Янтарь и Пламень

Ките-охия так и не развернула свёрток, а Адиш не стала наседать. Через три часа после завтрака путники из Алого Бора выдвигаются к провинции Юйншун, где правил славный Чифу-уюр, чьему правлению настал столь бездарный конец. Должно быть, сейчас его наследник принимает купания и пьёт терпкий чай, не задумываясь лишний раз о том, как скоротечна жизнь и как сложны перипетии бытия; должно быть, часом позже он станет принимать свой совет и подсчитает собранные за месяц налоги, а после, как и все правители, недовольный состоянием казны, прикажет увеличить их, обременяя измученное население только больше, но не давая взамен ничего. Сейчас, глядя на чахнущие поселения, Адиш уже знает, каков будет контраст. Их путь усыпан пожухшим золотом листьев, втоптанных немилосердно в грязь и увитых по резным краям колким дыханием подкрадывающейся зимы. Ледяные ветра ещё не вгрызались в провинцию Юйншун, далёкую от средиземного тепла омываемой морями столицы, и осень тепло улыбалась в солнечные дни, озаряя лица путников насыщенным мепурским багрянцем. Однако зима не уставала напоминать о себе, стоило лишь пламенному светилу удалиться на ночной покой, скрывшись за великим морем. Должно быть, оно уставало за день и засыпало, чтобы на следующее утро пронзить бархатно-чёрные, усыпанные жемчугом звёзд небеса, и согреть своих детей. Когда торговцы свернули с каменного тракта и сердечно распрощались с попутчицами, но особенно — с ките-охия, о чьей подлинно лисьей сущности им знать не пришлось, но какая охотно развлекала их песнями, разговорами и сказаниями, живым ураганом вторгаясь в размеренные и пресные людские дни, вокруг вдруг повисла звенящая тишина. И только лошади густо выдыхали ноздрями, фыркали, и из носов их клубился пар. Ночь выдалась холодной; оставшись наедине с ките-охия, Адиш-райкумари ощутила то особенно явственно: даже внутренний пламень, вечно горящий, не сумел тут же управиться с велением могущественной стихии. Бесполезно спорить с природой: то она знала. Звуки замерли в отдалении, ударившись напоследок о деревья ржанием лошадей и скрипом деревянных колёс повозок. Зашумел лес, скрывая за листвой разговоры о торговле и делах, о жёнах и сыновьях, о шатари и кокю, и Адиш-райкумари зябко дрогнула — впервые за долгое время. — Не замёрзла ли Адиш-райкумари? — подаёт голос ките-охия. — Обыкновенно в этих местах холода наступают скорее, чем в праздно-шумной столице Огненных Островов, но я считаю узорчатую зиму на удивление дивной и успокаивающей, предвещающей лишь хорошее вскорости. Часто ли Адиш-райкумари доводилось видеть снега, скрипящие под ногой многими-многими снежинками и покрывающие уходящие в горизонт поля? Глядеть, как стоят вокруг скелетами деревья, воткнутые в землю палками, и не дышат — только скрипят порой громко и болезно, когда налетает шустрый зимний ветер? Невольно Адиш-райкумари улыбается — едва заметно, уголками губ, но лисице того хватает, чтобы прищуриться довольно. — Не замёрзла, благодарю за беспокойство, — кивает наследница благословенного Митат-Куаванна степенно, с достоинством и положенной вежливостью. — Не столь уж часто я видела снега: Огненные Острова ведают зиму столь редко, и всякая снежинка — равно что особо отмечаемое событие. Помнится, в последний раз, когда Огненные Острова нежданно-негаданно оказались точно под тончайшим белым платком, Повелитель благосклонно позволил своей дочери пренебречь занятиями по географии и арифметике, по политике и языкам, дав великодушное разрешение прогуляться по саду и созерцать диво природы. Адиш-райкумари тогда села у пруда, на рабэй, да глядела на водную гладь, обращённую будто бы в стекло, так долго, что заболели глаза. Никто из слуг не посмел прервать её одинокое созерцание; и сам Повелитель не посмел отвлечь. Живя во дворце, где вечно живёшь на виду, Адиш-райкумари научилась ценить моменты одиночества. Ничто она не любила так, как тишину и возможность не размышлять, но созерцать, не тревожа разум ничем, кроме завораживающей природы. И это путешествие, сколь тяжёлым бы ни чудилось, как будто внутреннее освобождало. — А любит ли ките-охия зиму? Не то чтобы этикет не позволял самой райкумари обращаться к лисице напрямую, но хотелось подчеркнуть своё особое расположение — и дать понять, что райкумари нацелена на продолжение дружеской беседы. — Поболее мне по душе весна, время злаковых дождей и цветения пиона, — словно бы неожиданно для самой себя, откровенно