Янтарь и Пламень

Алый Бор разительно отличается от островных храмов особой изысканностью, утончённостью скатных крыш и богатой лепниной. Если на Огненных Островах предпочитают более аскетичные строения и стараются использовать острые, простые формы, то на континенте архитектура не настолько строго унифицирована. Полностью искоренить «местный колорит» в покорённых землях не удалось, и многие провинции, особенно отдалённые и мелкие, не нуждающиеся в пристальном внимании, сохраняли древние традиции. В самых глубинках, говорили, выжили и малоизвестные нынче языки, не ставшие диалектами куаваннского. Впрочем, вряд ли их ждёт славное будущее при столь печальном настоящем. Уходящий в небеса, Алый Бор увит гигантскими красными драконами об изогнутых змеиных телах. Широко раззявив пасти, те сдавили колонны и глядели на смертных с пугающей, ясной яростью. Как если бы спрашивали: что ты тут забыл? Зачем решил нарушить наши покой и уединение? Глядя на выточенные клыки, Адиш почти ощущает угрозу, хоть и понимает, что никаких драконов на землях Алого Бора не обитает и что никто вдруг не упадёт с небес, не низвергнет огнём и не умчится под облака так скоро, точно ничего и не случилось. Адиш не страшится драконов, давным-давно оставшихся на страницах книг, и не опасается молчаливых храмовых стражей. Они только и могут, что сверкать каменными глазами — и ничего боле. Но всё-таки, когда смотришь снизу вверх на главное здание Алого Бора, внутри что-то трепещет. В таких местах всегда ощущаешь себя особенно незначительной, незаметной; и даже райкумари такие чувства не обходили стороной. Она знала, что после её смерти, после гибели многих поколений её потомков в далёком будущем, когда от некогда ходившей по земле Адиш-райкумари останутся одни исторические записи неясной точности, Алый Бор продолжит стоять и угрожающе нависать над прихожанами. Быть может, изотрутся ещё больше продавленные ступени, пигмент под лучами Солнца потеряет былой блеск, внутреннее убранство обратится в пыль, а величественные деревья падут под мхами и погибнут, в последний раз рассыпав вечно бордовые кроны, но стены его, сложенные камнями на века и отделанные лакированным деревом, выстоят. Поклонившись и совершив все требуемый ритуалы, путники теперь могут нырнуть под раскидистые крыши Алого Храма. Разговаривать сейчас не полагается, даже шептать одними губами, и Адиш-райкумари жестом указывает ките-охия, что сейчас следует молчать, чтобы не оскорбить священное место. Лисица кивает едва-едва заметно и поднимает голову к расписному потолку, всматриваясь в прихотливую вязь узором с детским любопытством. Адиш многое могла бы поведать о символизме, скрытом в каждом сюжете, но не посмела бы оскорбить невежественно храм; а потому — хранит сдержанное молчание, наслаждаясь красотой. Вот журавли, взмывая от полов по стенам, устремляясь в небеса, несут с собой вести о скорой весне. Вот гнилая трава обращается в кузнечиков, а стоит только лёгкому ветерку играючи ворваться в помещение, как колокольчики в виде кузнечиков, подвешенные на тонких нитях, вдруг принимаются за стрекочущие песни. Вот ирисовый ковёр под босой ногой; а вот — выложенные мозаикой птенцы сокола учатся летать среди колонн. Адиш находит старинные легенды — древние настолько, что отыскать можно их разве что в особо ветхих фолиантах, и вдруг улыбается, вспомнив на мгновенье детство. Отношения между матушкой и отцом ещё не разладились, старший брат не повредился разумом, а Адиш ещё не стала называть отца исключительно Повелителем, неизменно в уважительном третьем лице. Она помнит те тихие деньки на маленьком острове, где имела обыкновение отдыхать святая семья и где, если постараться, можно отыскать руины, увитые рисунками. Они с братом каждое утро носились в поисках