигают, точно до самых костей. — Это не сложно. Немного практики, и сможет даже слепой калека, — отвечает Аято, склонившись к нему. Их скулы едва соприкасаются; от него пахнет сандалом, апельсином и кедром, и может показаться, что солоноватый привкус крови лишь мерещится. — Великолепие кроется совсем в другом. У клана Камисато была очень тяжёлая неделя: реки окрасились багряным от полетевших голов, но в Инадзуме стало спокойнее. Аято стягивает повязку с его головы, развязывает ленту, распуская волосы, и тут же зарывается в них ладонью. Водит пальцами, словно расчёсывая, а потом сжимает в кулак и оттягивает, заставляя откинуть голову и посмотреть на него. Тома покорно исполняет все желания господина, становясь податливым в его руках, но не позволяя даже вздоху сорваться с губ. Десятки горящих свеч отбрасывают тени и блики, превращая и без того выразительные глаза Аято в чёрное золото, в котором можно только захлёбываться и тонуть. Аято нависает над ним, вдавливая и доминируя, затмевая собою всё; всматривается в лицо так пристально, что кажется, будто он уже проник под кожу. Из-за игры теней он похож на дзинко*, который вылез из Бездны и теперь уводит за собой в её самые глубины. И в такие моменты Тома не может ответить отказом, хотя его никто и никогда не спрашивал. Аккуратно сложенные повязку и ленту Аято кладёт на край стола и, подхватив кубок с вином, делает несколько больших глотков. И вновь склонившись над Томой, приподнимая его за подбородок, целует. Прохладное вино попадает в рот, течёт по губам, отзывается жаром внутри. Едва Тома сглатывает, как чужой язык проникает ему в рот. Скользит по кромке зубов, ласкает самым кончиком нёбо. Аято посасывает и чуть прикусывает его язык, намеренно задевает зубами губы, отчего всё тело покрывается мурашками. Широкими мазками начинает вылизывать лицо и шею, собирая пролитое вино и щекоча горячим дыханием. — Я так и не получил ответа на свой вопрос, Тома, — Аято тянет слова; его низкий голос похож на тягучую патоку, а тяжёлая рука на бедре не позволяет отстраниться, избежать мягких, пробирающих до дрожи прикосновений к животу. — Так в какой позе ты хочешь, чтобы я тебя взял? Несколько пальцев проникают под верёвку на талии и натягивают её, заставляя врезаться в кожу, а второй ладонью Аято, вырисовывая непонятные узоры, ведёт от пупка к паху. — Лицом вниз, а к вам… На этот вопрос нет правильного ответа. Тома не может сказать, что предпочёл бы уже давным-давно лечь спать, а не стоять обнажённым перед господином. — Так не пойдёт. — Улыбка господина куда больше похожа на оскал, и Тома чувствует, как начинает сосать под ложечкой. Аято лижет чувствительное место за ухом и, чередуя поцелуи и укусы, спускается к плечу. Трётся об него носом и жадно вдыхает аромат кожи. — Хочу смотреть тебе в глаза, когда ты будешь кончать. Аято трётся бедром о пах Томы, и тонкий шёлк его нижних одежд дразнит чувствительную плоть. Аято гладит его по пояснице и кусает за плечо, намеренно впиваясь так сильно, чтобы оставить следы. Раздвигает его ягодицы и медленно гладит между ними, проходясь по колечку мышц и надавливая на него. — Если господин чего-то желает, то я не вправе ему отказать, — едва заканчивая говорить, Тома прикрывает глаза и кусает себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы не начать стонать. Ноги начинают дрожать, а каждое обжигающе-острое прикосновение посылает вдоль позвоночника волну дрожи. Чуть подталкивая, не прекращая целовать шею и плечо, Аято ведёт Тому к своей постели. Укладывает на неё, — как и обещал, на спину, чтобы смотреть в лицо, — и заботливо подкладывает подушки под голову и поясницу. Без указаний Тома послушно разводит ноги пошире и устраивает их на бёдрах Аято. Господин должен видеть всё. — Ты так красив, особенно в такие моменты. — Аято целует острую коленку, гладит по внутреннеей стороне бедра, намеренно едва царапая ногтями нежную кожу. — Даже не знаю, чего мне хочется больше — показать такого тебя всему миру или, наоборот, запереть на сотню замков. — Господин Ая… — Тома хочет возразить, но стоит только начать, и Аято давит пальцем на головку члена, кусает внутреннюю сторону бедра. Укоризненно смотрит, едва покачивая головой и зализывает место укуса. Тома послушно замолкает. Есть вопросы, которые лучше никогда не задавать. Аято льёт жасминовое масло себе на ладонь, проливая его сразу и на член и промежность Томы. Неспешно обводит головку, скользит пальцами вдоль члена, зажимая его у самого основания, спускается вниз, трогая яички, отчего Тома не выдерживает и начинает стонать. Пальцы