признаётся та, — поскольку напоминает о новом возрождении жизни после мёртвого белого безмолвия. Трещат без умолку птенцы, тянутся к небесам новыми листочками деревья, буреют горностаи вслед за своей добычей. Весна чудится мне особенно звучной и цветной, а потому — привлекательной. — Меня же привлекает осень, — отвечает откровенностью на откровенность Адиш-райкумари, посматривая украдкой, так, чтобы не стало неприлично, на ките-охия, расслабленно держащую поводья. Лошади рысцой стремятся по тракту. И всё же решается продолжить, в привычной манере поэтического сложения: — Хруст под ногами — мёртвые листья скрипят. Пахнет лес мхами. Подзимье острит: льдисто, снежно, холодно. Небо сереет. Птицы скользят там, в высоте, средь облаков — стремятся к лету. Темны, тяжелы, полны дождей облака… Осмотревшись по сторонам, ките-охия понимает, откуда черпает вдохновение её спутница. — Увядание, — подсказывает последнее слово ките-охия, идеально попадая слогами в стихотворение. — Весьма точное живописание, а главное — поэтичное, — одобрение проскальзывает в лисьем голосе. — А может, Адиш-райкумари желает услышать легенду о свившемся драконе, который не поднялся в небеса? И, предвидя лёгкую тень растерянности на лице Адиш-райкумари, я скажу: эта легенда совсем не людская. Не стыдно не знать, но можно согласиться и узнать мир с той стороны, какая открывается не всякому из людского рода. Какое-то время Адиш-райкумари сдержанно молчит, обдумывая, и лишь треск промёрзших листьев под кованными копытами лошадей нарушает осеннее спокойствие золото-багрянистого леса. Дерзкий ветер не играет кронами, укрывшись где-то в самом поднебесье, у облаков, какие тянет за собой в далёкие земли; не шуршит листьями, разбрасывая опавшую листву повсюду. И воздух столь насыщенно пахнет мхами, что хочется закрыть глаза и представлять, бесконечно воображать себе, как бежишь босиком по тёплому лесу, как играет Солнце на юной листве, как пружинит земля под всяким шагом. Если закрыть глаза, то ките-охия вообразит себя дома. Если закрыть глаза, то райкумари вспомнит свой дом. — Пускай же ките-охия поведает мне легенду. Я готова внимать её сказаниям, — степенно кивает райкумари. Конечно, она не могла отказаться. Лисица видит, что та любопытно обратилась во слух, пусть и не может показать нетерпеливость, потребовать поскорее начать повествование и приняться жадно хватать всякое слово, всякий раз подстёгивая словами и взглядами подходить к сути и концу. Лисица видит это — и улыбается. — Когда небосвод ночами искрился новорождёнными звёздами и когда юные леса шелестели мягко-зелёными листьями, когда малые рыбёшки покоряли звонкие реки и когда озёрца лесные сверкали украдкой друг другу, не зная взгляда человеческого иль звериного, тогда и случилась эта история. Род человечий в те времена был молод ещё, едва встал прочно на ноги да взялся за плуги и косы, принявшись рассекать земли и травы в угоду себе, и не раскинулись тогда ещё рисовые поля до самого горизонта. Незаметны они были, но и не про них история. Украдкой ките-охия следит, как меняется выражение лица райкумари, но оно остаётся бесстрастно-сдержанным, заинтересованно-выжидающим. Должно быть, отменно воспитывают наследницу Повелителя благословенного Митат-Куаванна, раз не позволяет она себе ничего, кроме деликатного и вежливого молчаливого ожидания. Ките-охия, если быть откровенной, привыкла к взглядам и словам иного толка: более привычны ей возгласы зрителей, зачарованных волшебством на сцене, чем терпеливая, застывшая сдержанность. Райкумари точно бы застыла сталью на морозе, и ките-охия продолжила: — Тогда на земле бродило больше существ, каких ныне люди стали называть додани и каких нещадно истребляли поначалу, и причудливо было их племя. Но поведаю я лишь об одном из них, ныне забытом если не для всех, то для многих, — о свившемся драконе, который не поднялся в небеса. Никому неведомо теперь, как он выглядел, но иные, самые старые из нас, шепчутся, что было длинно и тощо его прыткое змеиное тело и что бегал он по небесам, пронзая их когтями, но не разрывая потоки ветров крылами, как положено то птицам. Изрыгал он огонь столь яростный, что тотчас обращался лес в мёртвую пустыню, и столь далёко, что доходил до самых великих морей. И огонь тот отражал его сущность: дикую, пламенную, непримиримую, гневливую… Так шептались о нём в ужасе. Ките-охия словами шелестит подобно ветру, играющему с красной листвой, и