чего-нибудь нового, водили ладонями по надписям на неизвестном языке, воображали себя первопроходцами и старались прочитать хоть что-то, на ходу сочиняя язык. На глаза бы навернулись слёзы, да вот только глаза давно высохли. И всё-таки Адиш проводит по ним украдкой рукавом кимоно — так, чтобы ките-охия не заметила минутную слабость. Адиш слишком хорошо узнавала некоторые «буквы», выведенные кистями на полах и словно пришедшие из мёртвого времени, пусть она и не знала их значения. Не так важно, что они значили века назад — важно то, какие воспоминания пробуждает один их вид. Мгновение ей делается страшно от того, насколько же долго на самом деле стоит Алый Бор, и как много людей ступало на его земли. Некоторые исторические книги говорили, что Алый Бор стоит по меньшей мере десять веков и что его каменные стены куаваннцы только облагородили, дали им название. Впрочем, на одно такое мнение тут же отыщется двадцать недовольных, которые примутся доказывать, что Алый Бор принадлежит рукам куаваннцев — или по меньшей мере является заслугой исключительно их предков. Ките-охия и райкумари, следующая за ней верной тенью, выходят из большого зала во внутренний двор, обычно скрытый от посторонних глаз. Обставленный скромно и просто, он не должен сражать посетителей, каковых тут не бывает особо, воистину царскими величием и изыском, но успокаивал душу. Таков его замысел — служить островок покоя и уединения для служителей Алого Бора. То, что Камэ-Оё со служанкой пропустили, следовало рассматривать как великую милость. Адиш не ожидала, что один из служителей, едва их завидев, сделал приглашение; более того, готова поклясться, что лисица не могла успеть наколдовать им обеим приглашение. Быть может, заподозрил что-то? Следовало смотреть в оба. — Здесь не должно быть чужих ушей, — замечает вполголоса райкумари, наблюдая за лисицей. — Однако я не доверяю… — Никому? То имеет смысл, пусть я и не могу представить, сколь долго так можно прожить, не лишившись рассудка, — ките-охия расплывается в утончённой улыбке. — Предлагаю присесть на те скамьи, — она кивает головой в сторону особо тихого уголка, закрытого тенями деревьев и скрывшего в себе укромное местечко для разговора. Однако обманываться не стоит. Захотят — подслушают. — Как скоро Камэ-Оё планирует выдвигаться в путь? — Наши спутники говорили при обеде, что намерены выдвинуться через два рассвета, — отвечает охотно лисица, прикрыв глаза. — На нас смотрят, наблюдатель по правую руку, — не шевеля губами, проговаривает Адиш. — Ведём себя естественно. Ките-охия раскрывает веер и ненавязчиво прикрывает правую сторону, обмахивается ленно. Сумерки в самом деле выдались неожиданно тёплыми — после такого-то морозистого туманного утра. Быть может, зима явится мягкая и ласковая. — Спасибо, — шепчет ките-охия. — Кто там стоит? — Монах, который разрешил нам пройти сюда. Тсацу-пра, если не ошибаюсь. Тревога возрастает, но Адиш всё-таки поддерживает светскую беседу: — Не терпится уже добраться до Лонгао-гусуку, — улыбается ненавязчиво она. — Должно быть, госпожа оценит это место столь же высоко, сколь Алый Бор, пусть, несомненно, ни один дворец не пойдёт в сравнение со столь величественным и духовным местом. Адиш следит краем глаза, как старик приближается. — В самом деле, — отзывается лиса. — Будь такая возможность, я бы осталась здесь подольше: думается, пары дней никак не хватит на полноценное созерцание красот. К тому же, я слышала разговоры о том, что, дескать, до одного только Бриллиантового Водопада — половина дня пути! Стоит ките-охия вздохнуть, как монах останавливается рядом с ними. — Благородная госпожа не воспрепятствует моему скромному обществу? — уточняет Тсацу-пра, и лиса закрывает одним движением веер. — Кто я, чтобы отказывать просветлённым? — без