легко проскальзывают между ягодиц и проникают внутрь; тяжело дышащий Тома отворачивается, стараясь восстановить сбившееся дыхание. От столь интимных действий внизу всё начинает гореть и тянуть, и он подаётся вперёд, насаживаясь на пальцы. — Какой нетерпеливый ты сегодня. — Аято начинает сгибать и разгибать пальцы, а второй рукой надрачивает член Томы. — Кончишь только от пальцев? Аято трётся лицом о колено, целует его, намеренно оставляя засосы, и двигает пальцами так умело и быстро, сразу перейдя к жёстким ласкам, что отвечать становится сложнее. — Господин… Я… Как вы прикажете. — Аято ласкает его так быстро и резко, не прекращая смотреть в глаза, что за считанные мгновения Тому накрывает слишком сильной и яркой волной. Он кусает себя за губы, чтобы сдержать стоны, подаётся вперёд, быстро насаживаясь на пальцы, и толкается Аято в руку. — Господин… Хлюпающие звуки и шлепки заполняют комнату, Тома разводит ноги ещё сильнее, прогибается, насаживаясь на пальцы и стонет от каждого толчка. Он дрожит от подступающего оргазма, всё тело горит, а перед глазами мир рассыпается на звёзды. Не сдерживаясь, Тома начинает громко стонать, извиваясь на пальцах Аято. — Послушный мальчик… Тяжело дыша и поскуливая, Тома изливается себе на живот. Аято продолжает его ласкать, теперь уже медленно и нежно, но всё равно Тома дрожит от каждого прикосновения. Отворачиваясь, он прячет лицо в подушку и загнанно дышит. — Ты такой красивый в эти моменты, — шепчет ему на ухо Аято, едва кусая и оттягивая мочку, задевая зубами металл серьги. — Будешь хорошим подчинённым, удовлетворишь теперь своего хозяина? И не дав ответить, без слов зная, что все его слова вырезаются в подсознании Томы, Аято целует его. Жадно и напористо, грубо проникая языком и вылизывая изнутри. Кусая за губы и посасывая их, пока сам гладит живот и грудь, лаская то кожу, то просто водя пальцами по верёвкам и намеренно размазывая по торсу сперму. Скинув одежду, Аято устраивается на подушках возле Томы и смазывает свой член маслом. Неспешно надрачивает себе, растягивая удовольствие, пока Тома завороженно смотрит на его длинные пальцы. Как они обводят головку и давят на уретру, как скользят по всей длине и зажимаются в плотное кольцо у самого основания. — Так нравится смотреть или тебе нужно особое приглашение, Тома? — Аято смеётся, а Тома чувствует себя пристыженным ребёнком, которого словили за какой-то глупой шалостью. — Господин прекрасен. Сложно не забыться, когда смотришь на него. Извернувшись на постели, Тома встаёт на колени, а Аято ему помогает, поддерживая за плечи, — никто пока не собирается снимать с Томы верёвки. Похожий на кота, довольно облизывающийся, Аято наслаждается зрелищем, следя за каждым его движением. Хорошо, когда хозяин доволен. Перебросив ногу через бёдра Аято, Тома залезает на него. Долго усаживается, намеренно потираясь задницей о член и показательно прогибаясь, закидывает голову назад, демонстрируя шею, на которой расцветают следы от засосов и укусов. — Вам нравится, господин Аято? — Тома чувствует, как член упирается ему между ягодиц, как крупная головка задевает чувствительное колечко, но не проталкивается внутрь, и от пустоты начинает неприятно скручивать внизу живота. — Конечно, — Аято кладёт руки ему на талию, гладит бока и поясницу, а потом приподнимает и помогает сесть на член. — Но ещё больше мне нравится, как ты сжимаешься. Он медленно входит в Тому, тихо постанывая от удовольствия. — В тебе так хорошо, такой узкий и горячий. — Всё ещё придерживая за талию, Аято медленно приподнимает Тому так, что внутри остаётся одна головка, а потом так же медленно, растягивая удовольствие, изводя, толкается в него. — Идеальный. Мой. Они целуются, переплетаясь языками и деля одно дыхание на двоих, двигаются очень неспешно, наслаждаясь каждым мгновением растянутого удовольствия. Руки Аято скользят по телу Томы: он то ласкает поясницу, то выкручивает соски, то чуть царапает живот, то сжимает член. Он шепчет ему на ухо всякие грязные пошлости и слизывает стекающие с висков капли пота, стонет, уткнувшись в шею и глубоко вдыхая аромат тела, и толкается каждый раз так, чтобы попадать точно по простате. Кусает за губы, тут же зализывая укус, и внимательно смотрит, как Тома посасывает его пальцы. Он трахает его так долго, сводя с ума невозможностью прикоснуться ни к себе, ни к нему, не позволяет ни ускориться, чтобы наконец-то кончить, ни замедлиться, чтобы прекратить эту сладкую пытку. Тома ненавидит и обожает господина Аято в такие моменты, и тот об этом знает. Идеально. * Дзинко — кицунэ мужчина