Адиш-райкумари слегка подаётся ближе к спутнице, только бы не упустить ни единой мысли, ни единого колдовского слога. Мерно стучат копытами кони по тракту, словно замеревшему в ожидании легенды, и мерно шуршит осень вокруг, выдыхая морозец. — Но иной раз тот, кто вселяет в сердца страх и кто чудится противником всего живого, оказывается не более чем жертвой обстоятельств. Иной раз мир несправедлив к нам самим и недобр — кто бы не вспылил, бесчестно обвинённый? Кто бы не разозлился, оказавшись виновным в том, чего не совершал? — голос ките-охия вкрадчив, ненавязчив. — Кто согласен безмолвно терпеть ежедневно обиды и страдания? Пусть и сотворил он зло, но разве делал это нарочно, разве испытывал восторг всякий раз, когда боль вырывалась наружу диким огнём? Ките-охия примолкает, словно давая райкумари время подумать. — Сердце того дракона, и правда, пылало острой злобой и грызлось тоскливой горечью на весь мир. И однажды он получил шанс показать всем, что вовсе не таков, каким кажется, — шанс, о котором не просил голосно, но шанс, о котором втайне порою мечтал. В те дни свирепствовали ужаснейшие пожары: бушующее пламенное лето пожирало стремительно леса, не оставляя и малой обугленной веточки. Сухой воздух, изможденный огнём, уж и не силился оплакать землю, изувеченную копотью, и тогда дракон осознал: как бы ни был силён он сам, всегда отыщется соперник сильнее и достойнее, и имя ему — природа. Однако он дерзнул — дерзнуть вобрать в себя великое море одним вдохом и окатить пожарище одним выдохом могучими водами, но и того не хватило — только сильнее раззадорился огонь, только пуще принялся гореть. Что же оставалось делать? Вновь и вновь выдыхать воду, вновь и вновь бессильно смотреть, как умирает земля, как обращается в прах его дом? Точно ли того он хотел? Решение пришло неожиданно, и иного пути, кроме как вдохнуть огонь в себя, дракон не увидел. Он знал, что умрёт, но знал, на что шёл. Голос ките-охия обращается в тихую, едва слышную печаль, словно эта история задевала какие-то особо глубинные струны её души, скрытой за лисьим притворным спокойным весельем. А может, это всё — лишь хитрый ход, чтобы придать чувственности старинной легенде? — Дракон вдохнул пламень, и тут же листья, до того горевшие, окрасились багрянистым, словно впитали сам огонь. Леса теперь стояли, одетые в тонкое золото, а дракон, обожженный изнутри, в последний миг успел увидеть, как тихо опала листва. Первая в мире осень отразилась в его глазах, навсегда застывших, и небо, в которое он, мертвенно свившийся, больше не сумел подняться, загрустило серым и заплакало дождями. — Но почему он стал таким? — решается задать вопрос райкумари. Привычные легенды, человечьи, объясняли происхождение осени разительно иначе. И ките-охия не обманула: узнать мир с точки зрения кого-то, кто противоположен тебе самому, увлекающе. — Пусть обратит внимание райкумари, что у того дракона нет имени, а значит, нет родни, какая оберегала бы его на всём жизненном пути, — с тоской, какой-то застарелой горечью, вздыхает лиса. — Для каждого додани его клан, его семья — важнейшая опора, особенно сейчас, когда осталось от додани не так много. Пусть и уверяют некоторые люди, хвастливо повествуя о своих видениях и оживших как по волшебству старинных зонтиках, что якобы осталось чудищ так полно, что в каждом захолустье отыщется как минимум одно. В те времена, о которых говорю, не то чтоб сильно лучше всякому жилось: мир был злобен и опасен, а потому семья — защита и шанс выжить, — ките-охия серьёзнеет. — Конечно, те, кто лишён поддержки и принятия, могут не вырасти… безгранично добрыми и ласковыми. В таких сердцах поселяется бесконечная боль, и ничто не способно её унять. Я не оправдываю того дракона, но могу его понять. — Правильно ли я понимаю, что для додани клан — это даже нечто большее, чем семья для человека? — вежливо интересуется Адиш, старательно нащупывая верные вопросы. Кто знает, не оскорбится ли лисица. Но та смотрит долго и как-то тоскливо. — Человек может найти себя где-то ещё, — признаётся ките-охия. — Человек может взять в руки инструмент и стать плотником, а может начать ковать железо и жить на отшибе, чтобы не спалить всю деревню. Тогда человек, пусть и без семьи, имеет шанс найти кого-то близкого себе. У додани же не так: драконы не примут лисицу, лисица не примет дракона, даже если и дракон, и лисица оба любят играть на кокю. Порой мне кажется, что среди