лукавства отвечает вопросом на вопрос она. — Пусть наше женское общество несколько разбавится: я не вижу в том решительно ничего дурного. Во взгляде Адиш мелькает коротко ужас. — К просветлённым положено обращаться во втором лице, — улыбается старик, присаживаясь на третью скамью. — Ките-охия следует держать это в голове, если она ещё решит останавливаться в храмах, представая знатной девицей. Надеюсь, её служанка не сбежит сейчас. И Адиш, и лиса молчат выразительно, явно не желая признавать, что одну из них раскрыли. А то и обеих сразу? Ките-охия первой подаёт голос: — Как Вы узнали? Если позволите, обращайтесь и ко мне на «ты». Достопочтенный пра какое-то время молчит, но после объясняет: — Лет пятьдесят назад, когда я был совсем молод, в Алом Боре останавливалась одна из лисьего племени. Уж не знаю, от кого она бежала, но выглядела страшно напуганной, изможденной и побитой. Мы дали ей кров и защиту, — старик, погружаясь в реку памяти, точно глядит в пустоту. — Никто не спрашивал, что с ней случилось: настоятель тогда убоялся, что только запугает её сильнее расспросами и вынудит сбежать. Она даже имени не стала называть — во всяком случае, настоящего. А какой очаровательной, какой утончённой, какой интеллигентной она была! — он вздыхает тяжко. — Очень похожа на тебя, Камэ-Оё. Я не стану спрашивать, чьё это имя, но назову тебя так, если ты не против. Думаю, иначе бы не выбрала такое имя. Как-то отстранённо, но лиса кивает. — Ты, верно, спросишь, как я понял, кто она? Она страшно искала кого-то, кому можно довериться, и так вышло, что я оказался рядом в нужное время. Поначалу, конечно, я ей не поверил, но она показала мне волшебство. А когда умерла… — Умерла? — перебивает, забыв про этикет, лисица и игнорирует взгляд райкумари, явно обескураженной таким поведением. — Умерла здесь, пятьдесят лет назад? — Именно так, — кивает он, глядя особенно внимательно. — Её убили. Тишина звенит в ушах. — Как она выглядела? — только и спрашивает лиса. — Как её похоронили? — Как девушка, она была необыкновенной. Белоснежные волосы, слабые голубые глаза, хрупкая кожа… Она всегда держалась подальше от Солнца и медленно читала, потому что плохо видела, но очень старалась, — грустно улыбается старик. — Я даже выбивал на камне для неё знаки, чтобы она могла, касаясь пальцами, читать. И лисой оказалась такой же: белой, как первый снег… А похоронили, как могли: сожгли, прах захоронили в лесу, а тогдашний наш скульптор вырезал памятник в виде мраморной белой лисы. Так и стоит там, одинокая, — губы его вздрагивают. — Я часто туда хожу. Кто-то должен позаботиться, сами понимаете… Надеюсь, мы ненароком не оскорбили её памяти, почтив так. — Вы можете проводить меня на её могилу? Если мгновениями раньше голос ките-охия цвёл оттенками и полутонами, то сейчас от былой живости, от страсти и от чувств решительно ничего не осталось, кроме глухой, шепчущей тоски, какую не выразить словами. Когда боль настолько сильна и когда не можешь толком заплакать, становишься по-особенному тихим — не грустным, не печальным, не расстроенным, не рыдающим тем более. Просто едва слышно тоскующим. И взгляд у ките-охия как посерел, и вокруг точно стало холоднее, и кимоно она сжала напряжённо на коленях, и руки её мелко тряслись. Адиш знает детали придворных и провинциальных этикетов, говорит на четырёх языках, наизусть помнит законы Митат-Куаванна, владеет в свои тринадцать внутренним пламенем так, как иным не достичь и за тридцать лет, но что она знает о том, как поддержать в трудную минуту? Что она может, когда видит чужое страдание? Что она делает, когда сердце разрывается смотреть на чужую молчаливую боль? Правильно, ничего. Дочери Повелителя не к лицу иметь друзей — вот что она знает наверняка. Дочерь Повелителя