Лиса и обезьяна

      После второго восхождения Хидэёси понял, что простыми визитами ему ничего не добиться. Коли уж терять нечего, он решил хотя бы проверить тот ли это лис? Конечно, если ему не почудилось. Но оставались ещё несколько вопросов: если Хамбэй был той самой лисой с рисовых полей, то как же так получилось, что это было как бы до его рождения? Как он смог убедить главу клана Такенака, что он его сын? А если слухи верны, то не только он, но и его брат и сестра. И были ли они родственниками?       Днём он снова выбрался с намерением поговорить с деревенскими, но у края деревни заприметил монаха. Тоётоми подошёл к нему и опешил увидев, что у того были выжжены глаза.       - Что с Вами случилось, господин? -спросил он монаха.       - Я увидел то, что видеть не следует. Как лиса обращается человеком. - смиренно проговорил монах.       - Это кицунэ Вам выжгла глаза?       - Нет, мой господин, я сам это сделал. Не должно видеть подобное. А коли увидел то нужно платить. Лис был добр, когда он меня заметил, сразу пришел на помощь и предлагал мне вернуть глаза, но я не согласился.       - Раз Вы видел кто это, можете сказать, кто кицунэ?       - Не могу, господин. Лис просил не говорить никому.       - А видели ли Вы его глаза?       - Глаза у лиса как аметисты, прекрасные и сверкающие.       - Благодарю тебя, монах. - поблагодарил Хидэёси и дал монаху несколько монет.       Казалось бы, что монах ничего не сказал о кицунэ, но Хидэёси заметил, что в этот раз он ни разу не назвал его лисица, как в первую встречу, а только лис. Значит кицунэ обращался в мужчину. Вера в то что лисом был Хамбэй выросла. Осталось только посмотреть ему в глаза. Но даже без этого Тоётоми выбрал способ как проверить старый ли это знакомый.       На гору Хидэёси поднялся на рассвете следующего дня. Его уже привычно встречал Кокума.       - А Вы снова к нам, господин самурай. - уже радостно и приветливо встречал Тоётоми мальчик.       - Да, но думаю, сегодня в последний раз. Не примет ли меня господин Хамбэй?       - Пройдите во внутренний двор. - донёсся из глубин дома уже знакомый магический голос. - Кокума завари чай для нашего гостя. - и послышался кашель.       Мальчик тут же юркнул в пристройку, а Хидэёси направился во двор. Когда он дошел, то увидел юношу с белыми волосами и аметистовыми глазами, окружённого огромным количеством хризантем, которые напоминали целое цветочное море. Молодой человек был необычайно красив, не смотря на свою болезненную худобу. Лицо Хидэёси запунцовело, хотя до этого момента его интересовали только женщины, но в этот момент его голову наполнили мысли: на сколько шелковая у него кожа? Каковы его губы? На сколько он нежен в постели? Из транса его вывел Кокума, который впихнул в руки Хидэёси чашку чая, а вторую поставил на полу веранды.       - Оставь нас, Кокума. - проговорил Такенака.       После того как слуга ушел из сада, он обратился к гостю:       - У Вас нет более важных дел, чем беспокоить больного человека?       - Сегодня я пришел просить Вас присоединиться к армии Оды в последний раз. Если Вы откажитесь, я больше не побеспокою Вас, господин Такенака.       - Тогда можете сразу уходить, мой ответ не изменился.       - Я прошу Вас ответить на мое предложение после того, как прочитаете эти три письма. Я буду ждать Вас у маленького храма на середине пути сюда, до последнего луча солнца. - с этими словами Тоётоми положил письма на веранде возле чашки чая и удалился.       Такенака отрезал несколько хризантем, взял чай с письмами и направился во внутренние покои. Он с заинтересованным нетерпением открыл первое письмо и удивился увидев там лишь хокку:

" Лижет лисица

Кровью пропитанный снег.

След самурая."

      Открыв второе письмо он начал загадочно улыбаться:

"Какое блаженство!

Прохладное поле зелёного риса...

Воды журчанье..."

      После этого он открыл третье письмо, хоть это уже и не требовалось он принял решение:

"Теплой волною,

Будто, качнуло мен -

Встретился с прошлым"

      - Кому приготовь все к выходу. Сегодня я уезжаю отсюда. И отправь письма Ою и Кусаку. - сказал Хамбэй вставая и отправляясь в свои покои, забыв о чае и цветах.