людского племени противоречий меньше, пусть вы и построили государства, воздвигли границы и принялись говорить на разных языках. У райкумари больше общего с любой авитанкой, — Адиш невольно кривится на этих словах, как будто пожевала ивовую кору, — чем у ките-охия — с тануки-охия, пусть и люди изображают нас, точно радующихся друг другу братьев. Это ошибочно. Перед глазами против воли встаёт скромная могилка. Мраморная лисица с грустными глазами свернула хвост у лап и смотрела в глубину леса, тоскуя, как будто понимала, что умерла и что больше не сорвётся с местам, не помчится стремглав под сень деревьев и не скроется среди них. Разнотравье больше не будет хлестать по бокам, запахи не вскружат голову, кролик не попадётся под упругие лапы, а снег не осядет на шерсти. Так и замерла лисица, села на месте, ведь теперь ей некуда и незачем бежать. Кажется, Адиш понимает смысл слов ките-охия больше. Кажется, для додани «такие» означают значительно больше, чем для человека, а смерть анта-ро — подлинная трагедия. Адиш сжимает поводья крепче, и лошадь недовольно сопит. — Скорее уж с чхамакаткой. Куаванная династия связана с чхамакатской, и на особо значимые поводы на Огненный Остров дальние родственники из-за моря наведывались охотно. Особенно Эрби Ифаши Захра-анкита, какой Адиш безмерно восхищалась и на какую мечтала быть похожа, пусть даже первой служительнице Ананты Всематери не то чтобы слишком разрешалось покидать Мадир-Махаан-Парвай. Адиш даже назвали в честь одной из величайших анкит иноземным именем. — Так ли велика разница между чхамакаткой и авитанкой? — изумляется ките-охия. За такие слова парой веков пораньше её бы наверняка повесили, если не казнили с особой жестокостью. А в некоторых местах и до сих пор… — Ките-охия знает многое, но не всё. И понимает тоже не всё, — вздыхает тяжело Адиш. — У нас с Авитанской империей совместная история богата на пропитанные кровью страницы, хоть и не настолько безнадёжно, как у Авитании с Шазалом. В такие политические тонкости я сейчас точно не хотела бы лезть, если ките-охия позволит, поскольку знаю ситуацию между ними только со стороны. Не мне судить, не мне вмешиваться. — Я уважаю этот выбор. — В мире людей тоже существуют… более и менее похожие народы. Так, Митат-Куаванн родственен тем же Чхамакате и Хинии, хоть и не только им одним, а Авитания — прямая наследница Великой Империи Ур, что роднит её и с Шазалом, и с доброй дюжиной северянских континентальных княжеств, и с новоявленным Великим Северным Царством. — Кому-то в амбициях не откажешь! — смеётся лиса. — Таковы уж эти шаасаки. По одному взгляду Адиш понимает, что стоит уточнить: — Шаасак — это изначально чхамакатский термин, который вошёл в куаваннский язык. Он означает правителя из тех иноземцев, которые не входят в Святые Семьи. Это не самое уничижительное слово для иноземца, но не настолько достойное, чтобы им гордиться и особо подчёркивать в речи. Того самого Регина-шаасака Адиш видела только мельком со спины, единожды, но тогда ей едва минул пятый год, так что его лица, лица господина Великого Северного Царства, она не может вспомнить при всём желании. Кажется, тогда он, явившийся не с разорительной войной по своему обыкновению (ему бы боком вышло), а для налаживания связей, стоял перед Повелителем на коленях, а его советник, мужчина с неожиданно добрыми глазами, переводил с куаваннского на общее северное наречие. Адиш тогда затаилась за шторой, не дышала, и никто не заметил её невольного любопытства. Договориться удалось только на торговлю. Ничего особенного, даже без клятвенных обещаний взаимных ненападений: Митат-Куаванн никогда не славился потрясающей миролюбивостью, а Регин-шаасак, судя по рассказам учителей, самолично пролил столько крови непокорных народов, что хватило бы на новое море. Не то его так боялись, не то презирали, но от факта не уйдёшь: считаться с такой силой стоит. Хотя бы из вежливости. А кто-то шептался даже в последнее время при дворе, едва шевеля губами, что Регин-шаасак посмел отправиться на сватовство к Эрби-анките. — Мне ещё многое предстоить узнать! — не разочарование, не злость на саму себя за недостаток знания, но завороженность звенит в голосе лисы. — Расскажет ли райкумари мне когда-нибудь про именные приставки для иностранцев? — Непременно. А поведает ли ките-охия свои легенды? — Обязательно! — улыбка лисицы становится только шире. Дорога до Лонгао-гусуку оказывается необычайно спокойной.