слушает разумом, а не сердцем, и руководствуется не симпатиями, а выгодой. — Разумеется, ките-охия. Идёмте. Старик бросает долгий, внимательный взгляд на служанку «знатной дамы», но ничего не говорит — по крайней мере, вслух. Хоть Адиш и не сомневается ничуть, что ей придётся многое услышать от него. Безмолвно Адиш следует за пра и ките-охия. Та идёт суетливо, нервно, порой оборачивается, чтобы убедиться, что Адиш не осталась в садике, хмурится, порывается пожевать губы, но удерживается — только бы не испортить макияж и не ударить в грязь лицом. Не могла себе этого позволить. Алый Бор шелестит красным, и по его кронам словно проносится тяжёлый вздох: лес смотрит на людей свысока, наблюдает за ними терпеливо и сочувственно. Когда-то давно люди верили, что в каждом дереве живёт душа; когда-то особые из людей, якобы способные услышать в песне ветра грядущее, а в воде — узреть минувшее, возносили молитвы вековечным лесам, да и не только молитвы. И отчего-то Адиш не сомневалась, что Алый Бор в стародавние времена мог напитаться чужой кровью: слишком уж давящий, слишком уж гнетущий становится, стоит только отойти от намоленного храма, как будто вот-вот кто-то коснётся твоего плеча. Стоически Адиш превозмогает желание стряхнуть невидимую руку и игнорирует настойчивый взгляд в спину. Даром что не раздался заискивающий шёпот, от какого пробежит холодок вдоль позвоночника, но Адиш давит эти воспоминания. Тсацу-пра указывает на могилу: — Здесь её похоронили. Если бы не его указание, Адиш не сразу бы заметила небольшую мраморную статую белой лисицы. Выточенная совсем как настоящая, казалось, одно мгновение — и хищница стремглав сорвётся с места, умчится в чащу, взмахнув напоследок белым хвостом, но чуда не происходит. Могила остаётся безмолвной. Ките-охия садится на колени в густой покров бордовых листьев, не боясь за сохранность кимоно, и смотрит в глаза искусному надгробию, как будто перед ней — не мёртвый камень, а живое существо с бьющимся сердцем и сияющими глазами. Чуда не происходит. Даже отсюда Адиш видит слёзы на глазах лисы. — Она ничего не сказала напоследок? — Ничего. — Ничего не оставила? — Я сохранил её вещи. И снова восходит на царствование гулкая тишина. — Оставьте меня. Мне надо побыть одной, — говорит она особенно тихо и сухо, из последних сил сдерживая рыдания. Грудная её клетка ходит ходуном, голос сипит, лицо скрывается за волосами теперь уже нарочно. Тсацу-пра и Адиш, ни слова не сказав, почтенно удаляются. В спины им доносится неразличимый шёпот, а за ним — надрывный плач. — Не желаете ли выпить чаю? — предлагает старый монах. — Есть у меня в коллекции один дивный сорт, какой следует пить исключительно в хорошей компании. — Настолько ли я хорошая компания? Я бы не была настолько уверена на Вашем месте, — улыбка дёргает слабо блеклые губы Адиш. — Полно скромности! — вздыхает он. — Не отказывайте седой старости в беседе. Тсацу-пра указывает на небольшой домик, стоящий отдельно — кодоку. Традиционно монахи-хинохори проживали по отдельности, и если присмотреться как следует, можно заметить, что в Алом Бору повсюду таятся чужие одинокие кодоку: нарочно непримечательные и скромные, они должны были воспитывать дух служителя и отрывать его от мирской праздности. Внутреннее убранство кодоку ничуть Адиш не удивляет: низкий столик, матрас, квадратное данро посередине, ступенчатый шкаф в углу, аккуратное растение в углу. Адиш садится на колени перед данро, пока Тсацу-пра колдует над чаем. Сложно так сказать, что входит в его состав, но Адиш замечает и сухие кусочки апельсина, и оранжевые цветки, и пионовый бутон, и с десяток сухих трав, каким названия так не определит. Чайник мерно качается над огнём. — Должны ли мы помочь, когда видим чужое страдание? — вдруг спрашивает Адиш. — Если никто не просит, но явно нуждается, то значит ли это, что мы должны помочь? Имеем ли право вмешаться, невзирая на чужие желания, потому что так будет правильно? При дворце, конечно, у неё были духовные наставники, к которым Адиш могла обратиться за советом, но далеко не всем она могла доверять — и не зря. Некоторых, кто старался воспитывать её, после казнили, раскрыв предательство, так что теперь Адиш посматривала на монахов в опаской. Однако Тсацу-пра не знает, кто перед ней. — Должны ли? Нет. Большая духовность — в осознанности. — Что Вы имеете в виду? Адиш бы скривилась, но достаточно владеет лицом, чтобы не позволить хоть одной тени упасть и намекнуть на её истинные переживания. К чему ей настолько очевидные слова? Она и без того осознаёт, что желает помочь. — Мы становимся больше людьми, когда откликаемся сердцем потому, что такова наша потребность, но при этом без гнева и раздражения отступаем, когда получаем отказ. Осознанность должна быть двусторонней. Тот, кому ты намерена помочь, должен осознать, что ему требуется твоя помощь. Духовники говорили, что ты можешь помочь сотням людей, намереваясь получить за это награду, но спрашивали затем, чем тогда ты лучше собачонки, слепо выполняющей указы хозяина за угощение? Мы свободны тогда, когда не ждём ни награды, ни благодарности, ведь сами приняли решение — быть небезразличными, а потому и должны пожинать его плоды, какими бы те ни были. Тсацу-пра же добавил важный элемент в это суждение. — Возможно, в этом есть смысл, — осторожно соглашается Адиш. Монах разворачивает войлочное полотно — поле для игры в магру. Адиш слышала, что где-то на континенте магра-банги делают из войлока, но никогда не видела такие: на Огненных Островах мастера используют тонкие бамбуковые палочки. — Не желаете ли сыграть? Я был бы вдвойне благодарен. Адиш, грея руки об чашку чая, щурится настороженно: — Не посмею отказать, но задам вопрос. По каким правилам играем? — Вы меня перехитрили! — всплеснул руками старик. — Я уж намеревался по Вашей игре понять, кто Вы есть, и что скрываете. — А у Вас уже есть предположения, Тсацу-пра? — Не могу сказать точно, но вижу, что Вы не так проста, — он улыбается спокойно. — Вряд ли самая обыкновенная служанка станет сопровождать ките-охия. К тому же, Вы или ничуть не удивились, услышав такое, а потому секрет Вашей ложной госпожи — это никакой не секрет, или настолько владеете собой, что додани Вас не пугают. — Я бы хотела попросить не покушаться на мою анонимность, — вежливо, но всё-таки давит Адиш. — У меня есть причины не называть имени и не показывать, кто я на самом деле. Хотелось бы верить, что такой человек, как Вы, сможет понять мою ситуацию и с уважением отнесётся к моим секретам. Тсацу-пра рассматривает Адиш, но затем кивает, наконец: — Не стану больше залезать в Вашу душу. Предлагаю сыграть в магра-шо и подумать каждый о своём. — Я принимаю эти условия. Играют они и правда молча: Адиш, сосредоточившись на игре, больше не задаёт спонтанных вопросов, а Тсацу-пра степенно парирует настойчивые удары костяных фишек, то и дело норовящих агрессивно оттяпать побольше пространства на расписном войлоке. Адиш старается помнить о том, что манера игры в магра может многое сказать о человеке, а потому сдерживает отдельные привычные ходы. Местами тактику приходится менять на ходу, пусть даже общий характер стратегии — подавление и доминирование — скрыть полностью не получается. Помнится, однажды духовник весьма нелестно выразился об игре Адиш, назвав её со злости отвратительно воинственной, и посочувствовал Повелительнице, что у неё уродилась такая нахальная дочь. Стоит ли говорить, что этого духовника в следующий раз Адиш увидела на казни за оскорбление царственной особы? Иногда его лицо снилось Адиш в кошмарах. Иногда она слышала ржание лошадей, нещадно подготоняемых кнутом, и треск разрываемой плоти. Иногда она просыпалась в поту и жалела о том, что рассказала отцу о произошедшем. Иногда она хотела вернуть время вспять и промолчать в нужный момент, сохранить человеку жизнь, пусть и потерпев удар по гордыне, да вот только сделанного уже не воротишь. Фишки Адиш замыкают круг, сковывая соперников. Тсацу-пра проигрывает, но не выглядит удивлённым. — Чудесная стратегия, — он улыбается. — Давно не видел такой манеры ведения игры. — Такой агрессивной? — Такой настойчивой, — смягчает монах угол. — Я обещал не лезть в Вашу историю, а потому оставлю свои выводы при себе, если позволите. — Позволяю, — кивает Адиш, и без того приблизительно представляя, что можно сказать о ней. — Вы упоминали, что та ките-охия оставила свои вещи… Монах взмахивает руками. — Едва не забыл! Покорно прошу прощения: совсем уж старческая память ни к чему, — он отходит к ступенчатому шкафу и извлекает из недр ящика совсем небольшой свёрток. — Обещаетесь передать дорогой ките-охия в целости и сохранности? И смотрит так внимательно, как если бы душонку насквозь видел. Но Адиш только почтительно принимает вещи и кланяется: — Вы можете на меня рассчитывать. — Беги, дитя, — вздыхает тяжело старик. — Не смею задерживать. Адиш в последний раз глядит на Тсацу-пра и покидает кодоку, не оборачиваясь. Она не знает, встретит ещё этого человека или нет; но где-то в глубине души хотелось верить, что да. Может, когда-нибудь в будущем она навестит Алый Бор уже с официальным визитом — получить бы только разрешение от Повелителя! Впрочем, Адиш заранее предчувствует отказ. Главное, что теперь она приняла решение. Она всё ещё не знает, как правильно поддержать, но нашла другой путь. Ките-охия находится в комнатке, отведённой госпоже Камэ-Оё и её служанке, под чьими личинами они жили. Внутри царит непроглядный мрак, точно колдовской, сгустившийся мрачной тучей над головой лисы, отражая в точности настроение той. Она не плакала больше — только глядела пустым взглядом на страшно свистящий чайник, как не замечая ничего вокруг. И даже головы не повернула, когда Адиш задвинула за собой сёдзи, увитый орнаментом из красных листьев. — Позволено ли мне говорить сейчас? — деликатно уточняет райкумари, положив перед лисой свёрток. — Да… да, конечно, — старается не всхлипнуть ките-охия, а у самой — глаза на мокром месте. — Я слушаю. — Я не знаю ките-охия, — начинает Адиш. — Мы не подруги и не сёстры. Мы никто друг для друга, столкнулись случайно и намерены разбежаться сразу, как выполним волю Повелителя, — и она видит по лицу лисы, как слова режут острее ножа. — Мы из разных миров и народов. У нас нет ничего общего, — Адиш видит, как дрожат лисьи губы. — Но я предлагаю ките-охия помощь. Ките-охия глядит вдруг испуганно. Слёзы застывают на её глазах. — После того, как мы закончим дела в Юйншун-гусуку, я помогу ките-охия найти существо, убившее её… — Анта-ро, — голос у той звучит совсем тихо. — Так мы называем тех, кто с нами одной крови. — Её анта-ро, — соглашается Адиш спокойно. — Я обещаю помочь ките-охия найти и покарать убийцу, если он ещё жив. Я обещаю, что едва мы покинем Юйншун, как отправимся на его поиски и достанем хоть из-под земли. Я обещаю, что передам ките-охия все ресурсы, которые только окажутся в моих руках, и пойду за ней по её пути, чем бы этот путь ни закончился и куда бы ни привёл. Я обещаю, что не подведу на дороге мести и последую хоть в другой конец мира. Я обещаю, что не отступлюсь от своих слов, пока мы не отыщем его. Обещая, удержу. Лиса молчит, опустив взгляд, а райкумари не перебивает чужую тишину, требуя немедленно ответа. Пускай подумает столько, сколько угодно: им торопиться совершенно некуда. — Я принимаю обещание.